Жанр: Триллер
Несущая огонь
...Миссис Герни призналась,
что она теперь каждый День ходит пешком в центр и обратно, хотя
на круг это две мили. Раньше она всегда ездила автобусом, да и как
иначе, когда остановка напротив дома.
Один раз - жутко болели мышцы ног - она изменила принципу, решив
подъехать на автобусе, и так извелась, что сошла через остановку. Ей
вторили другие женщины. И все, как бы ни ныли натруженные мышцы, молились
на Энди Макти.
Третье контрольное взвешивание миссис Герни показало сто двадцать
килограммов; к концу шестинедельного курса она весила сто двенадцать.
Муж не верил своим глазам, тем более, что до сих пор ее увлечение диетами
и всякими новомодными штучками было пустой тратой времени. Он испугался,
что у нее рак, и погнал к врачу. Он не верил, что можно естественным
образом похудеть за шесть недель на тридцать восемь килограммов.
Она показала ему исколотые пальцы с мозолями на подушечках от
бесконечного ушивания своих вещей. А потом заключила мужа в объятия
(едва не сломав ему хребет) и всплакнула у него на плече.
Обычно его питомицы объявлялись рано или поздно, как объявлялись
хотя бы раз его лучшие выпускники, - один сказать спасибо, другой похвастаться
успехами, а по сути, дать понять: вот, ученик превзошел учителя...
что, кстати, происходит в жизни сплошь и рядом, полагал Энди,
хотя каждый из них считал свой случай исключительным.
Миссис Герни объявилась первая. Она зашла проведать его и поблагодарить
- за каких-нибудь десять дней до того, как Энди кожей почувствовал
слежку за собой. А в конце месяца они с Чарли уже скрылись в
Нью-Йорке.
Миссис Герни по-прежнему была толстой, лишь тот, кто видел ее раньше,
отметил бы разительную перемену - так выглядит в журналах рекламные
снимки: до и после эксперимента. В тот свой последний приход она
весила девяносто шесть килограммов. Но не это главное. Главное, что
она худела каждую неделю на три килограмма, плюс-минус килограмм, а
дальше будет худеть по убывающей, пока не остановится на шестидесяти
пяти, плюс-минус пять килограммов. И никаких последствий в виде бурной
декомпрессии или устойчивого отвращения к еде, что может приводить к
потере аппетита на нервной почве. Энди хотел подзаработать на своих
подопечных, но не такой ценой.
- Вы творите чудеса, вас надо объявить национальным достоянием, -
воскликнула миссис Герни в конце своего рассказа о том, что она стала
находить с детьми общий язык и ее отношения с мужем налаживаются. Энди
с улыбкой поблагодарил ее на добром слове; сейчас же, лежа в темноте
поверх покрывала и начиная задремывать, он подумал о том, что этим,
собственно, все и кончилось: его и Чарли объявили национальным достоянием.
И все-таки дар - это не так уж плохо. Если ты можешь помочь такой
вот миссис Герни.
Он слабо улыбнулся.
И с этой улыбкой заснул.
Прежде чем осознать, что он проснулся, Энди, по-видимому, пролежал
без сна довольно долго. В такой темноте граница между сном и явью
практически стиралась. Несколько лет назад он прочел об одном эксперименте:
обезьян поместили в среду, которая подавляла все их чувства.
Животные обезумели. Теперь он понимал почему. Он не имел ни малейшего
представления о том, сколько он проспал, никаких реальных ощущений,
кроме...
- О боже!
Едва он сел, как две иглы вонзились в мозг. Он зажал голову обеими
руками и стал ее баюкать; мало-помалу боль не то чтобы унялась, но
стала терпимой.
Никаких реальных ощущений, кроме этой чертовой головной боли. Наверно,
шею вывернул, подумал он. Или...
О-о-о. Нет. Эта боль ему слишком хорошо знакома. Такое у него бывает
после посыла - не самого мощного, но выше среднего... посильней,
чем те, что он давал толстухам или робким служащим, и чуть слабее тех,
что испытали на себе те двое возле придорожной закусочной.
