Жанр: Триллер
Мареновая роза
...ози перешла ручей по камням. Приближаясь к храму,
она заметила давно не используемую, но все же отчетливо
просматривающуюся тропинку, которая уходила вправо и скрывалась за
каменным углом строения. Без малейших колебаний Рози свернула на нее,
хотя по обеим сторонам росли колючие кусты, а ее тело не было защищено
одеждой. Она шла осторожно, поворачиваясь боком в узких местах, чтобы
не поцарапать бедра, приподнимая
{(Кэролайн)}
ребенка, чтобы колючки не достали до него. Два или три раза она
все-таки почувствовала острые уколы, но лишь одна царапина - на
правом, и без того больном бедре - оказалась достаточно глубокой,
чтобы появилась кровь.
Обойдя громаду храма, она взглянула на фасад и ей почудилось, что
строение очень изменилось, но настолько неуловимо, что поначалу она
никак не могла понять, в чем состоят перемены. На мгновение Рози
позабыла об этом, испытав облегчение при виде "Уэнди", стоящей на
своем месте у свалившейся колонны, однако, сделав к ней несколько
шагов, она опять остановилась и оглянулась, открывая глаза навстречу
храму, открывая свой {разум}.
В этот раз Рози сразу увидела перемены, и с ее губ невольно
сорвался возглас удивления. Храм Быка выглядел маленьким и
незначительным... он словно стал двухмерным. Рози вспомнилась
поэтическая строка, застрявшая в голове со школьных времен, что-то о
нарисованном корабле на фоне нарисованного океана. Странное,
неприятное ощущение непропорциональности здания, не вписывающегося в
перспективу (словно появившегося из чужой неевклидовой Вселенной, где
существуют другие геометрические законы), пропало, а вместе с ним
исчезла и окружавшая храм аура угрозы. Все его линии казались ровными
там, где им и положено быть ровными; в его архитектуре не осталось и
следа от раздражающих глаз неожиданных поворотов и провалов.
Собственно, здание теперь походило на картину, нарисованную
художником, чьи посредственные способности и побитая молью
романтичность родили типичный образец плохого искусства - что-то вроде
картины, заканчивающей свои дни в углу подвала или на пыльном чердаке
в компании со старыми номерами "Нэшенл джиографик" и коробками с
разрезными головоломками, у которых не хватает одного-двух элементов.
Или, может быть, в антикварном магазине - в третьем ряду, до
которого посетители почти никогда не доходят.
- Женщина! Эй, женщина!
Она обернулась к "Уэнди" и увидела, что та нетерпеливо машет
рукой, подзывая к себе.
- Топай сюда скорее и неси ребенка! Здесь не место для туристов!
Рози проигнорировала ее окрик. Она рисковала жизнью, вынося
малышку из лабиринта, так что, наверное, имеет полное право не
торопиться. Приподняв краешек одеяла, она взглянула на крохотное
тельце, такое же обнаженное и женственное, как и ее собственное.
Впрочем, на этом все сходство кончалось. На теле ребенка не было
шрамов или отметин от старых укусов или уколов. На маленьком
прекрасном теле не было даже, насколько заметила Рози, ни единой
родинки или пятнышка. Она медленно провела пальцем по всему тельцу, от
пятки до маленького плечика. Само совершенство.
"Да, совершенство. А теперь, Рози, после того, как ты рисковала
своей жизнью ради нее, после того, как ты спасла ее от тьмы и быка и
Бог знает чего еще, готова ли ты отдать ее двум этим женщинам?
Женщинам, страдающим от неведомого тяжкого заболевания; а у той, что
на холме, вдобавок еще и проблемы с рассудком? {Серьезные} проблемы.
Готова ли ты отдать им ребенка?"
- С ней все будет в порядке, - проговорила темнокожая женщина.
Рози вскинула голову при звуках ее голоса. "Уэнди Ярроу" стояла у
ее плеча и смотрела с полным пониманием.
