Жанр: Триллер
Несущая огонь
...регистрационную
карточку и отметил время прихода. Т. В. Нортон, начальник смены,
оторвался от книги в бумажной обложке.
- Зря ты так рано, парень. Сверхурочных не получишь.
- А вдруг? - сказал Рэйнберд.
- Никаких вдруг. - Нортон смотрел на него с вызовом, преисполненный
мрачной уверенности в своей почти божественной непогрешимости, что так
часто отличает мелкого чиновника.
Рэйнберд потупился и подошел к доске объявлений. Вчера команда
уборщиков выиграла в кегельбане. Кто-то продавал "2 хорошие б/у стиральные
машины". Официальное предписание гласило, что "все рабочие,
прежде чем выйти отсюда, должны вымыть руки".
- Похоже, будет дождь, - сказал Рэйнберд, стоя спиной к Нортону.
- Не болтай ерунду, индеец, - отозвался тот. - И вообще двигай отсюда.
Меньше народу, больше кислороду.
- Да, босс, - согласился Рэйнберд. - Я только отметиться.
- В следующий раз отмечайся, когда положено.
- Да, босс, - снова согласился Рэйнберд, уже идя к выходу и мельком
бросив взгляд на розоватую шею Нортона, на мягкую складочку под самой
скулой. Интересно, успеешь ли ты крикнуть, босс? Успеешь ли ты крикнуть,
если я воткну указательный палец в это место? Как вертел в кусок
мяса. Что скажешь... босс?
Он вышел в волглый зной. Тучи, провисшие под тяжестью влаги, успели
подползти ближе. Гроза намечалась нешуточная. Проворчал гром, пока в
отдалении.
Вот и особняк. Сейчас Рэйнберд зайдет с бокового входа, минует помещение
бывшей кладовки и спустится лифтом на четыре этажа. Сегодня
ему предстоит вымыть и натереть полы в квартирке Чарли: хорошая возможность
понаблюдать за девочкой. Нельзя сказать, чтобы она наотрез
отказывалась с ним разговаривать, нет. Просто она, черт возьми, держала
его на расстоянии. А он пытался снять заднюю стенку сейфа на свой
манер: если только она посмеется, разок посмеется с ним вместе над шуточкой
в адрес Конторы, - это все равно что отогнуть уголок сейфа. И
тогда он подденет его зубилом. Одна улыбка. И тогда они сроднятся, образуют
партию, что собралась на свой тайный съезд. Двое против всех.
Но пока он так и не сумел выжать из нее хотя бы улыбку, и одно это
приводило Рэйнберда в несказанное восхищение.
Рэйнберд просунул свою карточку в специальную прорезь, после чего
отправился выпить кофе в буфет для обслуги. Кофе ему не хотелось, но
еще оставалось время. Нельзя быть таким нетерпеливым, вот уже и Нортон
обратил внимание.
Он налил себе горячей бурды и осмотрелся, куда бы сесть. Слава богу,
пусто - ни одного болвана. Он уселся на рассохшийся продавленный
диван неопределенно-грязного цвета и стал потягивать кофе. Его изуродованное
лицо (кстати, у Чарли оно вызвало лишь мимолетный интерес)
было спокойным и бесстрастным. Только мозг усиленно работал, анализируя
сложившуюся ситуацию.
Все, кто имел дело с Чарли, напоминали ему раммаденовских горе-взломщиков
в супермаркете. Сейчас они натянули мягкие перчаточки,
но сделали это не из любви к девочке. Рано или поздно они поймут, что
от мягких перчаток мало проку, и, исчерпав "слабые" меры воздействия,
решат взорвать сейф. Если до этого дойдет, рассуждал Рэйнберд, то, выражаясь
языком Раммадена, почти наверняка, "плакали денежки".
Ему уже встретилась фраза "легкая шокотерапия" в отчетах двух врачей
- одним из них был Пиншо, к чьим рекомендациям прислушивался Хокстеттер.
