Жанр: Триллер
Долорес Клейборн
...итическое разделение человечества по расам, культурам и
народностям заслонило от нас истину. Макс Нордау [Нордау, Макс (1849-1923)
- немецкий писатель] и Ломброзо [Ломброзо, Чезаре (1835-1909) -
итальянский психиатр и криминалист] пытались, правда, выделить среди людей
тип "преступный" и вырождающийся, но им не хватило критической
принципиальности; они были по преимуществу журналистами, и в своих
рассуждениях напрасно приняли авторитетный тон. Линней человечества еще не
явился на свет, и фирма "Брэдфильд, Кльюс и Уилбек" ожидает его
пришествия. Классификация человеческих типов и темпераментов, от тех, что
установили Гиппократ, и до наших "церебральных", "соматических" и
"висцеральных" типов (какие красивые "ученые" слова, как они должны
нравиться зеленым юнцам!), служит уже испокон веков игровой площадкой для
ученых забав, и я не вижу, почему бы и мне не порезвиться на этом поле.
Именно порезвиться. Ибо надо еще понять, сталкиваемся ли мы здесь с
наследственными типами, породами и штаммами или же речь идет о социальных
классах, создавшихся под влиянием существующих условий и обозначенных как
таковые просто для удобства аргументации - чем-то вроде "пролетариата" и
"буржуазии", столь удачно придуманных доктринерами от коммунизма.
Я предлагаю принять первый взгляд и утверждаю при этом, что род людской
представляет собой, так же как род собак, гигантскую мозаику видов,
имеющую тенденцию к тому, что Фоксфильд называет генетическими возвратами:
порода определяется многими генами, из которых каждый - как это он
выразился? - попеременно проявляет инициативу.
Почему это я обязан принимать классификацию, созданную другими? Мне ни
одна из них не по душе. Мысль свободна! Когда я слышу: "церебральный" тип,
- то не знаю почему, но думаю об Олдосе Хаксли, страдающем невралгией,
слабом, но стремящемся к идеалу. Я решил действовать совершенно по-своему.
Прежде всего я упраздняю понятие Homo sapiens [человек разумный (лат.)]. Я
предлагаю заменить его некоторым количеством видов и разновидностей, новых
и старых. Я утверждаю, что род Homo подразделяется на большое число видов,
подвидов, гибридов и разновидностей, смешанных и преходящих. Так мне, по
крайней мере нынче вечером, представляется. Я буду отныне собирать
экземпляры отдельных разновидностей и создам собственную коллекцию, как и
надлежит заправскому натуралисту. На первом месте фигурирует Homo
долоресиформ, тип широко распространенный, общеизвестный, импульсивный,
экзальтированный и неуступчивый. Именно - неуступчивый. После него идет
Homo уилбекиус (вероятно, недавняя мутация), наблюдательный, исполненный
внутренних торможений, скрытный. К этой разновидности может принадлежать
множество индивидуумов, причисляемых к "церебральному" типу. Наиболее
характерной чертой этого типа является его гибкость. Очевидно, существует
множество иных разновидностей, но для начала удовлетворимся этими двумя.
Впоследствии мы, несомненно, научимся выделять десятки других видов,
вариантов, устойчивых гибридов. А пока назовем две основные разновидности,
на которые делится род Homo: человек, смотрящий назад, и человек
неудержимый. Один - привязанный к традициям и существующим законам,
неподатливый, другой - устремленный в будущее, с открытой душой; причем
тип долоресиформ принадлежит к первой группе, а тип уилбекиус - ко второй.
То, что я здесь заговорил именно о Долорес, - совершенно естественно.
Ибо если решить, что я являюсь типом наиболее человеческим, то в таком
случае, согласно моей новой теории, Долорес не человеческое существо, а
всего лишь человекоподобное животное, принадлежащее к виду, способному
скрещиваться с человеком. Либо vice versa [наоборот (лат.)].
Когда я так размышляю под утро, мне видятся в мировой истории следы
деятельности существ, подобных Долорес. Мозг мой отравлен бессонницей и
повит дремотой, и я становлюсь все более похожим на наших современных
историков, плетущих паутину своих доказательств. Понятия начинают
соединяться между собой самым причудливым образом, черты Долорес
вплетаются в ткань истории человечества; я начинаю казаться себе
высокодобродетельным, интеллектуальным, светловолосым "современным" типом,
а Долорес становится в моих глазах представительницей всех алчных
темноволосых народов, упорно стоящих на своем, непреклонно
сопротивляющихся каким бы то ни было переменам; людей, которые создали наш
вчерашний день, а сегодня составляют группу, создавшую наше Вчера и не
способную приспособиться к новой жизни.
