Жанр: Триллер
Мареновая роза
...а не договорила. Внезапно все объяснения обстоятельств
знакомства с Биллом показались ей чрезвычайно сложными, не говоря уже
о том, что свидетельствовали они далеко не в ее пользу. Она пожала
плечами и нервно засмеялась.
- Ну да вы сами понимаете.
- Как же, как же, - подтвердила Рода, провожая взглядом
удаляющегося Билла. Затем повернулась к Рози и восторженно захохотала.
- {Конечно}, понимаю. В груди такой старой развалюхи, как я,
лишившейся даже внешних признаков женственности, до сих пор бьется
сердце истинного романтика, который верит, что вы и мистер Штайнер
будете только очень хорошими друзьями. Впрочем, вернемся к нашим
баранам. Вы готовы?
- Да, - сказала Рози.
- И теперь, когда вы... скажем, привели свои личные дела в
относительный порядок, смеем ли мы надеяться на некоторый прогресс в
профессиональном отношении?
- Я уверена, что теперь дело пойдет на лад, - заявила Рози и не
ошиблась.
VI. ХРАМ БЫКА
1
В тот четверг перед тем, как отправиться спать, Рози снова
воткнула шнур недавно купленного телефона в розетку и позвонила Анне.
Она спросила, не появились ли какие-нибудь новые сведения, не видел ли
кто-нибудь Нормана в городе. В ответ на оба вопроса прозвучало
категорическое нет, Анна заверила ее, что все в порядке, и в качестве
утешения добавила набившую оскомину пословицу, гласящую, что
отсутствие новостей - тоже хорошая новость. У Рози имелись свои
сомнения в истинности последнего постулата, но она сочла за лучшее
придержать их при себе. Вместо этого она, запинаясь, принесла Анне
соболезнования по поводу гибели ее бывшего мужа, размышляя, есть ли у
мисс Хорошие Манеры правила поведения в подобных случаях.
- Спасибо, Рози, - откликнулась Анна. - Питер был странным и
трудным человеком. Он любил людей, но его самого любить было трудно.
- Мне он показался очень милым.
- Я так и думала. Для посторонних людей он являлся воплощением
доброго самаритянина. Для семьи и тех, кто пытался войти в число его
друзей, - а как вам известно, я принадлежала и к тем, и к другим, - он
скорее был левитом. Однажды во время ужина, устроенного в честь Дня
Благодарения он схватил со стола жареную индейку и запустил ею в
своего брата Хала. Точно не помню, из-за чего, собственно, возник спор
между ними; если не ошибаюсь, они обсуждали не то ООП, не то Сезара
Чавеса. Обычно все скандалы между ними возникали на почве этих двух
тем.
Анна вздохнула.
- В субботу днем соберется кружок поминовения - мы рассядемся на
складных стульях, как пьяницы на заседании общества "Анонимные
алкоголики", и будем говорить о нем по очереди. Во всяком случае, я
{думаю}, что все сведется к разговорам.
- Выглядит довольно необычно и мило.
- Вам так кажется? - спросила Анна. Рози представила, как ее
собеседница удивленно вскинула брови в своей высокомерной манере и
стала еще больше похожа на Мод. - Мне все это представляется довольно
глупым мероприятием, но, возможно, вы правы. Как бы там ни было,
некоторое время пикник обойдется без моего присутствия, но я приеду
позже, покинув кружок без особого сожаления. Хотя, конечно же,
несчастные женщины нашего города потеряли в его лице настоящего друга,
а это большая утрата.
- Если его убил Норман...
- Ну вот, вы опять за свое. Я знала, что этого не миновать.
Поверьте, мне приходится иметь дело с женщинами, которых сгибают,
ломают, комкают и коверкают миллионами разных способов на протяжении
нескончаемых лет, и мне известно, что у них развивается комплекс
мазохистского величия. Один из типичных синдромов пострадавшей женщины
наряду с нелюдимостью и депрессией. Помните взрыв космического корабля
"Челленджер"?