Ему уже довелось случайно прочесть медицинское заключение, написанное
на таком дремучем жаргоне, что, казалось, имеешь дело с
иностранным языком. После перевода отчетливо проступала тактика выкручивания
рук: ребенок сломается, если увидит, как мучают папу. Рэйнберд
держался иного мнения: если она увидит, как ее папа под током танцует
польку и волосы у него дыбом, она, не моргнув глазом, вернется к себе,
разобьет стакан и проглотит осколки.
Но попробуй скажи им это. Подобно ФБР и ЦРУ, Контора в который уже
раз убедится, что "плакали денежки". Не можешь добиться своего под видом
иностранной помощи - пошли десант с ручными пулеметами и напалмом,
и пусть прихлопнут сукиного сына. Или начини цианистым калием сигары.
Верх сумасшествия, но попробуй скажи им это. Им одно подавай - РЕЗУЛЬТАТЫ
- в мерцании и блеске, точно это сказочная гора жетонов на игорном
столе в Лас-Вегасе. Но вот результат достигнут, "плакали денежки":
никому не нужные зеленые клочки просеиваются меж пальцев, а они стоят
и недоумевают - что за чертовщина?
Потянулись другие уборщики; они перебрасывались анекдотами, хлопали
друг друга по плечу, кто-то хвалился, как он вчера сбил все кегли двумя
шарами, другой - что первым же шаром, говорили о женщинах, машинах,
о выпивке. Обычный треп, какой был, есть и будет до скончания мира -
аллилуйя, аминь. Они обходили Рэйнберда стороной. Рэйнберда здесь недолюбливали.
Он не посещал кегельбана, не говорил о своей машине, и
лицо у него было такое, точно у киномонстра, сотворенного Франкенштейном.
При нем всем становилось не по себе. Того, кто решился бы хлопнуть
его по плечу, он бы в порошок стер.
Рэйнберд достал кисет с "Ред Мэном", бумагу ддя закрутки, свернул
сигаретку. Он сидел и дымил и ждал, когда придет время спуститься к
девочке.
Вообще говоря, уже много лет он не был в такой отличной форме, на
таком подъеме. Спасибо Чарли. В каком-то смысле, сама того не ведая,
она ненадолго вернула ему интерес к жизни - а он был человеком обостренных
чувств и какой-то тайной надежды, другими словами, жизнеспособным.
Она крепкий орешек - тем лучше. Тем приятнее после долгих усилий
добраться до ядрышка; он заставит ее исполнить для них гвоздь программы
- пусть потешатся, а когда она отработает номер, он ее задушит,
глядя ей в глаза, ища в них искру сопонимания и особый знак, который
она, быть может, даст ему перед тем, как уйти в неизвестность. А до
тех пор он будет жить. Он раздавил сигарету и встал, готовый приступить
к работе.
Когда отказала энергосистема, Энди Макги смотрел по телевизору
"Клуб РВ". "РВ" значило "Ревнители Всевышнего". Могло создаться впечатление,
что передачу "Клуб РВ" транслируют по этому каналу круглосуточно.
Наверное, это было не так, но Энди, живший вне времени, потерял
способность к нормальному восприятию.
Он располнел. В редкие минуты отрезвления он ловил свое отражение в
зеркале, и сразу вспоминался Элвис Пресли, которого под конец разнесло.
А иногда он сравнивал себя с кастрированным котом, огрузневшим и
ленивым.
Нет, он еще не был тучным, однако к тому шло. Когда они с Чарли останавливались
в мотеле "Грезы" в Гастингс Глене, он весил семьдесят
три килограмма. Сейчас перевалило за восемьдесят пять. Щеки налились,
наметился второй подбородок, а также округлости, чьих обладателей его
школьный учитель гимнастики презрительно называл "сисястыми". И явно
обозначилось брюшко. Кормили здесь на убой, а двигался он мало - поди
подвигайся, когда тебя накачивают торазином. Почти всегда он жил как в
дурмане, поэтому ожирение его не волновало. Время от времени затевалась
очередная серия бесплодных тестов, и тогда они на сутки приводили
его в чувство; после медицинского освидетельствования и одобрительного
"отзыва" ЭЭГ его препровождали в кабинет, выкрашенный белой краской и
обшитый пробковыми панелями.