Он схватился руками за лицо и все ощупал, от лба до подбородка. И
не обнаружил точек с пониженной чувствительностью. Он раздвинул губы в
улыбке, и уголки рта послушно поднялись вверх, как им и полагалось.
Сейчас бы свет - посмотреть в зеркало, не появились ли в глазах характерные
красные прожилки... Дал посыл? Подтолкнул? Не смеши. Кого ты
мог подтолкнуть? Некого, разве только...
На мгновение у него перехватило дыхание. Он и раньше подумывал об
этом, но так и не отважился. Если перегрузить электросеть, может кончиться
замыканием. Попробуй решись на такое.
Таблетка, мелькнуло в голове. Прошли все сроки, дайте мне таблетку,
дайте, слышите. Таблетка все поставит на свои места.
Мысль-то мелькнула, но желание при этом не возникло. Отсутствовал
эмоциональный накал. С подобной невозмутимостью он мог попросить соседа
за столом передать ему масло. А главное - он отлично себя чувствовал...
если отвлечься от головной боли. В том-то и дело, что от нее
нетрудно было отвлечься; его прихватывало и посильнее - ну, скажем, в
аэропорту Олбани. В сравнении с той болью эта - детские игрушки. Я сам
себя подтолкнул, оторопело подумал он.
Впервые в жизни он понял, что должна была испытывать Чарли, ибо
только сейчас впервые в жизни, его испугал собственный психический
дар. Впервые он понял, как мало он во всем этом понимает. Почему дар
пропал? Неизвестно. Почему вернулся? Тоже неизвестно. Связано ли это с
его безумным страхом, вызванным темнотой? Или с внезапным ощущением,
что Чарли в опасности (где-то в подсознании помаячил образ одноглазого
пирата, явившегося ему во сне, помаячил и растаял), и отвращением к
себе, из-за того, что забыл о дочери? Или с тем, что он ударился головой,
упав в темноте?
Неизвестно. Одно ему было ясно - он сам себя подтолкнул.
МОЗГ - ЭТА ТА СИЛА, КОТОРАЯ МОЖЕТ СДВИНУТЬ МИР.
Вдруг ему пришло в голову: стоило ли ограничивать себя обработкой
мелких служащих и растолстевших дам, когда он один мог бы заменить
собой наркологический центр? От этого ошеломительного предположения у
него побежали мурашки по спине. Он уснул с мыслью - не так уж плох
дар, который может спасти несчастную миссис Герни. А если он может
спасти всех нарко- манов в Нью-Йорке? Ничего себе размах, а?
- Бог мой, - прошептал он, - неужели я очистился?
Никакой потребности в торазине. Мысль о голубой таблетке на
блюдечке не вызывала эмоций.
- Чист, - ответил он себе.
Второй вопрос: способен ли он и дальше оставаться чистым?
И тут на него обрушился целый град вопросов. Может ли он выяснить,
что происходит с Чарли? Он дал себе посыл во сне - своего рода
самогипноз. Но сможет ли он дать посыл другим наяву? Например, этому
Пиншо с его вечной гаденькой улыбочкой? Пиншо наверняка знает все о
Чарли. Можно ли заставить его рассказать? И сможет ли он все-таки
выбраться отсюда вместе с дочерью? Есть ли хоть какой-нибудь шанс?
А если выберутся, что дальше? Только не ударяться в бега.
Отбегались, хватит. Надо искать пристанище.
Впервые за многие месяцы он был возбужден, полон надежд. Он строил
планы, принимал решения, отвергал, задавал вопросы. Впервые за многие
месяцы он был в ладу со своей головой, чувствовал себя жизнеспособным,
бодрым, готовым к действиям. Главное, суметь обвести их вокруг пальца
- пусть думают, что он по-прежнему одурманен наркотиками и что к нему
не вернулся дар внушения; если ему это удастся, может появиться шанс
на контригру... какой-то шанс.
Возбужденный, он снова и снова прокручивал все это в голове, когда
свет вдруг зажегся. В соседней комнате из телевизора мутным потоком
полилось привычное: Иисус-позаботится-о-вашей-душе-а-мы-о-вашем-банковском-счете.