Мне начинает казаться, что существуют целые нации, расы и народы типа
Долорес. Такая нация упряма, самонадеянна, все время кричит о своем
прошлом и исполнена непомерных претензий. Ее боги завистливы и ревнивы, и
народ следует их примеру. Патриотизм такого народа - это священный
национальный эгоцентризм. Того, чего они не в силах достигнуть как
отдельные личности, они добиваются коллективно и с превеликим шумом. Такой
народ не желает быть частью человечества, хочет оставаться собой и всегда
остается собой. Хватается за любое преимущество, на которое почувствует
себя вправе, а так как это вернейший способ получения щелчков - получает
щелчки. И поэтому чрезвычайно мстителен. Никогда не забывает обид. Живет
обидами...
Нация типа Долорес имеет совершенно иное понятие о будущем, чем тот
тип, который я представляю. Я вижу в грядущем перспективу великого
прогресса и великих достижений. В грядущем, на мой взгляд, для каждого
открыт путь самоусовершенствования и надежда на взаимное прощение и
взаимопонимание, а ей будущее кажется судным днем и днем строгой расплаты.
Нация типа Долорес ухватилась за лихоимство как за наилучшую, и притом
растущую с процентом, возможность властвовать над ближними и оказывать на
них нажим. Я полагаю, что этот тип преобладал во всем мире на заре
Истории. Это он выдумал деньги, и мы живем теперь в мире, где правят
деньги. Мы могли бы жить в ином мире, но продолжаем жить в этом. Мы
сберегли традицию никогда не исчезающих задолженностей и никогда не
устаревающих денежных обязательств. Жизнь людей этого типа является
дедукцией в бесконечность. Что бы ни случилось, они никогда целиком не
исчезнут с лица земли; никогда обиды и претензии этой "Долоресландии" не
исчезнут; никогда это воинственное племя, состоящее из обломков различных
народов типа Долорес, не перестанет существовать. Во веки веков такие
нации будут восседать за игорным столом, будут выигрывать либо проигрывать
попеременно, будут постоянно заводить споры... Старый мир был их миром,
они его создали по своей мерке, а теперь отчаянно борются против
возникающего нового мира. Лицо Долорес - худое, размалеванное, запальчивое
- возникает передо мной на фоне этой ночной картины Истории Человечества.
Наверно, я уже пишу во сне. Весьма возможно, что именно так поступают и
другие историки. Этим объясняется, пожалуй, почему они с такой
безответственной легкостью приходят к своим обобщениям... Кроме того, мне
кажется, что я немного пьян. Удивительное дело, но со времени моего
приезда в Торкэстоль я начал злоупотреблять бренди... Лицо Долорес, как
это часто бывает в сновидениях, начинает вдруг расти, становится лицом
всех упрямых наций, жаждущих распрей и любых триумфов над другими. Оно
становится всем тем, что препятствует утверждению Вселенского Мира и
Универсальной Системы Взаимных Услуг. Я вижу Долорес в коридорах Времени,
непреклонную хранительницу собственного "я", Долорес, не желающую
приспособиться, притерпеться, воинственно выступающую против недругов,
внемлющую подсказкам своего злорадства; вижу ее, не способную позабыть
свой старый мир, не способную приспособиться к новому...
Все великие религии, все пророки, все проповедники недогматической
истины сливаются в этой картине в единый голос нового человека, нового
Homo, жаждущего явиться на свет.
Но ведь это просто детская игра! Почему я только издатель? Нынешней
ночью мне неожиданно показалось, что я могу писать. Разве мое сегодняшнее
открытие более произвольно, чем писания Шпенглера? Разве оно более
претенциозно, чем социальная философия Парето, Восхвалителя Силы,
маленького Баяра исковерканной Истории?
В эту ночь по крайней мере я обо всем сужу по-своему. Разве не вправе
любой из нас иметь свои собственные взгляды? Достаточно начать с любой
подвернувшейся теории, уцепиться за какую-нибудь аналогию, а потом
громыхать, как заправский историк, и вот уже факты, злосчастные, немного
изувеченные факты и поспешные суждения летят вам на подмогу, суматошливые,
словно толпа, добывающая места на речном пароходике. Течение тормозит мои
мысли. Я колышусь на волнах и вновь ударяюсь о берег. Мысли начинают
занимать свои места.