Тесты начали еще в апреле, пригласив добровольцев. Энди поставили
задачу и предупредили его, что если он перестарается - например поразит
человека слепотой, - ему несдобровать. Подразумевалось: не ему одному.
Эту угрозу Энди не воспринял всерьез. Делая ставку на Чарли, они
не посмеют ее тронуть. Что до него самого, то он проходил у них вторым
номером.
Тестирование проводил доктор Герман Пиншо. На вид ему было лет под
сорок; впрочем, вида-то он как раз и не имел, одна беспричинная улыбка.
Улыбка эта иногда нервировала Энди. Бывало, к нему заглядывал мужчина
постарше - доктор Хокстеттер, но в основном он имел дело с Пиншо.
Перед первым тестом Пиншо предупредил его, что в кабинете на столе
будет бутылочка с виноградным сиропом и этикеткой ЧЕРНИЛА, подставка с
авторучкой, блокнот, графин с водой и два стакана. Пиншо предупредил
его - испытуемый в полной уверенности, что в бутылочке чернила. Так
вот, они будут весьма признательны Энди, если он "толкнет" испытуемого,
чтобы тот налил себе воды из графина, добавил в стакан "чернил" и
все это залпом выпил.
- Блестяще, - сказал Энди. Сам он чувствовал себя далеко не блестяще
- целые сутки ему не давали торазина.
- Уж это точно, - согласился Пиншо. - Ну как, сделаете?
- А зачем?
- Небольшое вознаграждение. Приятный сюрприз.
- Не будешь, мышка, артачиться - получишь сыр. Так, что ли?
Пиншо пожал плечами, снисходительно улыбаясь. Костюм сидел на нем
элегантно до отвращения: не иначе как от "Брукс бразерс".
- Так, - сказал Энди, все понял. И почем стоит напоить беднягу чернилами?
- Ну, во-первых, получите свои таблетки. У него вдруг встал комок в
горле; неужели я так пристрастился к торазину, подумал он, и если да,
то как - психологически или физиологически?
- Скажите, Пиншо, что же, давить на пациента вас побуждает клятва
Гиппократа?
Пиншо пожал плечами, продолжая снисходительно улыбаться.
- Кроме того, вам разрешат небольшую прогулку, - сказал он. -
По-моему, вы изъявляли такое желание?
Изъявлял. Жил он вполне прилично - насколько приличной может быть
жизнь в клетке. За ним числились три комнаты и ванная, в его распоряжении
был кабельный цветной телевизор с дополнительными каналами, по
которым каждую неделю давали фильмы, только вышедшие на экраны. В
светлой голове одного из этих "жевунов" - возможно, то была голова самого
Пиншо - родилось предложение не отбирать у него брючный ремень и
не заставлять есть пластмассовой ложкой и писать разноцветными мелками.
Вздумай он покончить с собой, его не остановишь. Ему достаточно
перенапрячь свой мозг, чтобы тот взорвался, как перекачанная шина.
К его услугам были все удобства, вплоть до высокочастотной духовки
в кухоньке. На стенах ярких тонов висели неплохие эстампы, на полу в
гостиной лежал мохнатый ковер. Но с таким же успехом покрытую глазурью
коровью лепешку можно выдавать за свадебный торт; достаточно сказать,
что все двери в этой очаровательной квартирке без ручек. Зато дверных
глазков было в избытке. Даже в ванной комнате. Энди подозревал, что
каждый его шаг здесь не просто прослеживается, но и просматривается на
мониторе, а если к тому же аппаратура у них работает в инфракрасном
режиме, они тебя даже ночью не оставят в покое.
Он не был подвержен клаустрофобии, но слишком уж долго держали его
взаперти. Это его подавляло при всей наркотической эйфории. Правда,
подавленность не шла дальше протяжных вздохов и приступов апатии. Да,
он заговаривал о прогулках. Ему хотелось снова увидеть солнце и зеленую
траву.
- Вы правы, Пиншо, - выдавил он из себя, - я действительно изъявлял
такое желание. Но дело кончилось ничем.
