Жанр: Триллер
Несущая огонь
...е
хотелось его увидеть, да она каждую минуту думала о нем, тосковала,
мечтала оказаться под защитой его надежных рук. Хокстеттер смотрел,
как она плачет, и в его взгляде не было ни теплоты, ни симпатии, ни
даже сожаления. Зато было другое - расчет. О, как она его ненавидела!
С тех пор прошло три недели. Она упрямо молчала о своем желании повидаться
с отцом, хотя Хокстеттер без конца заводил одну пластинку:
про то, как ее папе одиноко, и что он разрешает ей поджигать, и - это
добило Чарли - что она папу, наверное, больше не любит... так он сказал
Хокстеттеру.
Она вспоминала все это, глядя на свое бледное личико в зеркале и
прислушиваясь к ровному гудению пылесоса. Когда Джон покончит с ковром,
он перестелет белье. Потом вытрет пыль. Потом уйдет. Лучше бы он
не уходил - ей вдруг так захотелось услышать его голос!
Раньше она отсиживалась в ванной до его ухода; был случай, когда он
выключил пылесос, постучал к ней в дверь и обеспокоено спросил:
- Подружка? Ты как там? Может, тебе плохо, а? В его голосе было
столько доброты - простой, безыскусной, от которой ее здесь давно отучили,
- что она с большим трудом придала своему голосу твердость, ибо
в горле уже стоял комок:
- Нет... все хорошо.
Пока она гадала, пойдет ли он дальше, попытается ли влезть к ней в
душу, как это делали другие, он отошел от двери и снова включил свой
пылесос. Она даже была немного разочарована.
В другой раз она вышла из ванной комнаты, когда Джон мыл пол, и тут
он сказал, не подымая головы: - Осторожно, пол мокрый. Смотри не расшибись.
Всего несколько слов, но как они ее растрогали - его заботливость,
грубоватая, без затей, шла не от ума - от сердца.
В последнее время она все чаще выходила из своего укрытия, чтобы
понаблюдать за ним. Понаблюдать... и послушать. Изредка он спрашивал
ее о чем-нибудь, но его вопросы не таили в себе угрозы. И все-таки она
предпочитала не отвечать - принцип есть принцип. Однако Джона это не
смущало. Он себе продолжал говорить. Об успехах в кегельбане, о своей
собаке, о сломавшемся телевизоре, который ему теперь долго не починить,
потому что даже маленькая трубочка стоит бешеные деньги.
Он, должно быть, совсем одинокий. За такого некрасивого кто замуж
пойдет? Она любила слушать его - это был ее тайный выход во внешний
мир. Его низкий с распевом голос звучал убаюкивающе. Ни одной резкой
или требовательной ноты, не то что у Хокстеттера. Не хочешь - не отвечай.
Она поднялась с сиденья, подошла к двери... и тут погас свет. Она
остановилась в недоумении, напрягая слух. Не иначе какая-то уловка.
Пылесос прощально взвыл, и сразу раздался голос Джона: - Что за чертовщина?
Свет зажегся. Но Чарли не трогалась с места. Опять загудел пылесос.
Послышались приближающиеся шаги и голос Джона:
- У тебя там тоже гас свет?
- Да.
- Гроза, видать.
- Гроза?
- Все небо обложило, когда я шел на работу. Здоровенные такие тучи.
В с е н е б о о б л о ж и л о. Там, на воле. Вот бы сейчас на
волю, на тучи бы посмотреть. Втянуть носом воздух, какой-то особенный
перед летней грозой. Парной, влажный. И все вокруг та...
Опять погас свет.
Пылесос отгудел свое. Тьма была кромешная. Единственной реальностью
для Чарли служила дверь, найденная на ощупь. Чарли собиралась с мыслями,
трогая верхнюю губу кончиком языка.
- Подружка?
Она не отвечала. Уловка? Он сказал - гроза. И она поверила. Она верила
Джону. Удивительное, неслыханное дело: после всего, что произошло,
она еще могла кому-то верить.
- П о д р у ж к а?
На этот раз в его голосе звучал... испуг.
Как будто ее собственный страх перед темнотой, едва успевший заявить
о себе, отозвался в нем с удвоенной силой.