ГЛАЗ, ЭЛЕКТРОННЫЙ ГЛАЗ! ОНИ УЖЕ НАБЛЮДАЮТ ЗА ТОБОЙ ИЛИ ВОТ-ВОТ НАЧНУТ...
ПОМНИ ОБ ЭТОМ!
И тут открылось как на ладони: сколько же дней, возможно недель,
ему предстоит ловчить, чтобы поймать свой шанс, и ведь скорее всего на
чем-нибудь он да погорит. Настроение сразу упало... но, однако же, не
возникло желания проглотить спасительную таблетку, и это помогло ему
овладеть собой.
Он подумал о Чарли, и это тоже помогло.
Он сполз с кровати и расслабленной походкой направился в гостиную.
- Что случилось? - закричал он. - Я испугался! Где мое лекарство?
Эй, дайте мне мое лекарство!
Он обмяк перед телевизором и тупо уставился на экран.
Но под этой маской тупости мозг - сила, которая может сдвинуть
мир, - лихорадочно искал пути к спасению.
Как ее отец, проснувшись в темноте, не вспомнит толком свой сон,
так Чарли Макги не сумеет потом восстановить в памяти детали своего
долгого разговора с Джоном Рэйнбердом, лишь наиболее яркие моменты.
Она так и не поймет, почему выложила во всех подробностях, как попала
сюда, почему призналась, как ей тоскливо одной, без папы, и страшно,
что ее обманом снова заставят что-нибудь поджигать.
Во-первых, конечно, темнота - а также уверенность, что о ни не
подслушивают. Во-вторых, Джон... сколько он в своей жизни натерпелся и
как, бедняжка, боится темноты, после того как эти конговцы продержали
его в ужасной яме. Он, наверное, об этой яме думал, когда спросил отсутствующим
голосом, за что ее сюда упрятали, и она начала рассказывать,
желая отвлечь его. Ну а дальше - больше. То, что она держала за
семью печатями, выплескивалось все быстрее и быстрее, в сплошном сумбуре.
Раз или два она заплакала, и он неуклюже обнимал ее. Хороший он
все-таки... даже в чем-то похож на папу.
- Ой, ведь если они поймут, что тебе все про нас известно, - неожиданно
всполошилась Чарли, - они тебя тоже могут запереть. Зря я рассказывала.
- Запрут, как пить дать, - беззаботно сказал Джон. - Знаешь, подружка,
какой у меня допуск? "D". Дальше политуры для мебели меня не
допускают. - Он рассмеялся. - Ничего, если не проболтаешься, я думаю,
все обойдется.
- Я-то не проболтаюсь, - поспешила его заверить Чарли. Она была
обеспокоена тем, что, если проболтается Джон, они на него насядут и
сделают орудием против нее. - Жутко пить хочется. В холодильнике есть
вода со льдом. Хочешь?
- Не бросай меня! - тут же откликнулся он.
- Ну давай пойдем вместе. Будем держаться за руки. Он как будто задумался.
- Ладно.
Осторожно переставляя ноги, держась друг за дружку, они пробрались
в кухню.
- Ты уж, подружка, не сболтни чего. Особенно про это. Что такой
здоровяк боится темноты. А то такой гогот подымется - меня отсюда ветром
выдует.
- Не подымется, если ты им расскажешь про...
- Может, и нет. Все может быть. - Он хмыкнул. - Только, по мне,
лучше бы им не знать. Мне тебя, подружка, сам бог послал.
От его слов у нее на глазах снова навернулись слезы. Наконец добрались
до холодильника, она нащупала рукой кувшин. Лед давно растаял, и
все равно пить было приятно. Что я там наболтала, испуганно думала
Чарли. Кажется... все. Даже такое, о чем уж никак не хочется говорить,
- про ферму Мэндерсов, например. Хокстеттер и эти люди, они-то про нее
все знают, ну и пусть. Но Джон... теперь он тоже знает, - что он о ней
подумает?
И все же рассказала. Каждый раз его слова почему-то попадали в самое
больное место, и - она рассказывала... и плакала. Она ждала
встречных вопросов, вытягивания подробностей, осуждения, а вместо этого
встретила понимание и молчаливое участие. Не потому ли он сумел понять,
через какой ад она прошла, что сам побывал в аду?