- Да, - кивнула она, словно Рози выразила свои сомнения вслух. -
Не отказывайся, я знаю, о чем ты думаешь, и скажу тебе, что все в
порядке. Она сумасшедшая, никто в мире в {этом} не усомнится, но ее
безумие не распространяется на ребенка. Она знает, что, хотя дитя
вышло на свет из ее чрева, ей не даровано право оставить девочку у
себя, как не дано оно и тебе.
Рози посмотрела на вершину холма, где рядом с пасущимся пони
стояла женщина в хитоне, ожидая конца их беседы.
- Как ее зовут? - спросила Рози. - Мать девочки? Не...
- Замолчи! - торопливо перебила ее женщина в красном, не позволяя
произнести вслух слово, которое должно остаться непроизнесенным. - Имя
ее не так важно. Вот состояние мозгов - да. В последнее время наша
леди стала очень нетерпеливой, в дополнение ко всем прочим грехам.
Давай-ка мы прекратим болтовню и пойдем наверх.
Рози сказала:
- Я решила назвать свою дочь Кэролайн. Норман не возражал.
Вообще-то ему, честно говоря, было абсолютно все равно. - Она
расплакалась.
- Ну что ж, на мой взгляд, хорошее имя. {Замечательное} имя. Да
не плачь ты хоть сейчас-то. Хватит, хватит траву поливать. - Она
обняла Рози за плечи, и две женщины начали подниматься по склону
холма. Трава нежно шуршала под босыми ногами Рози и щекотала ей
колени. - Не хочешь послушаться моего совета, женщина?
Рози с любопытством посмотрела на спутницу.
- Знаю, в делах печали и скорби трудно принимать чьи-то советы,
но ты подумай, кто еще посоветует тебе лучше меня? Я родилась в
рабстве, выросла в цепях, за мою свободу заплатила женщина, малость не
дотягивающая до богини. {Она}. - Темнокожая кивнула в сторону женщины,
молча стоящей на вершине и дожидающейся, пока они поднимутся. - Она
напилась воды молодости и меня заставила выпить. Теперь мы с ней в
одной упряжке. Не знаю, как она, но что касается меня, то иногда,
когда гляжусь в зеркало, мне хочется видеть морщины. Я похоронила
своих детей, и детей их детей, и детей своих внуков - и так до пятого
колена. Я видела войны, которые приходили и уходили, как волны,
накатывающиеся на берег, смывающие следы и разрушающие песочные замки.
Я видела людей, заживо сгорающих в огне, и сотни голов на столбах
вдоль улиц Луда. На моих глазах убивали мудрых правителей, а на их
место возносили глупцов; и я до сих пор живу.
Она глубоко вздохнула.
- До сих пор живу, и если то, чему я была свидетелем, не делает
меня хорошей советчицей, то что же еще надо? Ты послушаешь меня?
Отвечай быстро. Этот совет предназначен не для {ее} ушей, а мы уже
близко.
- Да. Говори.
- Лучше быть безжалостным с прошлым. Важны не те удары, от
которых мы погибаем, а те, после которых мы выжили. А теперь слушай -
ради своего же рассудка, если не жизни: {не смотри на нее}!
Женщина в красном платье произнесла последние слова эмоциональной
скороговоркой. Не прошло и минуты, как Рози снова предстала перед
светловолосой. Она уставилась взглядом на кайму хитона Мареновой Розы
и снова невольно сжала одеяло с девочкой, спохватившись, когда малышка
заерзала и недовольно замахала крошечной ручонкой. Девочка проснулась
и смотрела на Рози с живым интересом. Глаза ее сияли той же
голубизной, что и умытое ливнем небо над холмом.
- Ты справилась с моим поручением. Хвалю, - произнес низкий
чувственный голос. - Благодарю тебя. А теперь дай мне ребенка.