- Что случилось, Джон?
Она открыла дверь и выставила перед собой руки. Она еще не рискнула
шагнуть вперед, боясь споткнуться о пылесос.
- Да что же это? - Сейчас в его голосе зазвенели панические нотки.
Ей стало не по себе. - Почему нет света?
- Погас, - объяснила она. - Вы говорили... гроза...
- Я не могу в темноте. - Тут был и ужас, и наивная попытка самооправдания.
- Тебе это не понять. Но я не могу... Мне надо выбраться...
- Она слышала, как он бросился наугад к выходу и вдруг упал с оглушительным
грохотом - по-видимому, опрокинул кофейный столик. Раздался
жалобный вопль, от которого ей еще больше стало не по себе.
- Джон? Джон! Вы не ушиблись?
- Мне надо выбраться! - закричал он. - Скажи им, чтобы они меня выпустили!
- Что с вами?
Долго не было никакого ответа. Затем она услышала сдавленные звуки
и поняла, что он плачет.
- Помоги мне!
Чарли в нерешительности стояла на пороге. Ее подозрительность уступила
место сочувствию, но не до конца - что-то ее по-прежнему настораживало.
- Помогите... кто-нибудь... - бормотал он, бормотал так тихо, словно
и не рассчитывал быть услышанным, тем более спасенным. Это решило
дело. Медленно, выставив перед собой руки, она двинулась на его голос.
Рэйнберд, услышав ее шаги, невольно усмехнулся - жестко, злорадно -
и тотчас прикрыл рот ладонью - на случай, если свет вдруг опять вспыхнет.
- Джон?
Стараясь изобразить в голосе неподдельную муку, он выдавил сквозь
усмешку:
- Прости, подружка. Просто я... Это темнота... я не могу в темноте.
После того как они держали меня в яме.
- Кто?
- Конговцы.
Она была уже совсем рядом. Он согнал с лица ухмылку, вживаясь в
роль. Страх. Тебе страшно, с тех пор как вьетконговцы посадили тебя
однажды в темную яму и держали там... а перед этим один из них снес
тебе пол-лица... и сейчас ты нуждаешься в друге.
Отчасти роль была невыдуманной. Оставалось лишь убедить девочку в
том, что его волнение - как бы не упустить счастливый случай - объясняется
ничем иным, как отчаянным страхом. И все-таки было страшно -
страшно завалить роль. В сравнении с этим выстрел ампулой оразина казался
детской забавой. Она ведь чует за версту. По лицу его градом катился
пот.
- Кто это - конговцы? - спросила она почти над ухом у Рэйнберда. Ее
рука скользнула по его лицу и тут же попала в тиски. Чарли охнула.
- Эй, не бойся, - прошептал он. - Я только...
- Вы... больно! Вы делаете мне больно.
Вот! Этого он и добивался. Судя по тону, она тоже боится, боится
темноты и его боится... но и тревожится за него. Пусть почувствует,
что он хватается за соломинку.
- Прости, подружка. - Он ослабил хватку, но руку не выпустил. - А
ты можешь... сесть рядом?
- Ну конечно.
Она почти неслышно уселась на пол, он же чуть не подпрыгнул от радости.
Кто-то - далеко-далеко - что-то кричал неизвестно кому.
- Выпустите нас! - завопил Рэйнберд. - Выпустите нас! Выпустите!
Эй, вы там, слышите!
- Ну что вы, что вы, - занервничала Чарли. - С нами все в порядке...
разве не так?
Его мозг, эта идеально отлаженная машина, заработал с невероятной
скоростью, сочиняя сценарий с заглядом на тричетыре реплики вперед,
чтобы обезопасить себя, но в то же время не запороть блестяще начатую
импровизацию. Больше всего сейчас его волновало, на сколько он может
рассчитывать, как долго продержится темнота. Он настраивал себя на
худший вариант. Что ж, он успел поддеть зубилом самый краешек. А там
уж как бог даст.
- Да вроде, - согласился он. Все из-за этой темени. Хоть бы одна
спичка, мать ее так... Ой, извини, подружка. С языка сорвалось.