Совсем уже засыпая, я вижу себя на чем-то вроде капитанского мостика, а
вся толпа перестраивается по моему приказанию. Есть тут новейшие идеи,
рядом с вековыми предрассудками, последние достижения биологии и
заношенные обобщения, "революционные изменения основных условий
человеческого существования", "приспособление к новому синтезу", "типы,
пригодные и непригодные к приспособлению", упрямые традиционалисты против
гибких современных типов, понятия закоснелые и узкие, против новых и
широких. Все самые разнородные мысли, затронутые в разговорах с
Фоксфильдом, вынырнули из глубин моего сознания, всплыли на поверхность,
как пена в бродильном чане. "Человек, так же как и собака, является
продуктом скрещивания многих видов" - вот мысль, которая стоит дороже, чем
дюжина Шпенглеров. (Вы слышите эти всплески? Это "Восток" и "Запад"
выброшены за борт!) На борту моего корабля надо написать: серия "Путь,
которым идет мир". Над флагом Истории мы подняли флаг Науки и Социального
Прогресса. Прежде мне казалось, что я управляю шлюпкой или баркасом.
Теперь я вижу, что это огромный лайнер. Лайнер на приколе...
Новые пути - в политике и в личных взаимоотношениях... Долорес против
Стивена... Приспособление к новым, в корне изменившимся условиям...
Где я нахожусь? Как далеко я дал увлечь себя волне, не заметив, что
пускаюсь по волнам собственной теории?
Я в моей спальне в Торкэстоле, а листы, лежащие передо мной на столе,
усеяны неразборчивыми, престранными письменами. Я и вправду писал сквозь
сон...
Не все удастся теперь разобрать.
Придется завтра заняться этим...
Ну, а теперь, если я не хочу открытой войны с Долорес, я должен пройти
по коридору в ее комнату и пожелать ей покойной ночи.
17
Торкэстоль, 31 августа 1934 г.
В течение нескольких дней я не раскрывал этого дневника. Мы поехали в
Роскофф, чтобы осмотреть фиговое дерево и посетить лабораторию
океанологии. Долорес оделась на эту экскурсию так, как если бы собралась
на чашку чаю в кафе на Вандомской площади. (Не помню, как оно называется.
Там еще все дамы щеголяют в наимоднейших шляпках. Нет, забыл!) В Роскоффе,
как и было условлено, мы встретились с Фоксфильдом.
Сперва Долорес вознамерилась обходиться с Фоксфильдом свысока,
поскольку знала, что я иногда даю ему подработать. Фоксфильд, казалось, не
замечал этого. Долорес несколько раз весьма внятно сказала мне:
- Как это ты позволяешь ему одеваться так небрежно? Это неуважение к
нам обоим. А что, разве он _никогда_ не стрижется?
Если даже Фоксфильд и слышал эти слова, он совершенно на них не
реагировал. Когда мы здоровались, он мельком бросил взгляд на мою жену, а
потом не обращал на нее ни малейшего внимания, пока мы не оказались среди
резервуаров морской воды, к которым он повел нас, сутуловатый и
преисполненный решимости. Только там он внезапно обратился к Долорес и
начал чрезвычайно серьезную и подробную лекцию о половой жизни осьминогов.
- Это мерзопакостнейшие твари, - сказала она.
- Но признайте, однако, что они исключительно чувственны, - убеждал ее
Фоксфильд и сам в этот миг напоминал осьминога. Вдруг он закричал с
изумлением в голосе: - Взгляните-ка! Этот осьминог явно _присматривается_
к вам!
Это заинтриговало Долорес.
- Следует принять во внимание, что эти существа очень редко
интересуются чем-либо за пределами своего резервуара.
Фоксфильд говорил это с величайшей серьезностью и сам начал задумчиво
приглядываться к Долорес, как будто искал причину заинтересованности
осьминога. Долорес очень элегантно указала пальчиком на извивающееся в
воде страшилище. "C'est un monstre" ["это чудовище" (франц.)], - сказала
она, смягчившись. Заметила приглашающее движение щупалец и застыла перед
аквариумом, не проявляя намерения отойти.
- Вы не считаете, что в этих стелющихся волнообразных движениях есть
какая-то своеобразная грация?
- Своеобразная грация? - проговорила она. - О, да!