Поначалу Дик Олбрайт нервничал, явно ожидая от Энди любого подвоха:
или на голову поставит, или заставит кудахтать, или отмочит еще какую-нибудь
штуку. Как выяснилось, Олбрайт был ярым поклонником футбола.
Энди стал его расспрашивать про последний сезон - кто встретился в
финале, как сложилась игра, кому достался суперкубок.
Олбрайт оттаял. Завелся на двадцать минут про все перипетии чемпионата,
и от его нервозности скоро не осталось и следа. Он дошел в своем
рассказе до похабного судейства в финальном матче, что позволило "Петам"
выиграть у "Дельфинов", когда Энди сказал ему: "У вас, наверно,
во рту пересохло. Налейте себе воды."
Олбрайт встретился с ним взглядом.
- И правда пересохло. Слушайте, я тут болтаю, а тесты... Все к черту
испортил, да?
- Не думаю, - сказал Энди, наблюдая, как он наливает воду из графина.
- А вы? - спросил Олбрайт.
- Пока не хочется, - сказал Энди и вдруг дал ему сильный посыл со
словами: - А теперь добавьте немного чернил.
- Добавить чернил? Вы в своем уме?
С лица Пиншо и после теста не сходила улыбка, однако результаты его
обескуражили. Здорово обескуражили. И Энди тоже был обескуражен. Когда
он дал посыл Олбрайту, у него не возникло никакого побочного ощущения,
столь же странного, сколь уже привычного, - будто его силы удваиваются.
И никакой головной боли. Он старался как мог внушить Олбрайту, что
нет более здравого поступка, чем выпить чернила, и получил более чем
здравый ответ: вы псих. Что и говорить, этот дар принес ему немало мучений,
но сейчас от одной мысли, что дар утрачен, его охватила паника.
- Зачем вам прятать свои способности? - спросил его Пиншо. Он закурил
"Честерфилд" и одарил Энди неизменной улыбкой. - Я вас не понимаю.
Что вы этим выигрываете?
- Еще раз повторяю, я ничего не прятал. И никого не дурачил. Я старался
изо всех сил. А толку никакого. - Скорей бы дали таблетку! Он
был подавлен и издерган. Цвета казались нестерпимо яркими, свет - резким,
голоса - пронзительными. Одно спасение - таблетки. После таблеток
его бесплодная ярость при мысли о случившемся, его тоска по Чарли и
страх за нее - все куда-то отступало, делалось терпимым.
- И рад бы поверить вам, да не могу, - улыбнулся Пиншо. - Подумайте,
Энди. Никто ведь не просит, чтобы вы заставили человека броситься
в пропасть или пустить себе пулю в лоб. Видимо, не так уж вы и рветесь
на прогулку. Он поднялся, давая понять, что уходит.
- Послушайте, - в голосе Энди прорвалось отчаяние, - мне бы таблетку...
- Вот как? - Пиншо изобразил удивление. - Разве я не сказал, что
уменьшил вам дозу? А вдруг всему виной торазин? - Он так и лучился. -
Вот если к вам вернутся ваши способности...
- Поймите, тут сошлись два обстоятельства, - начал Энди. - Во-первых,
он был как на иголках, ожидая подвоха. Во-вторых, с интеллектом у
него слабовато. На стариков и людей с низким уровнем интеллекта воздействовать
гораздо труднее. Развитой человек - дело другое.
- Вы это серьезно? - спросил Пиншо.
- Вполне.
- Тогда почему бы вам не заставить меня принести сию минуту эту
злосчастную таблетку? Мой интеллектуальный показатель куда выше среднего.
Энди попытался... никакого эффекта.
В конце концов ему разрешили прогулки и дозу увеличили, предварительно
убедившись, что он их в самом деле не разыгрывает, наоборот,
предпринимает отчаянные попытки, но его импульсы ни на кого не действуют.
Независимо друг от друга у Энди и у доктора Пиншо зародилось
подозрение, что он простонапросто израсходовал свой талант, растратил
его, пока они с Чарли были в бегах: Нью-Йорк, аэропорт Олбани, Гастингс
Глен... Зародилось у них обоих и другое подозрение - возможно,
тут психологический барьер. Сам Энди склонялся к тому, что либо способности
безвозвратно утеряны, либо включился защитный механизм и мозг
отказывается дать ход тому, что может убить его. Он еще не забыл, как
немеют щеки и шея, как лопаются глазные сосудики.