Мареновая Роза протянула руки. По ним проскальзывали неясные
тени. И Рози заметила кое-что, понравившееся ей еще меньше: между
пальцами женщины пробивалась густая серо-зеленая растительность,
похожая на мох. Или чешую. Не осознавая, что делает, Рози крепче
прижала девочку к груди. В этот раз малышка начала возмущенно
вертеться в одеяле и коротко вскрикнула.
Коричневая рука опустилась на плечо Рози.
- Говорю тебе, все в порядке. Она не причинит ей боли, а я буду
заботиться о ней все время, пока наше путешествие не закончится. До
конца осталось совсем немного, а потом она передаст девочку...
впрочем, остальное тебя не касается. Какое-то время, однако, ребенок
будет принадлежать ей. Отдай ее.
Чувствуя, что совершает самый тяжелый поступок в своей жизни,
хотя тяжелых поступков в ней не счесть, Рози положила завернутого в
одеяло младенца на протянутые руки. Раздался слабый радостный возглас,
и пятнистые руки приняли ребенка. Девочка подняла глаза к лицу, на
которое Рози не отваживалась взглянуть... и засмеялась.
- Да, да, - заворковал сладостный чувственный голос, и было в нем
что-то от нормановской улыбки, что-то такое, от чего Рози захотелось
закричать во весь голос. - Да, милая, там было темно, правда? Темно и
холодно и плохо, о да. Мама знает.
Страшные руки прижали младенца к мареновой ткани хитона. Дитя
посмотрело вверх, улыбнулось, затем положило головку на грудь матери и
снова закрыло глаза.
- Рози, - сказала женщина в хитоне. Голос ее прозвучал отрешенно.
Это был голос деспота, который вскоре станет повелевать бесчисленными
воображаемыми армиями.
- Да, - прошептала Рози.
- {Настоящая} Рози. Рози Настоящая.
- Д-да. Н-наверное.
- Ты помнишь, что я сказала тебе перед тем, как ты отправилась в
храм?
- Да, - ответила Рози. - Хорошо помню. - Ей отчаянно хотелось
забыть слова Мареновой Розы.
- И что же? - требовательным тоном переспросила Мареновая Роза. -
Что я тебе сказала, Рози Настоящая?
- Я плачу.
- Да, я плачу. Тебе было плохо там, в темноте? Тебе было плохо,
Рози Настоящая?
Она задумалась над ответом.
- Да, но хуже всего было у ручья. Мне так хотелось напиться!
- Много ли в твоей жизни такого, о чем ты хотела бы забыть?
- Да. Думаю, да.
- Твой муж?
Она кивнула.
Женщина, прижимающая спящего младенца к груди, заговорила со
странной бесстрастной уверенностью, от которой у Рози сжалось сердце.
- Он не будет твоим мужем.
Рози открыла рот, но обнаружила, что лишилась дара речи.
- Мужчины - звери, - равнодушно продолжала Мареновая Роза, -
Одних можно отучить от жестокости и затем приручить. Другие не
поддаются дрессировке. Почему, сталкиваясь с такими - дикими, - мы
должны чувствовать себя обманутыми или проклятыми? Почему должны
сидеть в придорожной пыли - или в кресле-качалке у кровати, если на то
пошло, - оплакивая свою судьбу? Следует ли восставать против нашего
ка? Нет, потому что {ка} - это колесо, на котором вращается мир, и
любой мужчина, любая женщина, попытавшиеся воспротивиться его ходу,
попадут под него. Но и с дикими зверями можно справиться. И нужно
приступать к этому с сердцем, полным надежд, ибо следующий зверь может
оказаться совсем другим.
"Билл не зверь", - подумала Рози, зная, что никогда не отважится
произнести это вслух в присутствии сумасшедшей женщины. Легко
представить, как та схватит ее за плечи и зубами вырвет горло.
- Как бы там ни было, звери станут сражаться, - сказала Мареновая
Роза. - Так они устроены - всегда пригибают головы к земле и бросаются
друг на друга, чтобы проверить, у кого крепче рога. Ты понимаешь?