- Конечно, грация чрезвычайно утонченная. О! Разве человек сумел бы
сделать нечто подобное? Прошу взглянуть! Вот _сейчас, например_!
- М-м-м, - пробормотала Долорес, погруженная в глубокие размышления.
- Мало кто знает, сколь велика у морских тварей способность к страсти,
- вещал далее Фоксфильд любезным, сладким и чуточку шельмовским голосом, и
мне пришло в голову, что он хочет теперь по-своему отплатить Долорес за ее
былой высокомерно-покровительственный тон.
- Подумайте, эти существа, плавая в глубине, свободные от закона
притяжения...
Для Долорес в этом было что-то новое.
- ...подобны божкам на расписном плафоне... - твердил Фоксфильд.
- Это правда, - признала Долорес. Она призадумалась и любознательно
осведомилась:
- Но... как же они могут любиться вот так, все время в воде? Возможно
ли это?
- Они делают это постоянно. Беспрерывно. Вот, например...
Аквариум как арена пламенных страстей! Для Долорес это было полной
неожиданностью.
- Например? - эхом отозвалась она.
Фоксфильд на мгновение заколебался, он все тщился заглянуть мне в
глаза. Его большие мягкие губы вопрошающе зашевелились. Нет, в глазах моих
он не увидел протеста и сразу же начал голосом кротким, как бы со скромной
сдержанностью, посвящать Долорес в интимные тайны природы. Я подметил, что
воображение у него куда более разнузданное, чем у Создателя. До чего
интересным был бы наш мир, если бы дело сотворения было доверено этому
эрудированному биологу!
- Конечно, - объяснял Фоксфильд, вздыхая и как бы прося извинения, -
море здесь сравнительно теплое, оно принимает большие массы теплой воды
благодаря тому, что недалеко отсюда проходит Гольфстрем. Даже овощи в этой
части Бретани, - тут он понизил голос, - скороспелые.
- Да? - сказала Долорес.
- Это относится также и к цветам. Они распускаются тогда, когда в
Англии еще только почки завязываются. И тут есть большое фиговое дерево...
Но это вы увидите собственными глазами... А теперь, взгляните-ка на эту
акулу. Итак...
Нет, я не стану повторять всего, что Фоксфильд наплел о пикантных
приключениях в мире кистеперых рыб.
Долорес до того искренне и неподдельно была заинтересована, что забыла
о своей позе ультравеликосветской дамы. Она превратилась в ревностную и
даже по-ребячьи своевольную последовательницу великого ученого;
счастливец, он обрел на склоне лет толковую и схватывающую все на лету
слушательницу, способную по достоинству оценить его рассказы об
удивительных и волшебных тайнах природы!
Фоксфильд говорил и говорил, очень долго и вполне серьезно, о предметах
отнюдь не поучительных, и, по мере того как он углублялся в свою лекцию,
лицо его сияло все сильней и сильней, становилось елейным и ликующим.
Долорес была вдохновлена мыслью, что океан является гигантским
резервуаром, в котором обитают существа, неустанно мечущие икру,
рассеивающие зародышей, и все это "без малейших предосторожностей", как ее
уверял Фоксфильд, который, углубляясь в дебри этой захватывающей лекции,
все больше ерошил волосы, все быстрее сверкал глазами, еще увеличенными
стеклами очков, и разворачивал перед не на шутку заинтригованной
слушательницей все менее обоснованные биологические откровения.
Жизнь в глубинах океана он представил как непрестанную оргию,
прерываемую разве что взаимным истреблением.
- Но эти существа не успевают ничего почувствовать, когда их пожирают,
- уверял Фоксфильд.
Никогда еще я не видал Долорес оживленной таким пылом к науке!
И когда, провозгласив, что, собственно говоря, наука не исключает
возможности существования наяд и тритонов - "вообще-то говоря, они
мыслимы, ну да, мыслимы", - Фоксфильд перевел на меня взгляд, как бы
требуя, чтобы я подтвердил справедливость его слов, я поддакнул ему с
таким видом, будто выдаю величайшую тайну.
- Конечно, об этом не говорят во всеуслышание, - прибавил Фоксфильд
чрезвычайно доверительно.
- Вот видишь, Стини, - откликнулась Долорес, - какая у меня интуиция!
- ?! - молвил Фоксфильд с помощью подходящего к случаю мычания.
- Недаром я никогда не хотела купаться в море!