- Да... - Рози была заинтригована и не понимала, к чему клонит
Анна, но катастрофу она помнила хорошо.
- В тот же день ко мне прибежала женщина - вся в слезах. На руках
и щеках у нее были красные отметины: она щипала и била себя. Она
заявила, что эти замечательные отважные мужчины и милая
женщина-учительница погибли из-за нее. Когда я спросила, почему она
так считает, посетительница объяснила, что написала не одно, а целых
{два} письма в поддержку программы запуска пилотируемых космических
кораблей, одно в "Чикаго Трибьюн", второе - члену палаты
представителей от их штата. Дело в том, что через некоторое время
пострадавшие женщины начинают автоматически принимать на себя вину. И
не только за что-то конкретное - за {все}.
Рози вспомнила Билла, который провожал ее до Корн-билдинга,
обнимая за талию. "Не говори, что ты виновата, - сказал он. - Не ты
ведь создала Нормана".
- Долгое время я никак не могла понять эту часть синдрома, -
призналась Анна, - но теперь мне кажется, что я разобралась
окончательно. Кто-то {должен} быть виноват. Иначе вся боль,
одиночество и депрессия не имеют ни малейшего смысла. Иначе человек
сходит с ума. Лучше чувствовать себя виноватым, нежели свихнуться. Но
вам, Рози, уже пора вырастать из этих штанишек.
- Я не понимаю вас.
- Отлично вы все понимаете, - спокойно возразила Анна, после чего
разговор перекинулся на другие темы.
Через двадцать минут после того, как она попрощалась с Анной,
Рози лежала в постели с открытыми глазами, сцепив пальцы и сунув руки
под подушку, глядя вверх в темноту, и в ее голове воздушными шарами
проплывали лица. Робби Леффертс, похожий на старичка, продающего
билеты благотворительной лотереи или карточки с предсказанием судьбы;
она увидела, как он протягивает ей билетик с надписью "Выйдешь из
тюрьмы на свободу". Рода Саймонс с торчащим в волосах карандашом,
говорящая Рози, что на ноги следует надевать нейлоновые чулки, а не
лучки. Герт Киншоу, человеческий вариант планеты Юпитер, в неизменных
тренировочных штанах и мужском свитере с V-образным вырезом - и то, и
другое размера XXXL. Синтия Как-ее-там (Рози до сих пор не удалось
запомнить ее фамилию), никогда не унывающая любительница панк-рока с
волосами, выкрашенными в два ярких цвета, рассказывающая, что в
детстве она часами сидела перед картиной, на которой вода в реке
совсем по-настоящему текла.
И Билл, конечно же. Она увидела его карие глаза с проблесками
зелени, волоски на висках, растущие к затылку, увидела даже крошечную
точку шрама на мочке правого уха, которое он когда-то проколол (скорее
всего, еще в колледже, набравшись смелости благодаря нескольким
порциям горячительного), а потом дырочка заросла. Она почувствовала
прикосновение его руки к собственной талии: теплая ладонь, сильные
пальцы; время от времени его бедро касалось ее бедра, и ей хотелось
знать, что он чувствует при этом, волнуют ли его прикосновения так же,
как ее. Сейчас она с готовностью признавала, что ее эти прикосновения,
без сомнения, возбуждают. Билл настолько отличался от Нормана, что
представлялся ей едва ли не гостем из другой Солнечной системы. Она
прикрыла глаза. Погрузилась в воспоминания. Из темноты выплыло еще
одно лицо, проявляясь, как изображение на опущенной в химический
раствор фотобумаге. Лицо Нормана. Норман улыбался, однако его серые
глаза оставались холодными, как куски льда. "Я забрасываю блесну,
дорогая, и в конце концов поймаю тебя на крючок. Лежу на кровати не
так уж и далеко от тебя, между прочим, и думаю о тебе. И очень скоро
мы с тобой поговорим. И я намерен поговорить начистоту. Правда, беседа
не затянется надолго. А когда она завершится..."