Рози подумала, что {действительно} понимает, о чем говорит
{женщина} в хитоне, и понимание потрясло ее до глубины души. Она
поднесла руку ко рту и прикоснулась пальцами к губам. Губы показались
ей сухими и горячими, как в лихорадке.
- Не будет никакого сражения, - запротестовала она, - Не будет
никакого сражения, потому что они даже не знают друг друга. Они...
- Звери станут драться, - повторила Мареновая Роза и затем
протянула Рози какой-то предмет. Ей понадобилось несколько секунд,
чтобы сообразить: та предлагает ей золотой браслет, который был надет
на ее правой руке чуть выше локтя.
- Я... я не могу...
- Бери, - приказала женщина в хитоне с неожиданной нетерпеливой
резкостью, - Бери же, бери! И перестань ныть. Ради всех богов, которые
когда-то существовали и будут существовать, {прекрати свое жалкое
овечье блеяние}!
Рози вытянула дрожащую руку и взяла золотой браслет. Хотя до
этого украшение находилось на теле женщины, металл оставался холодным.
"Если она прикажет мне надеть его, я не знаю, что сделаю.", - подумала
Рози, но Мареновая Роза не предложила ей надеть украшение. Вместо
этого она указала пальцем на оливковое дерево. Мольберт исчез, и
картина - как и та, что висела на стене ее комнаты - выросла до
огромных размеров. К тому же она изменилась. Это была все та же ее
комната на Трентон-стрит, но теперь Рози не увидела на ней женщины,
повернувшейся лицом к двери. Комната погрузилась в темноту. Лишь прядь
светлых волос и голое плечо позволяли заключить, что кто-то спит на
кровати, укрывшись одеялом.
"Это я, - удивилась Рози. - Я сплю и вижу этот самый сон".
- Иди, - велела Мареновая Роза и слегка подтолкнула ее в затылок,
Рози сделала шаг к картине, прежде всего потому, что хотела избавиться
даже от самого легкого прикосновения холодной и жуткой руки.
Остановившись, она услышала - очень слабый - шум автомобильного
движения. В высокой траве у ее ног прыгали сверчки. - Иди, маленькая
Рози Настоящая! Спасибо тебе за то, что спасла моего ребенка.
- {Нашего} ребенка, - поправила ее Рози, и на мгновение
похолодела от страха. Только безумец мог противоречить этой потерявшей
рассудок женщине.
Но в голосе Мареновой Розы в мареновом хитоне почувствовалась
скорее усмешка, чем гнев:
- Да, да, {нашего} ребенка, если тебе так хочется. Теперь
отправляйся. Помни то, что должна помнить, забудь то, что нужно
забыть. Береги себя, когда выйдешь из круга моей защиты.
"Как же, - сказала себе Рози. - Я не вернусь сюда, желая вымолить
у тебя исполнение очередного желания, в этом можешь не сомневаться. С
таким же успехом можно нанять в садовники Ади Амина или попросить
Адольфа Гитлера..."
Ход мысли прервался, когда она увидела, как женщина на картине
зашевелилась в кровати, натягивая одеяло на голое плечо. Это уже {не}
картина, а нечто большее. Окно.
- Иди, - мягко приказала ей женщина в длинном красном одеянии. -
Ты справилась с заданием. Уходи скорее, пока она не передумала; не то
у нее изменится настроение.
Рози шагнула к картине, и Мареновая Роза опять заговорила у нее
за спиной, но теперь ее голос прозвучал не чувственно и сладостно, а
громко, хрипло и убийственно:
- {И помни: я плачу}!}
Ресницы Рози дрогнули от неожиданного крика, и она бросилась
вперед, уверенная, что свихнувшаяся женщина в мареновом хитоне забыла
об услуге, которую оказала ей Рози, и вознамерилась убить ее на месте.