- Была однажды юная правительница острова Сарк, - завел было Фоксфильд,
но внезапно отвернулся и начал шумно сморкаться. Он явно уже дольше был не
в силах сдерживаться. Из-за краешка носового платка он поглядывал на меня,
чтобы убедиться, какое произвел впечатление. Скажем, не зашел ли слишком
далеко? У меня было рассудительное выражение лица. По моим глазам он
понял, что я предлагаю ему сохранять известную умеренность. Ввиду этого
Фоксфильд на некоторое время отошел от темы разврата в морских пучинах.
Мне кажется, что никто так никогда и не узнал ничего больше о юной
правительнице острова Сарк. Одной неисследованной Тайной Морских Глубин
стало больше.
Таким образом, наша вылазка в Роскофф неожиданно увенчалась успехом.
Долорес заявила Фоксфильду, что здешняя океанологическая лаборатория во
всех отношениях превосходит морскую биологическую станцию в Плимуте, о
которой она, кстати, услышала сегодня впервые в жизни, и что британская
научная мысль не может сравниться с ясным и логичным латинским разумом.
- Вы заспанные, заспанные, - говорила она. - Ваши англичанки не
способны вас растолкать и вдохновить. Взгляните хоть на моего Стини. Он
был бы ничем, если бы не узнал Францию!
- Ааа, - ответил Фоксфильд и взглянул на меня с величайшей укоризной.
Глаза его были увеличены линзами очков.
Потом мы дивились великолепному фиговому дереву в "Саду Капуцинов".
Долорес до того распустила язычок, что мы оба с Фоксфильдом все время
оглядывались, не подслушал ли ее кощунственных слов дух какой-нибудь
монашки, ибо в этом месте и доселе сохраняется атмосфера старинного
монастыря.
- Это замечательно, Стини, - щебетала Долорес. - Никакой шикарный
модельер не мог бы создать более удачной модели фигового листка. Мне почти
захотелось снова поверить в эти библейские сказочки.
Это был ее день - наилучший день в ее жизни! Она была почти счастлива,
и я любил ее.
Она громогласно расхваливала маленький ресторанчик на пляже, его
чистоту, непритязательную простоту, рыбный вкус его рыбных блюд. Начала
рассуждать, не следует ли ввести в нашей парижской квартире бретонскую
прислугу, сообщила владельцу ресторана, что была когда-то всамделишной
египетской принцессой; сказала ему, что Фоксфильд вместе со мной пишет
книгу о Бретани, в которой он, ресторанщик, будет, конечно, фигурировать в
самом почтенном виде, а позднее, во время прогулки по городу, пожелала
приобрести исполинский стеклянный резервуар для морской воды и установить
его в своей гостиной, чтобы иметь возможность ближе исследовать нравы
морских жителей. Но она решила в конце концов, что резервуар вместе с
перевозкой влетит в копеечку, и отказалась от этой мысли.
На обратном пути мы распростились с Фоксфильдом, который прерывисто
кудахтал, ибо ему неудержимо хотелось расхохотаться. Уже с завтрака он не
мог удержать хихиканья, и я видел, что он в толк не возьмет, почему это я
порой выражаю неудовольствие своей супружеской жизнью.
В машине Долорес в изнеможении повалилась на подушки, жалуясь на свою
боль, но тут же ожила и начала с изумлением рассуждать о полноте жизни
морских созданий, ибо именно об этом только что поведал ей Фоксфильд.
- Вот, например, анемоны, - говорила она, - я всегда считала, что это
всего-навсего прелестные игрушки, а ведь подумать только...
Потом она заметила:
- Вы, издатели, выжимаете соки из таких людей, как Фоксфильд. Что он
получает от жизни? Да ничего! Точь-в-точь такая же история, как с великим
Кюри, который всю свою жизнь вынужден был работать в жалком сарае. А потом
все так сокрушались, так сокрушались!
- Ты не разговаривала с Фоксфильдом обо всех этих делах?
- Фоксфильд не хотел много об этом говорить: он слишком предан тебе. Но
я видела его насквозь!
Потом она с восторгом прибавила:
- Сколько этот человек знает! Сколько он еще может сделать открытий!
Природа оживает в его устах! Кипит жизнью. Он умеет проникать в суть
вещей. В сравнении с ним как скучно все, что ты, Стини, рассказываешь! Как
все это банально! Какое все это типично английское! Никогда ты не
рассказывал мне ничего такого интересного. Если бы я была побогаче, я
назначила бы Фоксфильду постоянную пенсию. Как Руссо. Как Екатерина
Великая Вольтеру!