- Ничего, - успокоила Чарли. - Папа тоже иногда выражается. Один
раз чинил в гараже мою коляску и ударил себя молотком по пальцу и тоже
сказал это... раз шесть, наверно.
И не только это. - Никогда еще она не бывала с Рэйнбердом столь
разговорчивой. - А они скоро откроют?
- Не раньше, чем врубят ток, - ответил он убитым голосом, хотя в
душе ликовал. - У них тут все двери, подружка, с электрическими замками.
Если вырубить ток, замок намертво защелкивается. Они, дьявол их...
они держат тебя в настоящей камере. С виду такая уютненькая квартирка,
а на самом деле тюрьма.
- Я знаю, - сказала она тихо. Он продолжал сжимать ее руку, но Чарли
уже не протестовала. - Только не надо громко. Я думаю, они подслушивают.
Они! Горячая волна торжества захлестнула Рэйнберда. Он и забыл,
когда в последний раз испытывал такое. Они. Сама сказала - они!
Чувствуя, как поддается броня, в которую заковалась Чарли Макги, он
бессознательно стиснул ее руку.
- О-ой!
- Прости, подружка, - сказал он, слегка разжимая пальцы. - Что
подслушивают, уж это точно. Только не сейчас, когда нет тока. Все, я
больше не могу... пусть меня выпустят! - Он весь дрожал.
- Кто это - конговцы?
- А ты не знаешь?.. Ну да, ты еще маленькая. Война, подружка. Война
во Вьетнаме. Вьетконговцы - они были плохие. Жили в джунглях. И носили
такие черные... Ну, вроде пижамы. Ты ведь знаешь про вьетнамскую войну?
Она знала... смутно.
- Наш патруль напоролся на засаду, - начал он. Это была правда, но
дальше дороги Рэйнберда и правды расходились. Стоило ли смущать девочку
такой деталью, что все они закосели - салаги накурились камбоджийской
марихуаны, а их лейтенантик, выпускник Вест-Пойнта, уже балансировавший
на грани безумия, вконец одурел от пейота, который он жевал не
переставая. Однажды Рэйнберд сам видел, как этот лейтенантик разрядил
обойму в живот беременной женщины и оттуда полетели куски шестимесячного
ребенка; позже лейтенантик объяснил им, что это называется "аборт
по-вестпойнтски". И вот их патрульная команда возвращалась на базу и
напоролась на засаду, только в засаде сидели свои же ребята, закосевшие
на порядок выше, так что четверых патрульных уложили на месте. Не
стоит, решил Рэйнберд, посвящать девочку в эти подробности, равно как
и в то, что мина, разукрасившая ему половину лица, была изготовлена в
Мэриленде.
- Спастись удалось шестерым, - продолжал он. - Мы рванули оттуда.
Через джунгли. И меня, видно, понесло не в ту сторону. В ту, не в
ту... В такой кретинской войне, когда даже нет линии фронта, кто знает,
где она, та сторона? Я отстал от своих. Все пытался отыскать знакомые
ориентиры, и вдруг - минное поле. Результат на лице.
- Бедненький, - сказала Чарли.
- Когда я очнулся, я уже был у них в руках, - продолжал Рэйнберд,
углубляясь в дебри легендарного острова под названием Чистый Вымысел.
На самом деле он пришел в сознание в сайгонском армейском госпитале -
с капельницей. - Они сказали, что не будут меня лечить, пока я не отвечу
на их вопросы.
ТЕПЕРЬ НЕ ТОРОПИСЬ. ДВА-ТРИ ПРАВИЛЬНЫХ ХОДА, И ПАРТИЯ ЗА ТОБОЙ.
Он возвысил голос, придав ему оттенок горечи и какой-то растерянности
перед людской жестокостью.
- Допросы, с утра до вечера допросы. Передвижение частей... развертывание
стрелковых подразделений... провиант... их интересовало все.
Они не давали мне передышки. Буквально тянули из меня жилы.
- А вы? - с горячностью спросила Чарли. Сердце у него радостно забилось.
- Я объяснял им, что ничего не знаю, что мне нечего сказать, что я
обыкновенный салага со скаткой за плечами, да просто бирка с номером.