Он поднял руку. В ней оказался простой карандаш "Монгол" ¦ 2,
заточенный острее, чем кончик иглы.
"В этот раз я не трону ни твои руки, ни плечи. Сейчас меня больше
интересуют твои глаза. Или язык. Как тебе это нравится, милая?
Получить карандаш в свой квакающий, лживый я..."
Ее глаза резко открылись, и лицо Нормана исчезло. Она снова
зажмурилась и призвала на помощь лицо Билла. Несколько секунд Рози не
сомневалась, что оно не появится, что вместо него вернется Норман, но
этого не случилось.
"В субботу мы едем куда-то на мотоцикле, - подумала она. -
Проведем вместе целый день. Если он вздумает поцеловать меня, я не
стану противиться. Если захочет обнять меня, прикоснуться ко мне,
позволю ему. Это настоящее безумие - до чего же мне хочется быть с
ним."
Она снова начала погружаться в сон и успела подумать, что ей,
наверное, грезится пикник, который они с Биллом собираются устроить
послезавтра. Кто-то еще выбрался на природу и остановился неподалеку
от них. Какая-то семья с ребенком. Она слышала слабый детский плач.
Затем, в этот раз громче, прозвучали раскаты грома.
"Как у меня на картине, - промелькнуло в голове. - Я расскажу ему
о своей картине, пока будем завтракать, собиралась сделать это
сегодня, но нам надо было поговорить совсем о другом, и я забыла,
но..."
Гром прогрохотал снова - ближе и громче. В этот раз она немного
испугалась. Дождь испортит весь пикник, разгонит всех посетителей из
Эттингер-Пиера, сорвет планы "Дочерей и сестер", из-за него могут даже
отменить концерт.
"Не волнуйся, Рози, гром гремит только на картине, к тому же все
это происходит во сне".
Но если она видит сон, каким образом тогда чувствует подушку,
придавившую ей руки? Как получается, что она до сих пор ощущает
сцепленные пальцы рук и легкое одеяло, лежащее на ней? И почему
по-прежнему слышит шум машин, проезжающих за окном ее комнаты?
Песня сверчков сливалась в единое непрерывное
"тррр-тррр-тррр-тррр-тррр". Тихо плакал ребенок.
Неожиданно ее веки осветила изнутри яркая пурпурная вспышка,
словно молния, и гром прогрохотал еще ближе.
Рози вскрикнула и села на кровати, слыша биение собственного
сердца. Никаких молний. Никакого грома. Правда, ей показалось, что до
нее по-прежнему доносится стрекот сверчков, да, но, возможно, это
фокусы воображения. Она посмотрела на окно и увидела прислоненный к
стене темный прямоугольник под ним. Картина. "Мареновая Роза". Завтра
она свернет полотно, сунет его в сумку и заберет с собой на работу.
Рода или Куртис наверняка подскажут адрес мастерской, где для картины
изготовят новую раму.
И все же едва различимый стрекот сверчков не прекращался.
"Из парка", - решила она, укладываясь на подушку. "При
закрытом-то окне? - ехидно переспросила Практичность-Благоразумие. В
ее тоне ощущалось сомнение, но тревоги она не почувствовала. - Ты
уверена, Рози?"
Разумеется, уверена. На носу лето, в конце концов, сверчки
размножаются быстро, да, собственно, какая разница? Хорошо, пусть в
картине действительно есть что-то странное. Надо полагать, странности
рождаются в ее собственном сознании, из которого упрямо не желают
выметаться последние отклонения, но допустим, что дело действительно в
картине. Что теперь? Она не ощущала в холсте ничего по-настоящему
{плохого}.