- На, попей, - предложила она.
- Спасибо. - Он сделал несколько глотков и вернул ей кувшин. - Спасибо
тебе. Она поставила кувшин в холодильник.
- Пошли обратно, - сказал он. - Когда же, наконец, дадут свет? -
Скорей бы уж. Сколько они уже здесь вдвоем? Часов семь, прикинул он,
не меньше. Скорей бы выбраться отсюда и все хорошенько обмозговать.
Нет, не то, о чем она ему сегодня рассказала, тут для него не было ничего
нового, - а план дальнейших действий.
- Дадут, дадут, - успокаивала его Чарли. С теми же предосторожностями
они проделали обратный путь и уселись на кушетке.
- Они тебе ничего не говорили про твоего?
- Только, что он живой-здоровый, - ответила она.
- А что если я попробую пробраться к нему? - сказал Рэйнберд так,
будто его только что осенило.
- А ты можешь? Правда, можешь?
- А что, поменяюсь с Герби отсеками... Увижу, как он там.
Скажу, что ты в норме. Нет, сказать не получится... я ему лучше записку
или что-нибудь такое.
- Ты что, это ведь опасно!
- Ну, это если часто. А разок можно - я ведь твой должник. Надо
глянуть, что с ним.
Она бросилась к нему на шею и расцеловала. Рэйнберд прижал ее к себе.
По-своему он любил ее, сейчас больше, чем когда-либо. Сейчас она
принадлежала ему, а он, хотелось верить, ей. До поры до времени.
Они сидели, почти не разговаривая, и Чарли задремала. Но тут он
сказал такое, от чего она мгновенно проснулась, как от ушата холодной
воды:
- Ну и зажги ты им, если можешь, какую-нибудь дерьмовую кучку,
пусть подавятся.
Чарли на секунду потеряла дар речи.
- Я же тебе объясняла, - сказала она. - Это все равно что... выпустить
из клетки дикого зверя. Я ведь обещала больше так не делать. Этот
солдат в аэропорту... и эти люди на ферме... я убила их... я их сожгла!
- Кровь бросилась ей в лицо, она опять была готова расплакаться.
- Ты, я так понял, защищалась.
- Ну и что. Все равно я...
- И к тому же спасала жизнь своему отцу, разве нет? Молчит. Но до
него докатилась волна ее горестного замешательства. Он поторопился
прервать паузу, пока она не сообразила, что и ее отец тоже мог погибнуть
в том пожаре.
- А твой Хокстеттер... видел я его. В войну я на таких насмотрелся.
Дерьмо высшей пробы. Все равно он тебя обломает - что так, что эдак.
- Вот и я боюсь, - тихо призналась она.
- Этот тип тебе еще вставит горящий фитиль в зад! Чарли громко захихикала,
хотя и смутилась; по ее смеху всегда можно было определить
степень дозволенности шутки. Отсмеявшись, она заявила:
- Все равно я ничего не буду поджигать. Я дала себе слово. Это нехорошо,
и я не буду.
Пожалуй, достаточно. Пора остановиться. Можно, конечно, и дальше
ехать на интуиции, но он уже побаивался. Сказывалась усталость. Подобрать
ключи к этой девочке не легче, чем открыть самый надежный сейф.
Ехать-то дальше можно, но ежели по дороге споткнешься - пиши пропало.
- Все, молчу. Наверно, ты права.
- А ты, правда, сможешь увидеться с папой?
- Постараюсь, подружка.
- Мне тебя даже жалко, Джон. Вон сколько ты тут со мной просидел.
Но, знаешь, я так рада...
- Чего там.
Они поговорили о том о сем, Чарли пристроилась у него на руке. Она
задремывала - было уже очень поздно, - и когда минут через сорок дали
свет, она крепко спала. Поерзав оттого, что свет бил ей прямо в глаза,
она ткнулась ему под мышку. Он в задумчивости смотрел на тонкий стебелек
шеи, на изящную головку. В столь хрупкой оболочке такая сила? Возможно
ли? Разум отказывается верить, но сердце подсказывало, что это
так. Странное и какое-то головокружительное чувство раздвоенности. Если
верить сердцу, в этой девочке таилось такое, что никому и не снилось,
ну разве только этому безумцу Уэнлессу.