В любом случае налицо было одно - дырка от бублика. Поняв, что слава
первооткрывателя, заполучившего неопровержимые лабораторные данные
о даре внушения, ускользает от него, Пиншо стал все реже заглядывать к
своему подопечному.
Тесты продолжались весь май и июнь; сначала Энди имел дело с добровольцами,
позже - с ничего не подозревающими подопытными кроликами.
Пиншо признал, что это не совсем этично, но ведь и первые опыты с ЛСД,
добавил он, не всегда были этичны. Поставив знак равенства между тем
злом и этим, Пиншо, видимо, без труда успокоил свою совесть. А впрочем,
рассуждал Энди, какая разница: все равно я ни на что не способен.
Правда, месяц назад, сразу после Дня независимости, они начали испытывать
его дар на животных. Энди было возразил, что внушить что-либо
животному еще менее реально, чем безмозглому человеку, но Пиншо и его
команда пропустили это мимо ушей: им нужна была видимость деятельности.
И теперь раз в неделю Энди принимал в кабинете собаку, или кошку,
или обезьянку, что сильно смахивало на театр абсурда. Он вспоминал
таксиста, принявшего долларовую бумажку за пятисотенную. Вспоминал
робких служащих, которых он встряхнул, чтобы они обрели почву под ногами.
А еще раньше, в Порт-сити, Пенсильвания, он организовал программу
для желающих похудеть, желали же в основном одинокие домохозяйки,
имевшие слабость к тортикам из полуфабриката, пепси-коле и любым сандвичам
- лишь бы что-нибудь повкуснее между ломтями хлеба; это как-то
скрашивало безрадостную жизнь. Большинство этих женщин уже сами настроились
скинуть лишний вес, оставалось их подтолкнуть самую малость.
Что он и сделал. Еще Энди думал о том, как он обошелся с двумя молодчиками
из Конторы, похитившими Чарли.
Сейчас бы он не смог повторить ничего подобного. Дай бог вспомнить,
что он при этом чувствовал. А тут сиди не сиди - ничего не высидишь;
собаки лизали ему руку, кошки мурлыкали, обезьяны глубокомысленно почесывали
зады, иногда вдруг обнажая клыкастый рот в апокалипсической
ухмылке, до жути напоминавшей улыбку Пиншо, - короче, животные вели
себя, как им и подобает. По окончании теста Энди уводили обратно в
квартиру без дверных ручек, и на кухонном столе его ждала голубая таблетка
на блюдечке, и мало-помалу нервозность и мрачные мысли оставляли
его. Он входил в норму. И садился смотреть по специальному каналу новый
фильм с Клинтом Иствудом... или, на худой конец, "Клуб РВ". В эти
минуты он как-то забывал, что утратил свой дар и превратился в никчемного
человека.
Впоследствии Джон Рэйнберд пришел к убеждению, что нарочно подгадать
такую карту едва ли было возможно... хотя, будь на плечах у этих
модных душеведов голова, а не кочан капусты, они бы эту карту подгадали.
На деле же все решила счастливая случайность - свет погас, что
позволило ему, Рэйнберду, наконец-то поддеть зубилом краешек психологической
брони, в которую заковалась Чарли Макги. Счастливая случайность
и его сверхъестественное наитие.
Он вошел к Чарли в половине четвертого, когда гроза толькотолько
начиналась. Он толкал перед собой тележку, как это делают коридорные в
гостинице или мотеле. На тележке были чистые простыни и наволочки, политура
для мебели, жидкость для чистки ковров. А также ведро и швабра.
К тележке крепился пылесос.
Чарли сидела в позе лотоса на полу возле кушетки в своем голубом
трико. Она подолгу так сидела. Кто другой принял бы это за наркотический
транс, только не Рэйнберд. Девочке, правда, еще давали таблетки,
но теперешние дозы были скорее символическими. Все психологи с досадой
подтвердили: слова Чарли о том, что она не станет больше ничего поджигать,
- не пустая угроза. Ее сразу посадили на наркотики, боясь, как
бы она не устроила пожар, чтобы сбежать, но, похоже, это не входит в
ее намерения... если у нее вообще есть какие-то намерения.