Она споткнулась обо что-то (нижний край картины, может быть?) и
поняла, что падает. Ей хватило времени, чтобы почувствовать, как она
переворачивается, словно цирковой барабан жонглера, после чего
осталось только ощущение мчащейся мимо ее глаз и ушей темноты. Во тьме
она расслышала невнятный зловещий звук, отдаленный, но быстро
приближающийся. Возможно, это грохот поездов в тоннелях под Большим
центральным вокзалом в Нью-Йорке, может, то были раскаты удаляющегося
грома или же ее слуха достиг топот копыт быка Эриниса. слепо
мечущегося по коридорам лабиринта с низко пригнутой к земле головой,
готового поднять на рога похитительницу.
Затем в течение некоторого времени Рози ничего не ощущала.
11
Сон ее, глубокий, бесчувственный и ничем не нарушаемый, похожий
на пребывание эмбриона в оболочке с плацентой, продолжался до семи
часов утра. Затем Биг-Бен рядом с кроватью вырвал ее из объятий Морфея
своим безжалостным звоном. Рози резко села на кровати, царапая воздух
руками, словно когтями, и выкрикивая слова, которые сама не понимала,
- слова из сна, уже забытого:
- Не заставляй меня смотреть на тебя! Не заставляй меня смотреть
на тебя! Не заставляй меня смотреть! Не заставляй!
Затем она увидела стены кремового цвета, диванчик с претензией на
солидность, на котором поместилась бы только парочка влюбленных, тесно
прижавшихся друг к другу, свет, падающий из окна, и с помощью этих
примет зацепилась за реальность, в которой так нуждалась. В кого бы
она ни превращалась во сне, куда бы ни заносила ее фантазия, сейчас
она не кто иная, как Рози Макклендон, одинокая женщина, зарабатывающая
на жизнь читкой художественных книг в студии звукозаписи. Она очень
долго прожила с плохим мужем, но потом оставила его и повстречала
хорошего человека. Она живет в комнате дома восемьсот девяносто семь
по Трентон-стрит: второй этаж, в конце коридора, прекрасный вид из
окна на Брайант-парк. Ах да, еще кое-что. Она женщина, которая больше
никогда в жизни и пальцем не дотронется до запеченной в тесте горячей
сосиски в фут длиной; особенно с кислой капустой. По всей видимости,
сосиски с кислой капустой не находят общего языка с ее желудком. Она
не могла вспомнить, что ей приснилось,
{(помни то, что должна помнить, забудь то, что нужно забыть)}
однако знала, с чего все началось: с того, что она прошла сквозь
проклятую картину, как Алиса через зеркало.
Рози еще немного посидела на кровати, как можно плотнее
заворачиваясь в свой мир Рози Настоящей, затем протянула руку к
неугомонному будильнику, но промахнулась и свалила его на пол. Он
упал, продолжая издавать возбужденный бессмысленный сигнал.
- Найми себе в помощники калеку, за ним интересно наблюдать, -
пробормотала она.
Она свесилась с кровати, нащупывая трезвонящий на полу будильник,
в который раз очарованная собственными новыми светлыми волосами, -
чудесными прядями золотистого цвета, такими непохожими на мышиные
волосы прежней Роуз Дэниелс. Найдя будильник, она нажала большим
пальцем на рычаг, выключающий сигнал, и вдруг замерла, ибо ее сознание
зарегистрировало странный факт. Правая грудь почему-то оказалась
обнаженной.
Выключив будильник, она выпрямилась, не выпуская его из левой
руки. Откинула одеяло. Нижняя часть тела оказалась такой же голой, как
и верхняя.
- Эй, куда подевалась моя ночная рубашка? - спросила она в пустой
комнате, еще никогда Рози не чувствовала себя в столь дурацкой
ситуации... впрочем, ничего удивительного: она не привыкла вечером
ложиться спать в рубашке, а просыпаться утром нагишом. Даже
четырнадцать лет с Норманом не подготовили ее к таким чудесам. Рози
поставила будильник на прикроватную тумбочку, сбросила ноги с
кровати...