"Но ведь, признайся, разве она не кажется тебе {опасной}, Рози? -
В этот раз в голосе Практичности-Благоразумия она безошибочно уловила
взволнованные интонации. - Не будем говорить о злом или плохом, как ты
это называешь. Сказки, разве не оставляет она впечатление
{опасности}."
Нет, на этот вопрос она не {могла} ответить отрицательно, но, с
другой стороны, опасность подстерегает человека повсюду. Достаточно
только вспомнить, что произошло с экс-мужем Анны Стивенсон.
Однако она не {хотела} вспоминать, что случилось с Питером
Слоуиком, не желала возвращаться в места, которые на терапевтических
сеансах иногда называли Гилти-стрит, улица Вины. Лучше помечтает о
предстоящей субботе, попробует представить, что испытает при поцелуе
Билла. Интересно, он положит руки ей на плечи или обнимет за талию?
Каков вкус его губ? Как он...
Голова Рози упала набок. Пророкотал гром. Хор сверчков запел еще
сильнее, и одно насекомое вдруг запрыгало по комнате, приближаясь к
кровати, но Рози его не заметила. В этот раз нить, соединяющая
сознание с телом, оборвалась, и она погрузилась в темноту.
Ее разбудила вспышка света, в этот раз не пурпурная, а
ослепительно белая. Сразу за ней последовал гром - не рокот, а грохот.
Рози подпрыгнула на кровати, хватая ртом воздух, обеими руками
прижимая одеяло к себе. В свете очередной вспышки она увидела кухонный
стол, шкафчик, маленький диван, на котором могли бы поместиться только
двое влюбленных, тесно прижавшихся друг к другу, открытую дверь в
крошечную ванную комнатку, сдвинутую в сторону полупрозрачную душевую
занавеску с ромашками. Вспышка оказалась настолько яркой, а ее глаза -
непривычными к ней, что в течение некоторого времени она продолжала
видеть окружающие предметы и после того, как комната опять погрузилась
в темноту, только в противоположных тонах, как на негативе. Она
поняла, что все еще различает детский плач, хотя сверчки умолкли. И
подул ветер. Рози не только слышала его, но и чувствовала. Он шевелил
волосы у нее на висках, шелестел упавшими на пол страницами. Она
оставила текст нового романа на столе, и порыв ветра сбросил листы,
разметав по всему полу.
"Это не сон", - подумала она, опуская ноги с кровати. При этом
она бросила взгляд в сторону окна, и у нее перехватило дыхание. То ли
окно исчезло, то ли {вся} стена превратилась в окно.
Что бы там ни произошло, открывшийся из окна вид теперь даже
отдаленно не напоминал Трентон-стрит или Брайант-парк; Рози увидела
женщину в мареновом хитоне, стоящую на вершине заросшего густой
высокой травой холма, смотрящую вниз на развалины храма. Но сейчас
кайма короткого одеяния женщины, прибитая ветром к ее стройным длинным
бедрам, трепетала под его порывами; Рози увидела, как развеваются,
словно водоросли в сильном течении, выбившиеся из косы светлые волосы,
как по небу, толкаясь и обгоняя друг друга, мчатся пурпурно-черные
грозовые тучи. Теперь Рози заметила, как шевелится голова тощего пони,
пасущегося совсем рядом.
И если это окно, то оно распахнуто. Она увидела, как пони
просунул морду в ее комнату, обнюхал половицы, решил, что они не
представляют никакого интереса, повернулся и снова принялся щипать
траву на своей стороне.
Опять сверкнула молния, опять ударил гром. Опять по комнате
промчался порыв ветра, и до Рози донесся шелест страниц, кружащихся на
полу в кухонной нише. Она поднялась с кровати и медленно подошла к
картине, которая теперь занимала всю стену от пола до потолка, от
левого края до правого. Ветер прижал ночную рубашку к телу, подхватил
волосы, и она почувствовала сладкий аромат приближающегося дождя.