А они не верят. А у меня все лицо... такая боль... я на коленях ползал,
просил дать мне морфия... потом, говорят... ответишь - будет морфий.
И в хороший госпиталь отправим, как ответишь.
Пришел черед Чарли стиснуть ему руку. Она вспомнила глаза Хокстеттера,
показывающего ей на металлический поднос, где высится горка деревянной
стружки. ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ТЕБЕ ОТВЕЧУ... ПОДОЖГИ ЭТО, И Я
СРАЗУ ОТВЕДУ ТЕБЯ К ОТЦУ. ТЫ МОЖЕШЬ УВИДЕТЬ ЕГО ХОТЬ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ.
Ее сердце заныло от жалости к этому человеку с израненным лицом, к
этому взрослому мужчине, который боялся темноты. Как она понимала все,
что ему довелось пережить. Ей была знакома эта боль. По лицу потекли
слезы - она беззвучно оплакивала его в темноте... его и немножко себя.
То были невыплаканные за пять месяцев слезы. В них смешались боль и
гнев - за Джона Рэйнберда, за отца, за маму, за себя. Эти слезы обжигали.
Она плакала беззвучно, но у Рэйнберда были не уши, а радары, и ему
опять пришлось подавить ухмылку. Что и говорить, ловко он поддел броню.
Есть простые замки, есть с секретом, но нет таких, к которым нельзя
было бы подобрать отмычку.
- Они мне так и не поверили. Они бросили меня в яму, а там темень
даже днем. Места - только повернуться, я ползал, натыкаясь на обрубки
корней... иногда сверху пробивалась полоска света. Кто-то подходил к
яме - комендант, что ли - все спрашивал: надумал отвечать на вопросы?
Он говорил, что я стал похож на дохлую рыбу. Что у меня гниет лицо,
что то же самое скоро будет с мозгом и тогда я сойду с ума и умру. Он
все спрашивал - не соскучился по солнышку? Я просил его... умолял...
матерью своей клялся, что ничего не знаю. А они - ржут. Потом закладывали
яму досками и землей присыпали. Живьем замуровывали. Темень была...
как сейчас...
Он задохнулся, и Чарли еще крепче стиснула его руку, давая понять,
что она рядом.
- В этой яме был еще лаз метра на два. Я залезал туда, чтобы... ну,
сама понимаешь. Вонь была такая - я думал, концы отдам, задохнусь от
запаха собственного дерь... - Он застонал. - Прости. Недетская это история.
- Ничего. Рассказывайте, если вам от этого легче. Он поколебался и
решил добавить последний штрих:
- Я просидел там пять месяцев, пока меня не обменяли.
- А что же вы ели?
- Они швыряли мне гнилой рис. Иногда пауков. Живых. Огромные такие
пауки - древесные, кажется. Я гонялся за ними впотьмах, убивал их и
ел.
- Фу, гадость какая!
- Они меня превратили в зверя, - сказал он и замолчал, тяжело переводя
дыхание. - Тебе тут, конечно, живется получше, подружка, но, в
сущности, это одно и то же. Мышеловка. Как думаешь, дадут они наконец
свет?
Она долго не отвечала, и у него екнуло сердце - не перегнул ли он
палку. Затем Чарли сказала:
- Неважно. Главное, мы вместе.
- Это точно, - согласился он и вдруг словно спохватился: - Ты ведь
не скажешь им ничего, правда? За такие разговорчики они меня вышвырнут
в два счета. А я держусь за работу. С таким лицом хорошую работу найти
непросто.
- Не скажу.
Еще немножко подалась броня. Теперь у них был общий секрет.
Он обнимал ее.
Он пытался представить, как обеими руками сожмет эту шейку. Вот
главная его цель, остальное мура - эти их тесты и прочие игрушки.
Она... а там, глядишь, и он сам. Она ему нравилась все больше и больше.
Это уже было похоже на любовь. Придет день, и он проводит ее за
последнюю черту и будет жадно искать ответ в ее глазах. А если они дадут
ему знак, которого он так долго ждал... возможно, он последует за
ней.
Да. Возможно, в этот мрак кромешный они отправятся вместе.
А там, за дверью прокатывались волны общего смятения - то где-то
далеко, то совсем рядом.