- Оу-у-у! - вскрикнула она, напуганная болью и тяжестью в бедрах.
Болели даже ягодицы. - Ой, ой, оу-у-у-у!
Она села на край кровати и осторожно согнула правую ногу, затем
попробовала сделать то же самое с левой. Ноги сгибались, однако при
этом возникала сильная {боль}, особенно в правой ноге. Словно накануне
она провела весь день в спортивном зале, переходя от одного тренажера
к другому, хотя на самом деле самое тяжелое ее вчерашнее физическое
упражнение - прогулка с Биллом от Корн-билдинга и обратно.
"Звук смахивал на грохот поездов на Большом центральном вокзале",
- подумала она неожиданно.
"Какой звук?"
На мгновение Рози едва не поймала воспоминание - во всяком
случае, {что-то} промелькнуло в голове - но тут же снова растерялась,
не зная, что подумать. Медленно и осторожно она встала с кровати,
секунду постояла на месте, затем направилась в ванную. {Заковыляла} в
ванную. Правая нога болела так, будто растянула мышцу, каждый шаг
отзывался болью в почках. Черт возьми, откуда...
Она вспомнила, что читала где-то о людях, которые иногда "бегают"
во сне. Вероятно, тем же самым занималась ночью и она сама; возможно,
ночные кошмары, которых она не помнила, оказались такими жуткими, что
она попыталась скрыться от них бегством. Рози остановилась в двери
ванной и оглянулась на постель. Измятая, но не скомканная, не
разорванная, даже не выбившаяся из-под матраса простыня, чем следовало
бы ожидать, если бы она провела {по-настоящему} беспокойную ночь.
Впрочем, Рози заметила кое-что, совершенно ей не понравившееся, -
нечто, мгновенно вызвавшее воспоминания о старых временах, которые она
ни за что не назвала бы добрыми: кровь. Однако следы крови не простыне
смахивали больше на отпечатки линий, нежели на пятна, остающиеся после
капель, к тому же находились они слишком далеко от подушки; значит
кровь текла не из разбитой губы или носа... разве что ее ночные
метания были настолько сильными, что она кувыркалась в кровати.
Следующей мыслью было, что ее навестил кардинал (к такому эвфемизму
прибегала мать Рози - вообще-то старавшаяся не заводить речь на эту
тему - когда ей все-таки приходилось разговаривать с дочерью о
менструации), но через секунду она отбросила ее: совсем не то время
месяца.
"Сейчас не твое время, подруга? Не полнолуние для тебя?"
- Что? - переспросила она пустую комнату. - При чем здесь луна?
И снова что-то мелькнуло, на мгновение зацепилось за краешек
сознания и исчезло прежде, чем она успела схватиться за уплывающую
мысль. Она опустила голову, осматривая себя, и нашла ключ к разгадке
по крайней мере одной тайны. В верхней части правого бедра она увидела
царапину - судя по виду, довольно глубокую. Очевидно, отсюда и
появилась кровь на простыне.
"Как я умудрилась расцарапать себя во сне? Неужели?.."
В этот раз возникшая в голове мысль задержалась чуть дольше,
вероятно потому, что это была и не мысль, собственно, а образ. Она
увидела обнаженную женщину - себя саму, - осторожно пробирающуюся по
тропинке, по обеим сторонам которой рос колючий кустарник. Включив душ
и протягивая руку, чтобы проверить температуру воды, Рози поймала себя
на том, что размышляет над проблемой: могут ли на теле человека
произвольно, сами собой возникать раны и кровотечения во время сна,
если сон достаточно ярок? Броде как у религиозных фанатиков, которые
усилием воли заставляют кровоточить свои ладони и ступни.
"Стигматы? Не хочешь ли ты сказать, что в довершение ко всему у
тебя открылись стигматы?"