Он перенес ее на кровать и уложил под одеяло. Когда он укрывал ее,
она забормотала сквозь сон. Он не удержался и поцеловал ее.
- Спокойной ночи, подружка.
- Спокойной ночи, папочка, - сказала она сонным голосом. После чего
перевернулась на другой бок и затихла.
Он постоял над ней еще немного, а затем вышел в гостиную. Десятью
минутами позже сюда ворвался сам Хокстеттер.
- Генераторы отказали, - выпалил он. - Гроза. Чертовы замки, все
заклинило. Как она тут...
- Не орать, - прошипел Рэйнберд. Он схватил Хокстеттера своими ручищами
за отвороты рабочего халата и рывком притянул к себе, нос к носу.
- И если вы еще хоть раз при ней узнаете меня, если вы еще хоть
раз забудете, что я простой уборщик, я вас убью и сделаю из вас рагу
для кошек.
Хокстеттер издавал нечленораздельные звуки. Он давился слюной.
- Вы меня поняли? Убью. - Рэйнберд дважды встряхнул его.
- По-по-понял.
- Тогда вперед, - сказал Рэйнберд и вытолкал Хокстеттера на котором
лица не было, в коридор.
Он в последний раз обернулся, а затем выкатил свою тележку и закрыл
дверь; замок сработал автоматически. А Чарли спала себе безмятежно,
как не спала уже много месяцев. А может быть, и лет.
МАЛЕНЬКИЕ КОСТРЫ, БОЛЬШОЙ БРАТ
Небывалая гроза прошла. И время прошло - три недели. Затяжное влажное
лето продолжало властвовать над восточной Виргинией, но уже распахнули
свои двери школы, и грузноватонеуклюжие желтые школьные автобусы
засновали взад-вперед по ухоженным дорогам вокруг Лонгмонта. В не
таком уж далеком Вашингтоне, округ Колумбия, брал разгон очередной гон
законоверчения, сплетен и инсинуаций в привычной атмосфере показухи,
порожденной национальным телевидением, системой продуманной утечки информации
и густым туманом, который умеют напускать твердолобые.
Все эти перемены не отразились на жизни двух особняков, построенных
до гражданской войны, с их кондиционированными комнатами и различными
службами в нижних этажах. Кое-что общее, впрочем, было: Чарли Макги
тоже начала учиться. Идея принадлежала Хокстетеру, но если б не Джон
Рэйнберд, Чарли ни за что бы не согласилась.
- Хуже не будет, - сказал он. - Разве это дело, чтобы такая умница
отстала от своих однолеток. Да если б мне, черт возьми... извини, Чарли...
если б мне дали настоящее образование, а не восемь классов...
Драил бы я сейчас полы, как же. И потом, как-никак отвлечешься.
И она сделала это - ради Джона. Явились учителя: молоденький преподаватель
английского языка, пожилая математичка, средних лет француженка
в очках, мужчина в инвалидной коляске, преподававший естественные
науки. Она их добросовестно слушала и, кажется, неплохо успевала...
но все это ради Джона.
Джон трижды рисковал своим местом, передавая записки ее отцу, и,
чувствуя собственную вину, Чарли старалась доставить Джону удовольствие.
Он и ей передавал известия об отце: с ним все в порядке, он рад,
что и с Чарли тоже, и еще - он участвует в серии тестов. Это ее огорчило,
но она уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, по крайней
мере отчасти, - то, что нехорошо для нее, может быть хорошо для отца.
А что хорошо для нее, начинала думать она, лучше всего знает Джон. Его
бесхитростная, несколько забавная манера говорить (не успевает извиниться,
как уже опять выругался - вот умора) действовала на нее безотказно.