Рэйнберд мысленно поплевал на руки и с новыми силами принялся за
дело.
У Энди и в мыслях не было, что его не могут вызволить по одной
простой причине: с выходом из строя электросети автоматически заклинило
двери. Потеряв всякое представление о времени, доведенный паническим
страхом до полуобморочного состояния, он был уверен, что загорелось
здание, уже, казалось, чувствовал запах дыма. Между тем небо расчистилось:
дело шло к сумеркам.
И вдруг он мысленно увидел Чарли, увидел так ясно, будто она стояла
перед ним.
(она в опасности, Чарли в опасности!)
Это было озарение, впервые за многие месяцы; в последний раз с ним
это случилось в день их бегства из Ташмора. Он давно распрощался с
мыслью, что такое еще возможно, как и со своим даром внушения, и вот
тебе раз: никогда раньше озарения не бывали столь отчетливыми, даже в
день убийства Вики.
Так, может и дар внушения не оставил его? Не исчез бесследно, а
лишь дремлет до поры?
(Чарли в опасности!)
Что за опасность?
Он не знал. Но мысль о дочери, страх за нее мгновенно воссоздали
среди непроглядной черноты ее образ, до мельчайших деталей. И эта вторая
Чарли - те же широко посаженные голубые глаза, те же распущенные
русые волосы - разбудила в нем чувство вины... хотя вина - слишком
мягко сказано, его охватил ужас. Оказавшись в темноте, он все это время
трясся от страха, от страха за себя. И ни разу не подумал о том,
что Чарли тоже, наверное, сидит в этой темнице.
Не может быть, уж за ней-то они точно придут, если сразу не пришли.
Чарли нужна им. Это их выигрышный билет.
Все так, и тем не менее его не оставляла леденящая уверенность - ей
угрожает серьезная опасность.
Страх за дочь заставил его отбросить свои страхи, во всяком случае,
взять себя в руки. Отвлекшись от собственной персоны, он обрел способность
мыслить более здраво. Первым делом он осознал, что сидит в луже
имбирного пива, отчего брюки стали мокрые и липкие. Он даже вскрикнул
от брезгливости. Движение. Вот средство от страха.
Он привстал, наткнулся на банку из-под пива, отшвырнул ее. Банка
загрохотала по кафельному полу. В горле пересохло; хорошо - в холодильнике
нашлась другая банка. Он открыл ее, уронив при этом алюминиевое
кольцо в прорезь, и начал жадно пить. Колечко попало в рот, и он
машинально выплюнул его, а ведь случись такое даже час назад, его бы
еще долго трясло от неожиданности.
Он выбирался из кухни, ведя свободной рукой по стене. В отсеке, где
находились его апартаменты, царила тишина, и хотя нет-нет да и долетали
какие-то отголоски, судя по всему, никакой паникой или неразберихой
в здании не пахло. Что касается дыма, то это была просто галлюцинация.
Духота отчасти объяснялась тем, что заглохли кондиционеры.
Энди не вошел в гостиную, а свернул налево и ощупью пробрался в
спальню. Нашарив кровать, он поставил банку на прикроватный столик и
разделся. Через десять минут он был во всем чистом, и настроение сразу
поднялось. Кстати, вся процедура, подумал он, прошла как по маслу, а
вспомни, какой погром ты учинил сослепу в гостиной, когда погас свет.
(Чарли... что с ней могло стрястись?)
Не то чтобы он чувствовал, будто с ней что-то стряслось, скорее тут
другое что-то происходит, что-то ей угрожает. Увидеться бы им, тогда
бы...
Он горько рассмеялся. Валяй дальше. Кабы во рту росли бобы, а сидню
бы да ноги... То-то и оно-то. С таким же успехом ты можешь пожелать
снегу летом. С таким же успехом...
На мгновение его мозг притормозил, а затем снова заработал, но уже
более размеренно и без всякой горечи.
С ТАКИМ ЖЕ УСПЕХОМ ТЫ МОЖЕШЬ ПОЖЕЛАТЬ, ЧТОБЫ СЛУЖАЩИЕ ОБРЕЛИ ВЕРУ В
СЕБЯ.