"Скоро начнется, - подумала она. - И я промокну. Мы все
промокнем, я так полагаю".
"РОЗИ, ЧТО ТЫ СЕБЕ ДУМАЕШЬ? - вопила Практичность-Благоразумие. -
РАДИ БОГА, ЧТО ТЫ ДЕ..."
Рози прихлопнула голос крышкой - в тот момент ей казалось, что
она наслушалась его до конца своих дней, - и остановилась у самой
стены, которая теперь стала и не стеной вовсе. Прямо перед ней, не
далее чем в пяти футах, стояла светловолосая женщина в мареновом
хитоне. Она не повернулась, но Рози видела слабые движения поднятой
руки, видела, как вздымается и опадает в ритм дыхания левая грудь
женщины, едва заметная на картине. Рози сделала глубокий вдох и
шагнула в картину.
На той стороне оказалось по меньшей мере на десять градусов
холоднее, и высокая трава защекотала ее лодыжки и икры. На мгновение
ей показалось, что она слышит отдаленный слабый плач ребенка, но затем
он затих. Рози оглянулась, ожидая увидеть за спиной свою комнату,
однако та тоже исчезла. В том месте, откуда она попала в новый мир, в
землю вцепилось корнями старое оливковое дерево с искривленными
ветвями. Под ним стоял мольберт художника, на стульчике перед
мольбертом лежала открытая коробка с палитрами, красками и кистями.
Полотно на мольберте имело те же размеры, что и картина,
купленная ею в ломбарде "Либерти-Сити". Оно изображало ее комнату на
Трентон-стрит, если смотреть на нее со стены, на которую она повесила
"Мареновую Розу". В центре комнаты, лицом к двери, выходящей в
коридор, стояла женщина, явно сама Рози. Поза ее слегка отличалась от
позы женщины в мареновом хитоне, находившейся на вершине холма -
например, руки изображенной на полотне Рози были опущены, - однако
сходство показалось ей достаточно заметным, чтобы вызвать глухой
страх. Кроме того, в картине имелись и другие пугающие детали: женщина
была в синих брюках и розовой безрукавке. Именно так собиралась
одеться Рози для субботней поездки с Биллом. "Придется подыскать
что-нибудь другое", - подумала она, словно, сменив одежду в будущем,
могла изменить то, что ей виделось в настоящем.
Что-то влажное прикоснулось к ее локтю, и Рози испуганно
вскрикнула. Повернувшись, она увидела пони, извиняюще глядевшего на
нее коричневыми глазами. Над головой прогремел гром.
Рядом с маленькой тележкой, в которую был запряжен пони, стояла
женщина в длинном, чуть ли не до пят, красном, похожем на халат,
одеянии, состоявшем, казалось, из множества слоев. Сквозь уложенную
искусными складками легкую, полупрозрачную ткань просвечивала кожа
цвета кофе с молоком. На небе блеснула молния, и Рози заметила то, что
уже видела на картине вскоре после того, как Билл привез ее домой из
"Попе Китчена"; лежащую на траве тень от тележки и растущую над ней
тень женщины.
- Да не вздрагивай ты, Боже мой, - произнесла женщина в красном
одеянии. - Кого-кого, а Радамантуса тебе нужно опасаться меньше всего.
Его зубы страшны только для травы. Он просто принюхивается к тебе, вот
и все.
Рози ощутила огромное, переполняющее душу облегчение, сообразив,
что перед ней женщина, которую Норман называл (с язвительной
интонацией) не иначе, как "эта черномазая сучка". К Рози обращалась
Уэнди Ярроу, но Уэнди Ярроу мертва; значит, все происходящее - не
более чем сон. Каким бы реальным он ни казался, какими бы реальными ни
представлялись ей мелкие детали (например, она вытерла крошечную
капельку слюны у локтя, оставшуюся от прикосновения морды пони), все
это сон.