- Привет, подружка, - сказал Рэйнберд и отсоединил пылесос.
Она взглянула на него, но ничего не ответила. Когда заработал пылесос,
она грациозно поднялась с пола и ушла в ванную. Дверь за ней закрылась.
Рэйнберд принялся чистить ковер. В голове у него не было четкого
плана. Какой тут план? - лови на ходу любой намек, малейшее движение
и, зацепившись за него, устремляйся вперед. Он не переставал восхищаться
девочкой. Ее папаша расползался как студень, что на языке врачей
выражалось терминами "подавленность" и "распад личности", "мысленный
эскепизм" и "утрата чувства реальности", ну а проще говоря, он
сломался, и на нем смело можно было ставить крест. А вот девочка, та
не сдалась. Она просто ушла в свою раковину. Оставаясь один на один с
Чарли Макги, Рэйнберд вновь становился настоящим индейцем, не позволяющим
себе расслабиться ни на минуту.
Он скреб ковер пылесосом и ждал - может быть, она к нему выйдет.
Пожалуй, в последнее время она стала чаще выходить из ванной комнаты.
Поначалу она отсиживалась там, пока дверь за ним не закрывалась. Теперь
иногда выглядывает, наблюдает за его работой. Может, и сегодня
выглянет. А может, нет. Он будет ждать. И ловить малейший намек.
Чарли только притворила дверь в ванную. Запереться не было возможности.
До прихода уборщика она осваивала несложные упражнения, вычитанные
из книги. Сейчас уборщик наводит там порядок. До чего холодное
это сиденье. И свет от люминесцентных ламп, отраженный в зеркале, тоже
делает все вокруг неправдоподобно белым и холодным.
Сначала вместе с ней жила "добрая тетя" лет сорока пяти. Она должна
была заменить ей маму, но "добрую тетю" выдавал жесткий взгляд. Ее зеленые
глаза посверкивали как льдинки. Они убили мою маму, сказала себе
Чарли, а вместо нее присылают неизвестно кого. Она заявила, что не хочет
жить ни с какой "мамой". Ее заявление вызвало улыбки. Тогда Чарли
поставила условие этому Хокстеттеру: если он уберет зеленоглазую, она
будет отвечать на его вопросы. Чарли перестала разговаривать и не проронила
ни звука, пока не избавилась от "мамы" и ее леденящих глаз. Она
хотела жить с одним человеком, папой, - а не с ним, так ни с кем.
Во всех отношениях пять месяцев, что она провела здесь (эту цифру
ей назвали, сама она потеряла ощущение времени), казались ей сном. Еда
не имела вкуса. Все дни были на одно лицо, а человеческие лица безликими,
они вплывали и выплывали как бы вне туловища, точно воздушные
шары. Она и себе самой порой казалась воздушным шаром. Летит и летит.
Разве только в глубине души гнездилась уверенность: так мне и надо. Я
убийца. Я нарушила первейшую из заповедей и теперь попаду в ад.
Чарли думала об этом по ночам, когда приглушенный свет заливал
спальню, и тотчас появлялись призраки. Бегущие люди с огненным ореолом
вокруг головы. Взрывающиеся машины. Цыплята, поджаренные заживо. И запах
гари, всегда вызывающий в памяти другой запах - тлеющей набивки
плюшевого медвежонка.
(и ей это нравилось)
То-то и оно. В том-то и беда. Чем дальше, тем больше ей это нравилось;
чем дальше, тем сильнее ощущала она свое могущество, этот живой
источник, набирающий и набирающий силу. Это ощущение казалось ей похожим
на сноп света: чем дальше, тем шире и шире... Мучительно трудно
бывает остановиться.
(даже дух захватывало)
И поэтому она остановится сейчас. Умрет здесь, но зажигать ничего
не станет. Вероятно, она даже хотела умереть. Умереть во сне - ведь
это совсем не Страшно.