И ЧТОБЫ ТОЛСТУХИ ПОХУДЕЛИ.
И ЧТОБЫ ОСЛЕП ОДИН ИЗ ГОЛОВОРЕЗОВ, ПОХИТИВШИХ ЧАРЛИ.
И ЧТОБЫ К ТЕБЕ ВЕРНУЛСЯ ТВОЙ ДАР ВНУШЕНИЯ.
Его руки беспокойно забегали по покрывалу, тянули его, комками,
щупали - это была неосознанная потребность в своего рода сенсорном
подзаряде. Но разве есть надежда, что дар вернется? Никакой. Поди
внуши им, чтобы его привели к Чарли. Все равно что внушить
бейсбольному тренеру, чтобы его взяли подающим в команду "Красных".
Он уже не способен никого подтолкнуть.
(а вдруг?)
Впервые он засомневался. Может быть, его "я" - подлинное "я" -
вдруг запротестовало, не захотело мириться с его готовностью следовать
по пути наименьшего сопротивления, подчиняться любому их приказу. Возможно,
его внутреннее "я" решило не сдаваться без боя.
Он сидел на постели, нервно теребя покрывало. Неужели это правда...
или он выдает желаемое за действительное после случайного озарения,
которое ровным счетом ничего не доказывает? Озарение, быть может, такой
же самообман, как запах дыма - следствие его нервозности. Озарение
не проверить, и дар внушения тоже сейчас испытать не на ком. Он отпил
пива из банки.
Предположим, дар к нему вернулся. На нем далеко не уедешь, уж он-то
знает. Ну, хватит его на серию слабых уколов или на три-четыре нокаутирующих
удара - и все, выноси вперед ногами. К Чарли, допустим, он
прорвется, но о том, чтобы выбраться отсюда, не может быть и речи.
Все, чего он добьется, это подтолкнет себя к могиле, устроив прощальное
кровоизлияние в мозг (тут его пальцы непроизвольно потянулись к
лицу, туда, где были онемевшие точки).
Другая проблема - торазин. Отсутствие лекарства явно сыграло не
последнюю роль в его недавней панике, а ведь он всегонавсего просрочил
прием одной таблетки. Даже сейчас, когда он взял себя в руки, он чувствует
потребность в этой таблетке с ее умиротворяющим, убаюкивающим
действием. Поначалу перед каждым тестом его два дня выдерживали без
торазина. Он становился дерганым и мрачным, как обложная туча. А тогда
он еще не успел по-настоящему в это втянуться.
- Ты стал наркоманом, тут и думать нечего, - прошептал он. Но если
вдуматься, вопрос оставался открытым. Он знал, существуют привыкания
физиологического порядка - например, влечение к никотину или героину,
что, в свою очередь, вызывает перестройку центральной нервной системы.
И есть привыкания психологического свойства. С ним вместе работал один
парень, Билл Уоллес, так тот дня не мог прожить без трех-четырех бутылочек
тоника; а Квинси, его дружок по колледжу, помешался на жареном
картофеле в пакетиках "Шалтай-Болтай", который производила какая-то
фирма в Новой Англии, - все прочие разновидности, утверждал он, этому
картофелю в подметки не годятся. Такую привычку Энди определял как
психологическую. Чем была обусловлена его собственная тяга к торазину,
он не знал; одно не вызывало сомнений: без этого он не мог. Вот и сейчас
- только подумал о голубой таблетке на блюдечке, и во рту опять
пересохло. Уже давно они не оставляют его в преддверии теста без наркотика
- то ли опасаются, что у него начнется истерика, то ли продолжают
испытания только для порядка - кто знает?
Так или иначе положение сложилось отчаянное, безвыходное: принимая
торазин, он терял силу внушения, отказаться же от наркотика у него не
было сил (а если бы нашлись? что ж, им стоит разок поймать его на месте
преступления... да, уж это откроет перед ними широкие горизонты).
Вот зажжется свет, принесут на блюдечке голубую таблеточку, и он тут
же на нее набросится. И так, таблетка за таблеткой, постепенно вернется
в состояние устойчивой апатии, в какой пребывал до сегодняшнего
происшествия. То, что с ним сегодня приключилось, - это так, маленькое
завихрение, причудливый фортель. А кончится все тем же "Клубом РВ" и
Клинтом Иствудом по ящику и обильной снедью в холодильнике. То бишь
еще большим брюшком.