После того разговора он больше не советовал ей что-либо поджигать,
ни разу за десять дней. На подобные темы они теперь говорили шепотом,
на кухне, где, сказал он, нет "жучков". Но вот однажды он спросил:
- Ну что, Чарли, ты больше не думала насчет их предложения? - По ее
просьбе он отставил "подружку" и стал звать ее по имени.
Ее охватил озноб. После событий на ферме Мэндерсов от одной мысли о
поджоге ее начинало колотить. Она вся напрягалась, руки леденели; в
докладных Хокстеттера это называлось "умеренной фобией".
- Я уже говорила, - ответила она. - Я не могу. И не буду.
- Не могу и не буду - разные вещи, - возразил Джон. Он мыл пол -
очень медленно, чтобы не прекращать разговора. Пошваркивала швабра. Он
говорил, почти не шевеля тубами, будто каторжник под носом у охранника.
Чарли молчала.
- Есть кое-какие соображения, - сказал он. - Но если не хочешь слушать,
если ты уже все решила, тогда молчу.
- Да нет, говори, - вежливо сказала Чарли, хотя предпочла бы, чтобы
он помолчал, а еще лучше вообще не думал об этом, - только зря ее мучает.
Но ведь Джон столько для нее сделал... и ей так не хотелось обидеть
его. Она нуждалась в друге.
- Понимаешь, тогда, на ферме, они не приняли мер предосторожности,
- начал Рэйнберд, - и узнали, чем это пахнет. Зато теперь семь раз отмерят.
В самом деле, не устроят же они тесты в комнате, где полно бумаги
и тряпок, пропитанных бензином?
- Но ведь... Он остановил ее жестом.
- Подожди, выслушай сначала.
- Слушаю.
- Они знают, что такой - э-э - такой пожарище ты устроила один раз.
А тут им нужен маленький костер, Чарли. В этом вся штука. Костерок. А
если что и случится - да нет, исключено, ты просто сама не знаешь, что
способна теперь лучше владеть собой... ну даже, допустим, что-нибудь
случилось... кто будет виноват, а? Ты, что ли? После того как тебе
полгода выкручивали руки эти подонки. Тьфу ты. Извини, пожалуйста.
Как ни жутковато все это звучало, она прыснула в ладошку при виде
его вытянувшейся физиономии. Джон тоже улыбнулся и беспомощно пожал
плечами.
- И еще я подумал вот о чем: чтобы научиться себя контролировать,
нужно тренироваться и еще раз тренироваться.
- Не надо мне ничего контролировать, я лучше совсем не буду это делать.
- Как знать, как знать, - не сдавался Джон. Он поставил швабру в
угол, отжал тряпку и вылил мыльную воду в раковину.
В ведро полилась чистая вода. - А вдруг тебя поймают врасплох?
- Ничего меня не поймают.
- Или у тебя подскочит температура. От гриппа или крупозного воспаления
легких или, не знаю, какой-нибудь инфекции. - Это была одна из
немногих толковых мыслей Хокстеттера. - Тебе аппендикс вырезали?
- Не-е-ет...
Джон принялся начисто вытирать пол.
- Моему брату вырезали, только сначала у него там все нагноилось,
так что он чуть концы не отдал. Мы ведь жили в резервации, и белым было
наплевать, живые мы или подохли. У брата была температура чуть не
105 по Фаренгейту, он уже ничего не соображал, ругался по-черному и
разговаривал не поймешь с кем. Принял нашего отца за ангела смерти,
который пришел, чтобы его унести, - представляешь, схватил нож со стола
- и на родного отца... Разве я тебе не рассказывал?
- Не-ет, - прошептала Чарли, но уже не из страха быть услышанной, а
от ужаса. - Хотел зарезать?
- Зарезать, - подтвердил Джон, еще раз выжимая тряпку. - Но, конечно,
он не отвечал за свои действия. Это все высокая температура. Когда
человек в бреду, он может что угодно сказать или сделать. Что угодно.
У Чарли все внутри похолодело. Ни о чем таком она не знала раньше.
- Если же ты научишься контролировать этот свой пиро... как его
там...
- Как я смогу его контролировать, если я буду в бреду?