"Ничего я не хочу сказать, - сердито ответила она на свой вопрос,
- потому что я ничего не {соображаю}". Все верно. Пожалуй, она еще
могла бы поверить - с огромным трудом, правда, - что царапина способна
самопроизвольно появиться на теле спящего человека в том месте, где
ему приснилась царапина. В конце концов, это только лишь царапина, и
ее возникновение, пусть с большой натяжкой, все-таки объяснимо. Что
{совершенно} непонятно, так это исчезновение ночной рубашки. Не могла
же она раствориться только потому, что ей приснилось, будто она голая?
{("Снимай свою одежку")}
{("Я не могу! Под рубашкой больше ничего нет!")}
{("Замолчи и делай, что сказано...")}
Призрачные голоса. В одном она угадала собственный, но кому
принадлежит другой?
Впрочем, какая разница? Да никакой. Она просто разделась во сне,
вот и все, или сняла во время короткого пробуждения, которое она
теперь помнит не лучше, чем странный сон, где она бежала в темноте по
лабиринту или переправлялась через черный ручей по белым камням. Она
сняла ночную рубашку, и позже та обнаружится где-нибудь, скомканная,
под кроватью или под подушкой.
- Ну конечно. Если только я не съела ее и не выбро...
Она убрала из-под струи воды руку и с озадаченным любопытством
посмотрела на нее. Кончики пальцев были в красновато-пурпурных пятнах,
более яркие следы того вещества, которое испачкало пальцы, оставались
под ногтями. Она медленно поднесла руку к лицу, и внутренний голос - в
этот раз явно не принадлежавший миссис Практичность-Благоразумие,
которую она легко узнавала бы, - окликнул ее с заметной тревогой: "Не
вздумай попробовать вкус плодов, не подноси ко рту даже пальца той
руки, которая прикоснется к семенам!"
- Каким семенам? - испуганно спросила Рози. Она понюхала пальцы и
ощутила слабый, едва уловимый аромат, напомнивший ей о печеных
булочках и сладкой сахарной патоке. - {Какие} семена? Что случилось
прошлой ночью? Это про...
Усилием воли заставила себя замолчать. Она знала, что собирается
спросить, но не хотела, чтобы вопрос прозвучал вслух и повис в
воздухе: "Это происходит до {сих} пор?"
Она забралась под душ, отрегулировала воду до самой горячей,
какую выдерживало тело, затем схватилась за мыло. С особенной
тщательностью принялась оттирать руки, стараясь удалить даже
мельчайшие следы мареновых пятен с пальцев и из-под ногтей. Затем
принялась мыть голову, напевая. Курт предложил ей в качестве вокальных
упражнений исполнять детские песенки в разных тональностях и голосовых
регистрах, и именно этим она и занялась, стараясь не повышать голоса,
чтобы не потревожить соседей. Когда спустя пять минут Рози вышла из
душа и взяла полотенце, ее тело приобрело вид обычной человеческой
плоти, утратило прежнее сходство с неуклюжим сооружением из колючей
проволоки и битого стекла. Да и голос восстановился почти до
нормального.
Рози начала было натягивать джинсы и футболку, затем вспомнила,
что Робби Леффертс пригласил ее на ленч, и переоделась в новую юбку.
Потом уселась перед зеркалом, чтобы заплести волосы в косу. Работа
продвигалась медленно, потому что болели и спина, и руки, и плечи.
Горячая вода улучшила положение, но не исправила его окончательно.
"Да, для своего возраста это был довольно крупный ребенок", -
подумала она мимоходом, настолько увлеченная процессом придания своим
волосам правильной формы, что ее мозг не отреагировал на мысль. Но
потом, когда уже приближалась к концу, глянула в зеркало и увидела
нечто, от чего ее глаза мгновенно округлились. Все остальные мелкие
несоответствия утра мгновенно улетучились из сознания.
- О Боже! - произнесла она слабым сдавленным голосом. Поднявшись,
пересекла комнату, с трудом переставляя бесчувс
...Закладка в соц.сетях