(Чарли, Чарли в опасности, она попала в беду, ей будет очень плохо)
Все равно он бессилен ей помочь.
Но даже если не бессилен, даже если ему удастся скинуть камень, что
придавил его, и они отсюда вырвутся - короче, во рту вырастут бобы, а
сидень почувствует под собой ноги, а почему бы и нет, черт возьми? -
все равно будущее Чарли останется проблематичным...
Он повалился на спину, раскинув руки. Участок мозга, занятый проблемой
торазина, никак не хотел угомониться. Настоящее было тупиком,
поэтому он погрузился в прошлое. Вот они с Чарли бегут по Третьей авеню
- высокий мужчина в потертом вельветовом пиджаке и девочка в красно-зеленом,
- и движения их невыносимо медлительны... как в ночном
кошмаре, когда в спину тебе дышит погоня. А вот Чарли, бледная, с искаженным
лицом - рыдает после того, как она опустошила телефонные автоматы
в аэропорту... а заодно подпалила какого-то солдата.
Память вернула его к еще более далеким дням - Порт-сити, Пенсильвания,
и миссис Герни. Толстая, печальная, в зеленом брючном костюме,
она однажды вошла в заведение под вывеской "Долой лишний вес!", прижимая
к груди объявление, задуманное и аккуратно выведенное рукою Чарли:
"ЕСЛИ ВЫ НЕ ПОХУДЕЕТЕ, МЫ БУДЕМ КОРМИТЬ ВАС БЕСПЛАТНО ПОЛГОДА".
За семь лет, с пятидесятого по пятьдесят седьмой, миссис Герни родила
своему мужу, диспетчеру автобазы, четверых детей, но вот дети Выросли
и отвернулись от нее, и муж от нее отвернулся, завел себе другую
женщину, и она его даже не осуждала, потому что в свои пятьдесят пять
Стен Герни был привлекательный мужчина, и все, как говорится, при нем,
а она с тех пор, как их предпоследний ребенок пошел в колледж, постепенно
набрала килограммы, и если до замужества она весила семьдесят,
то под конец дошла до полутора центнеров. Чудовищно тучная, с лоснящейся
кожей, вылезающая из своего зеленого костюма, она вошла и внесла
за собой седалище размером со стол в кабинете директора банка. Когда
она опустила голову, ища в сумочке чековую книжку, к ее трем подбородкам
добавилось еще столько же.
Он подключил ее к группе, в которой уже были три толстухи. Он давал
им упражнения и умеренную диету (и то и другое Энди вычитал в публичной
библиотеке), а также легкую накачку в виде "рекомендаций"... и,
время от временя, посыл средней силы.
Миссис Герни сбросила десять килограммов, еще пять, и тут она, не
зная, пугаться ей или радоваться, призналась ему, что у нее пропадает
желание беспрестанно отправлять в рот "чтонибудь вкусненькое". Вкусненькое
перестало казаться вкусным. Раньше холодильник у нее бывал забит
всякими мисочками и плошечками (а еще полуфабрикаты творожного пудинга
в морозилке, а еще пончики в хлебнице), которые опустошались вечером
перед телевизором, а теперь вдруг... да нет, чепуха какая-то, и
все же... теперь она забывает об их существовании. И потом, она знала,
что стоит сесть на диету, как все мысли начинают крутиться вокруг еды.
Так оно и было, по ее словам, когда она голодала по системе "Уэйт Уочерс",
а тут все иначе.
Остальные три женщины из группы взялись за дело столь же рьяно. Энди
поглядывал со стороны - этакий отец семейства. Его подопечных изумляла
и восхищала простота новой "системы". Общефизические упражнения,
некогда казавшиеся мучительно трудными и тоскливыми, сейчас были им
почти в радость. А тут еще дамам вдруг загорелось ходить пешком. Все
четверо сходились на том, что без основательной вечерней прогулки их
начинает охватывать какое-то смутное беспокойство.
...Закладка в соц.сетях