"Конечно, что же еще, - сказала она себе. - Разве на самом деле
можно пройти в картину?"
Но разумные доводы не произвели должного эффекта. Между тем мысль
о том, что у тележки стоит давным-давно погибшая Уэнди Ярроу
подействовала гораздо сильнее.
Очередной порыв ветра опять донес до нее плач ребенка. Рози вдруг
заметила новую подробность; на тележке стояла сплетенная из тростника
большая прямоугольная корзина, ручку и углы которой украшали полоски
шелковой ленты. Над краем корзины свисала кромка розового одеяла явно
ручной работы.
- Рози.
Низкий, сладостно чувственный голос. Тем не менее от его звука по
спине Рози пробежали мурашки. Что-то с ним было не в порядке, но
неправильность голоса заметила бы только другая женщина - любой
мужчина, услышав его, тут же подумал бы о сексе и позабыл обо всем
остальном. Однако голос звучал очень неправильно. {Плохо}.
- Рози, - снова услышала она свое имя и неожиданно поняла; голос
только пытался походить на человеческий. Пытался вспомнить, как должен
говорить человек.
- Эй, подружка, не вздумай смотреть на нее, - предупредила ее
встревоженно женщина в длинном красном одеянии. - Это зрелище не для
таких, как ты.
- Нет, я вовсе не хочу смотреть на нее, - ответила Рози. - Я хочу
вернуться домой.
- Понимаю, только теперь уже поздно, голубушка, - сказала женщина
в красном, поглаживая шею пони. Ее темные глаза смотрели серьезно,
губы между фразами плотно сжимались. - И не дотрагивайся до нее,
ладно? Тебе она вреда не причинит, да только она не всегда успевает
совладать с собой в последнее время. Что-то с ней не в порядке. - Она
покрутила указательным пальцем у виска.
Рози неохотно повернулась к женщине в хитоне и сделала робкий шаг
к ней. Ее очаровала изумительно тонкая ткань хитона и бесподобно
нежная кожа на спине, обнаженном плече и основании шеи. Кожа казалась
гладкой, как самый роскошный шелк. Но выше...
Рози не знала, что представляют собой эти темные пятна,
расползавшиеся по шее женщины у самой линии волос, да и не {желала}
знать. Первой сумасшедшей мыслью было, что это следы от укусов, но
шрамы после укусов выглядят по-иному. Проказа? Что-то еще более
страшное? Что-то заразное?
- Рози, - в третий раз позвал ее сладостный чувственные низкий
голос, и было в нем нечто такое, от чего ей захотелось кричать; точно
так же у нее временами возникало желание кричать при виде нормановской
улыбки.
"Она сумасшедшая. Все остальное, все другие беды - в том числе и
пятна на коже - не так важны. Она сумасшедшая".
Сверкнула молния. Прогрохотал гром. И порыв затихающего на
минутку, чтобы возобновиться затем с новой силой, ветра, дующего со
стороны разрушенного храма у подножия холма, принес на своих крыльях
слабый плач младенца.
- Кто ты? - спросила она. - Кто ты, и почему я здесь?
Вместо ответа женщина протянула правую руку и перевернула ее,
показывая старое белое колечко шрамов на внутренней стороне
предплечья.
- Эта рана долго кровоточила, а потом в нее попала инфекция, и
она воспалилась, - произнесла она своим низким чувственным голосом.
Рози взглянула на свою руку. Только на левую, а не на правую;
отметины совпадали в точности. Крошечная жуткая мысль прокралась в ее
сознание: если бы ей предложили облачиться в короткий хитон маренового
цвета, она надела бы его так, чтобы оставить открытым правое плечо, а
не левое; если бы у нее был большой золотой браслет, она носила бы его
над левым, а не над правым локтем.
