Жанр: Триллер
Девятый будда
...вая от них.
Когда они спускались по склону, Уильям поднял голову и посмотрел на Кристофера.
- А как же дедушка? - спросил он.
- Я не понимаю, - ответил Кристофер. Он понял, что его отец, должно быть, сообщил
мальчику, кто он такой.
- Мы разве не берем его с нами?
Кристофер покачал головой.
- Мне жаль, - сказал он. - Твой дедушка умер. На этот раз действительно умер.
- Откуда ты знаешь?
- Нам рассказал Царонг Ринпоче. Перед тем как нас привели в комнату, где ты и Самдап
сидели рядом с Замятиным. Он сказал, что собственноручно убил его.
Уильям остановился, заставив остановиться и отца.
- Но это неправда, - возразил мальчик.
- Почему?
- Потому что перед тем, как ты пришел, я был с дедушкой.
- Задолго до моего прихода? - Кристофер почувствовал, что сердце его похолодело от
предчувствия.
- Незадолго. За несколько минут. Пришли какие-то люди и сказали, что мне надо идти.
Дедушка сказал мне, что они запрут его в его комнатах. Ринпоче там и близко не было.
- Ты уверен, Уильям? Может быть, они убили его после твоего ухода?
- Нет, потому что мы проходили мимо его комнат, когда нас вели в комнату этой
женщины. Я постучал в дверь и позвал его. Он ответил. Он пожелал мне спокойной ночи.
Глава 40
Кристофер крикнул Чиндамани, чтобы она остановилась. Он подбежал к ней вместе с
Уильямом и передал то, что рассказал ему сын.
- Замятин ничего не сказал о том, что настоятель убит, - отметил он, - только что его
пост занял другой. Царонг Ринпоче врал. Он хотел, чтобы мы поверили в то, что мой отец
мертв, потому что старик все еще мог представлять для него угрозу. Но даже он не смог пойти
на то, чтобы на самом деле предать смерти воплощение Будды.
Кристофер вспомнил слова Ринпоче, адресованные ему: "Вы для меня священны, я не
могу дотронуться до вас". Он был священным, потому что был сыном воплощения. Несмотря
на всю жестокость, Ринпоче, вполне очевидно, был очень суеверным человеком. Были
злодейства, которые он не мог совершить.
Однако Замятина суеверный ужас остановить не мог. И он был вполне способен на то,
чтобы превратить хвастовство Ринпоче в мрачную реальность.
- Мне надо вернуться, - сказал Кристофер. - Даже если это только надежда, я не могу
уйти, не попытавшись спасти его. Он мой отец. Что бы он ни сделал, я не могу так просто
бросить его.
Чиндамани протянула к нему руку. Ей хотелось прижать его к себе и быть рядом с ним,
пока все это не закончится.
- Возьми меня с собой, - попросила она.
Кристофер покачал головой.
- Я не могу, - ответил он. - Ты знаешь, что я не могу. Мы прошли через очень многое,
чтобы выбраться отсюда, и нельзя так просто похоронить все наши усилия, вернувшись
обратно. Ты должна остаться здесь с Уильямом и Самдапом. Если я не вернусь завтра к
полудню, ты будешь знать, что я уже никогда не вернусь. Возьми мальчиков и уходи. Попробуй
отыскать дорогу до Лхасы: ты воплощение, Самдап тоже воплощение, так что вы там не
пропадете. Отведи Уильяма к человеку по имени Белл - он представляет Британию в Тибете.
Он позаботится, чтобы мальчика доставили домой.
- Я боюсь за тебя, Ка-рис То-фе!
- Я знаю. И я боюсь за тебя. Но у меня нет выбора. Я намерен вернуться вместе с отцом.
Жди меня здесь.
Он повернулся к Уильяму и постарался как можно убедительнее объяснить ему, что
должен вернуться за отцом.
- Чиндамани присмотрит за тобой до моего возвращения, - сказал он. - Делай то, что
она говорит, даже если не понимаешь ни слова из того, что она говорит. Ты справишься?
Уильям кивнул. Ему страшно не хотелось снова расставаться с отцом, но он все понимал.
- Как твоя шея? Болит?