- Проклятие! - вдруг вырвалось у меня.
- Что?
- Ничего, я подумал только, что специально поехал в Роскофф, потому что
срок представления рукописи давно уже миновал. Провел с Фоксфильдом целый
день и ни словом об этом не обмолвился.
Торкэстоль, 1 сентября 1934 г.
Только что у меня в курительной был забавный разговор с одним из двух
английских рыболовов. Оказалось, что это англичане, а не ирландцы, как я
сперва полагал. Товарищ его исчез из отеля дня три или четыре назад.
Осиротевший сидел одиноко в уголке, пялясь в пустоту. Погасшая трубка
оттягивала книзу угол рта. Я почувствовал, что он одинок, и заговорил с
ним.
- Ваш друг покинул вас? - спросил я.
Рыболов ответил опечаленным тоном:
- Уехал к жене. А какой был великолепный клев!
- Что, жена заболела?
- Да где там! Здоровехонька!
- А они давно женаты?
- Испокон веков! Попросту она все время как-то ему мешает. Не может
оставить его в покое. Всегда что-нибудь да выдумает.
Я подумал, что мой рыболов, по-видимому, женоненавистник, и следующие
его слова подтвердили мою правоту.
- Супружество, - сказал он, - это ужасная неволя. Ужасная!
С минуту он молчал.
- Вы не женаты? - спросил я.
- Был женат, был, - сказал он, опуская детали. - Отлично знаю, как оно
бывает.
Я не отвечал ни слова, всецело предоставляя ему продолжить или оборвать
нашу беседу.
Рыболов в задумчивости посасывал трубку.
- Удивительная вещь, до чего мой приятель держится за эту женщину, -
сказал он наконец. - Как жена - она немногого стоит. Знаю ее хорошо.
При таком обороте дела я решил, что слово за ним.
- Ни минуты покоя, - говорил он, - передышки ему не дает. На сей раз
дело идет о какой-то неприятной стычке в Бридж-клубе. Кто-то обвинил ее в
нечестной игре, или она кого-то в этом обвинила, или и вправду
мошенничала. Насколько я знаю, большинство женщин мошенничают в картах или
других в этом обвиняют. Они не могут, чтоб не передергивать. Но кто-то
должен был их вывести на чистую воду. А мой приятель, бедняга... немолодой
уже, тихий человек... Ну что ж, пришлось ему уехать с половины отпуска.
Что он там застанет? Толпу расфуфыренных балаболок? Он обязан защищать
собственную жену, хотя бы ему пришлось из-за этого перессориться с лучшими
друзьями. Женщины всегда, хочешь не хочешь, втягивают мужей в беду... А
тут был такой великолепный клев!
После минутного молчания он прибавил еще:
- Все это от безделья. Избыток энергии... Почему бы им не приняться за
что-нибудь полезное? Например, за работу в совете графства? Женщины бывают
превосходными администраторами. Или за какие-нибудь научные исследования?
Но нет. Сами знаете. У них в голове только бридж и сплетни, сплетни и
бридж. Либо этот проклятущий трик-трак.
Он почему-то с особенной ненавистью говорил о трик-траке.
Я признал, что его упреки вообще справедливы, поскольку речь идет о
женщинах из зажиточного буржуазного круга.
- Мне кажется, что они ломают себе голову только над тем, как убить
время, - сказал я. - Иногда я просто не могу на это надивиться. В Париже
наблюдаю то же самое. Вечно играют в бридж, вечно таскаются в гости
пополудни.
- Именно пополудни... Пополудни дьявол в них всего сильнее пляшет, -
согласился мой собеседник. - Я бы запирал их на ключ от двух часов дня до
семи часов вечера. Всех без исключения. Это избавило бы нас от множества
хлопот.
Некоторое время он молча курил, как погрузившийся в мысли мудрец, а
клубы дыма из трубки вздымались над ним, как боевой сигнал краснокожих.
Наконец он спросил:
- А вы видали когда-нибудь, чтобы женщина удила рыбу?
Я долго раздумывал над этим вопросом.
- Это удивительно меткое и оригинальное наблюдение, - ответил я. -
Действительно, мне никогда не случалось увидеть нечто подобное. Иногда я
вижу на Сене в лодке парижского буржуа, этакого мсье Дюпона, с супругой,
но женщина всегда либо что-то вышив
...Закладка в соц.сетях