Женщина на холме - ее зеркальное отображение. Женщина на холме -
- Ты - это я, верно? - спросила она. И тут же, заметив, что
женщина с заплетенными в косу волосами шевельнулась, закричала
дрожащим пронзительным голосом: - Не поворачивайся! Я не хочу тебя
видеть!
- Не торопись с выводами, - остановил ее странный терпеливый тон
женщины. - Ты - настоящая Рози, {ты} - Рози Настоящая. Помни об этом
даже тогда, когда забудешь все остальное. И не забывай еще одно: я
всегда возвращаю долги. Я плачу. Что ты сделаешь для меня, я сделаю
для тебя. Вот почему мы встретились. Таково наше равновесие. Таково
наше {ка}.
Молния вспорола небо; гром обрушился на их головы; ветер
засвистел в искореженных ветвях оливкового дерева. Светлые волосы,
выбившиеся из косы Мареновой Розы, яростно затрепетали. Даже при
скудном свете предгрозового неба они походили на золотые нити.
- А теперь иди, - приказала Мареновая Роза. - Иди вниз и принеси
мне моего ребенка.
Младенческий плач достиг ее слуха, словно звук, доносящийся с
другого континента, и Рози со страхом, вспыхнувшим с новой силой,
посмотрела на разрушенный храм у подножия холма, который как-то
странно и неприятно не вписывался в перспективу. Кроме того, она
почувствовала легкое пульсирующее покалывание в грудях, знакомое
ощущение, преследовавшее ее на протяжении нескольких месяцев после
выкидыша.
Рози открыла рот, еще не зная, что собирается сказать, понимая
только, что намерена протестовать, но прежде, чем она успела вымолвить
хоть слово, на ее плечо опустилась рука. Повернувшись, она увидела
женщину в красном. Та предупреждающе покачала головой, снова постучала
пальцем по виску и указала вниз, в сторону храма.
Еще одна рука крепко сжала запястье Рози. Она оглянулась и в
последний момент успела сообразить, что женщина в хитоне теперь стоит
лицом к ней. Ощутив, что ее мозг заполнили образы Медузы-Горгоны, Рози
мгновенно опустила взгляд к своим ногам, чтобы не смотреть ей в лицо.
Но увиденное - тыльная сторона руки, сжимавшей ее запястье, - тоже
было не из приятных. Руку женщины покрывало темно-серое пятно,
напомнившее Рози почему-то затаившегося в глубине океанского хищника.
Совершенно черные ногти казались мертвыми. Рози продолжала
разглядывать руку и заметила, как из-под одного ногтя выбрался
маленький белый червь и свалился на землю.
- Теперь отправляйся, - велела Мареновая Роза. - Сделай для меня
то, что я не могу сделать сама. И помни: я {всегда возвращаю долги}.
- Хорошо, - сказала Рози. Ее охватило кошмарное, извращенное
желание поднять голову и посмотреть в лицо женщины. Увидеть, что там.
Может быть, свое собственное лицо, плавающее под мертвенно-серыми
пятнами недуга, который, съедая тебя заживо, одновременно сводит с
ума. - Хорошо, я пойду. Я попытаюсь, только не заставляй меня глядеть
тебе в лицо.
Рука разжалась, отпуская ее запястье... но медленно, словно
готовая в любой момент схватить снова, если хозяйка почувствует хоть
малейшие колебания в душе Рози. Затем рука повернулась, и один
мертвенно-серый палец вытянулся, показывая вниз, на основание холма,
как Призрак приближающегося Рождества, указывающий Эбенезеру Скруджу
нужный могильный камень.
- Тогда иди, - повторила Мареновая Роза. Рози медленно и
нерешительно зашагала вниз по склону холма, все еще глядя на свои
ноги, которые приминали высокую густую траву. Лишь когда особенно
сильный удар грома сотряс почву под ней, она отважилась поднять голову
и обнаружила, что женщина в длинном красном одеянии спускается вместе
с ней.
- Ты поможешь мне?
...Закладка в соц.сетях