В ее сознании запечатлелись только два человека - Хокстеттер и этот
уборщик, наводивший каждый день порядок в ее жилище. Зачем так часто,
спросила она его однажды, когда здесь и так чисто.
Джон - так его звали - вытащил из заднего кармана старенький замусоленный
блокнот, а из нагрудного кармана грошовую шариковую ручку.
Вслух он сказал: "Работа, подружка, у меня такая". А в блокноте написал:
"Куда денешься, когда они тут все дерьмо?"
Она чуть не прыснула, однако вовремя вспомнила про людей с огненным
ореолом вокруг головы и про запах человеческого мяса, напоминающий запах
тлеющего плюшевого медвежонка. Смеяться опасно. Поэтому она сделала
вид, что не разглядела записку или не поняла ее. С лицом у этого
уборщика было что-то жуткое. Один глаз закрывала повязка. Ей стало
жаль его, она уже собиралась спросить, из-за чего это - автомобильная
авария или другое несчастье, но тут же подумала, что это еще опаснее,
чем прыснуть от фразы в блокноте. Она не смогла бы этого объяснить,
просто интуитивно чувствовала каждой клеточкой.
Вообще он производил приятное впечатление при всей своей страхолюдной
внешности, с которой, кстати, вполне мог бы поспорить Чак Эберхардт,
ее сверстник из Гаррисона. Когда Чаку было три года, он опрокинул
на себя сковородку с кипящим жиром, и это едва не стоило ему жизни.
Мальчишки потом дразнили Чака Шкваркой и Франкенштейном, чем доводили
его до слез. Это было гадко. Никому и в голову не приходило, что
такое может случиться с каждым. В три-то года головенка маленькая и
умишко соответственный.
Исковерканное лицо Джона ее не пугало. Ее пугало лицо Хокстеттера,
хотя оно ничем не выделялось - только что глазами. Глаза у него были
еще ужаснее, чем у "доброй тети". Они впивались в тебя. Хокстеттер
уговаривал Чарли поджечь что-нибудь. Клещом вцепился. Он приводил ее в
кабинет, где иногда лежали скомканные газеты, стояли стеклянные плошки
с горючей смесью или что-то в этом роде. Он расспрашивал ее о том о
сем и сюсюкал, а кончалось всегда одним: Чарли, подожги это.
С Хокстеттером ей было страшно. Она чувствовала, что у него в запасе
много разных... разных
(хитростей)
хитростей, и с их помощью он заставит ее что-нибудь поджечь. Нет, она
не будет. Но страх подсказывал ей, что будет. Хокстеттер ни перед чем
не остановится, для него все средства хороши. Однажды во сне она
превратила его в живой факел и в ужасе проснулась, зажимая руками
рот, чтобы не закричать.
Как-то раз, желая оттянуть неизбежный финал, она спросила у Хокстеттера,
когда ей разрешат увидеться с папой. Она бы давно спросила,
если бы наперед не знала ответ. Но тут она была особенно усталая и подавленная,
и вопрос вырвался сам собой.
- Чарли, ты же знаешь, что я тебе отвечу. - Хокстеттер показал на
стол в нише. Там на металлическом подносе лежала горкой деревянная
стружка. - Подожги это, и я сразу отведу тебя к отцу. Ты можешь увидеть
его хоть через две минуты. - Взгляд у Хокстеттера был холодный,
цепкий, а рот растягивался в эдакой свойской улыбочке. - Ну что, по
рукам?
- Дайте спички, - сказала Чарли, чувствуя, как подкатывают слезы. -
Дайте спички, и я подожгу.
- Ты можешь это сделать одним усилием воли. Разве не так?
- Нет. Не так. А если даже могу, все равно не буду. Нельзя. Свойская
улыбочка Хокстеттера увяла, зато в глазах изобразилось участие.
- Чарли, зачем ты себя мучаешь? Ты ведь хочешь увидеть папу? И он
тебя тоже. Он просил тебе передать, что поджигать можно.
И тут слезы прорвались. Она плакала долго, навзрыд; еще бы ей н
...Закладка в соц.сетях