- Тут ты, Чарли, ошибаешься. - Рэйнберд обратился к метафоре Уэнлесса,
той самой, которая год назад покоробила Кэпа. - Это как научишься
ходить в уборную. Когда научишься, как бы ни хотелось, - все
равно дотерпишь. У больных в бреду вся постель бывает мокрая от пота,
но чтобы обмочиться - такое случается редко.
Правда, на этот счет Хокстеттер был несколько иного мнения, ну да
чего уж там...
- Я что хотел сказать, стоит тебе поставить это дело под контроль,
и тебе не о чем волноваться. Черт заперт в коробочку. Но сначала нужно
тренироваться и еще раз тренироваться. Как ты училась завязывать шнурки
или выводить буквы в детском саду.
- Но я... я не хочу ничего поджигать! И не буду! Не буду!
- Ну вот, все из-за меня, - расстроился Джон. - Разве я думал...
Прости, Чарли. В следующий раз прикушу свой длинный язык.
Но в следующий раз она сама завела разговор. Это произошло спустя
три или четыре дня, она успела хорошенько обдумать его построения...
и, похоже, нашла в них один изъян.
- Они от меня не отстанут, - сказала она. - Будут требовать, чтобы
я еще зажигала, и еще, и еще. Если бы ты знал, как они за нами гонялись!
Они не отвяжутся) Сначала, скажут, маленький костер, потом больше,
потом еще больше, потом... Я боюсь... боюсь!
Воистину, он не переставал ею восхищаться. Интуиция и природный ум
были у нее отточены до совершенства. Интересно, что сказал бы Хокстеттер,
узнай он, что Чарли Макги в двух словах сформулировала их тщательно
разработанный сверхсекретный план. Все их отчеты, посвященные
Чарли, поднимали вопрос о том, что пирокинез был лишь одним, пускай
главным ее псионическим даром, - к числу прочих Рэйнберд относил интуицию.
Ее отец несколько раз повторил, что Чарли знала о приближении
агентов - Эла Стейновица и прочих - к ферме Мэндерсов, знала задолго
до того, как их увидела. Есть от чего хвост прижать. Если в один прекрасный
день ее интуиция обратится на его, Джона, личность... говорят,
никакой ад не сравнится с оскорбленной женщиной, а Чарли, обладай она
хоть половиной тех способностей, которые он в ней подозревал, вполне
способна устроить ад, во всяком случае его точную копию. И тогда ему
станет очень жарко. Что ж, это добавляло остроты в его будни - что-то
в последнее время они пресноваты.
- Чарли, - ободряюще сказал он, - ты ведь не будешь это делать задаром.
Она озадаченно смотрела на него. Джон вздохнул.
- Не знаю даже, как объяснить, - сказал он. - Привязался я к тебе,
вот что. Ты мне вроде дочки. Как подумаю, что они тебя держат в этой
клетке, к отцу не пускают, не разрешают гулять, играть, как другим девочкам...
меня аж зло берет.
Она слегка поежилась, увидев, как сверкнул его здоровый глаз.
- Ты можешь многого добиться, если согласишься иметь с ними дело.
Тебе останется только время от времени дергать за ниточки.
- Ниточки... - повторила Чарли, заинтригованная.
- Именно! Они еще разрешат тебе на солнышке погреться, вот увидишь.
Может, и в Лонгмонт свозят купить чего-нибудь.
Переберешься из этой поганой клетки в нормальный дом. Поиграешь с
другими ребятами. Увидишь...
- Папу?
- Ну конечно.
Конечно - нет, ибо стоит им увидеться и сопоставить информацию, как
добрый дядя уборщик окажется слишком добрым, чтобы поверить в неподдельность
его доброты. Рэйнберд не передал Энди Макти ни единой записки.
Хокстеттер посчитал, что игра не стоит свеч, и хотя его соображения
Рэйнберд обычно в грош не ставил, на этот раз пришлось согласиться.
Одно дело заморочить восьмилетней девочке голову сказками про то,
что на кухне нет "жучков" и можно шепотом говорить на любые темы, и
другое - потчевать этими сказками ее отца, путь даже смурного от наркотиков.
Может статься, не настольк
...Закладка в соц.сетях