Уильям покачал головой.
- Немного чешется, и все.
Кристофер улыбнулся, поцеловал мальчика в щеку и начал подниматься к монастырю.
Чиндамани смотрела ему вслед. Когда он скрылся в темноте, она подняла голову и увидела, как
подкравшиеся откуда-то тени закрыли звезды. Она чувствовала, как жизнь уходит из нее
куда-то далеко-далеко, словно облако, уносимое бурей и растворяющееся в ней.
Примерно через час он был у подножия основного здания. Лестница была на месте. Он
поднял голову, но отсюда окна Замятина не было видно. Он поставил ногу на лестницу и начал
взбираться вверх. У двери стояли двое. Они открыли дверь на стук Кристофера - лица их были
мрачными, неприветливыми и, как показалось Кристоферу, очень напуганными. Они
догадались, что это, наверное, опасный чужеземец, приказ на поимку которого они уже
получили. Но они рассчитывали найти его в монастыре и не ожидали, что он окажется снаружи.
Перед тем как покинуть комнату Чиндамани, он прихватил револьвер Царонга Ринпоче.
Теперь он крепко сжал его в кармане - опасный, тяжелый предмет из другой жизни.
- Я пришел поговорить с Замятиным, - сказал он.
Монахи с опаской рассматривали его, не понимая, откуда он взялся. Одежда его была
грязной и облепленной паутиной, а глаза были мрачными и решительными. Они были
вооружены китайскими алебардами, тяжелыми, с длинными лезвиями, способными наносить
серьезные ранения, даже если острие затупится. Но ощущение тяжелого оружия в руках никого
из них не успокаивало. Они уже слышали приукрашенную историю о той участи, которая
постигла Царонга Ринпоче. Замятин приказал им охранять дверь, но суеверие было сильнее,
чем приказы чужеземца.
- Никому не разрешается беспокоить Зам-я-тинга, - сказал один из них, более храбрый
или более глупый, чем его напарник.
- Я намерен побеспокоить его, - ответил Кристофер обыденным тоном.
Тот факт, что Кристофер был так неумолимо спокоен, потряс монахов еще больше, чем
если бы он злился и неистовствовал. В любом случае, они уже испытывали первые приступы
угрызений совести за то, что случилось. Для них и большинства их товарищей на смену оргии
смерти пришло похмелье неуверенности. Без командовавшего ими Ринпоче они стали
напоминать заигравшихся детей, нечаянно вышедших за рамки приличия.
Кристофер почувствовал их неуверенность и прошел мимо них. Один из монахов
крикнул, чтобы он остановился, но он продолжал идти, не обращая внимания на крики, которые
вскоре стихли.
Монастырь был погружен в тишину. Хотя восход был уже близко, никто не осмеливался
подать сигнал, по которому монахи собирались на утреннюю молитву. Кристофер решил, что
сегодня Дорже-Ла будет спать долго - если кто-то здесь вообще спит.
Он поднялся на верхний этаж; его одолевала усталость, он чувствовал себя проигравшим.
Быстро пройдя через комнаты, символизирующие пять стихий, он оказался в зале, где стояли
гробницы. Никто не остановил его. Он не слышал голосов и не видел признаков того, что кто-то
был здесь.
Длинный зал был пуст. Только тела мертвых видели, как он вошел внутрь. Первый
бледный луч рассвета забрался через не закрытое ставнями окно, около которого горела лампа.
На смену усталости медленно пришло чувство тревоги. Где же русский?
- Замятин! - крикнул он. Голос его прозвучал неестественно громко и был подхвачен
эхом.
Ответа не было.
- Замятин? Ты здесь? - позвал он снова, и снова ответом была тишина.
Он пошел через комнату, мимо окна, выходившего на перевал, мимо свежих и оттого еще
более горьких воспоминаний, мимо отца, вернувшегося к жизни среди теней, мимо самого себя,
удивленно смотрящего на старика. Слишком много призраков. Слишком много теней.
Он направился к спальне настоятеля. Дверь была заперта, но ее никто не охранял, так что
попасть внутрь можно было без проблем. Замок служил скорее украшением, чем запором, и
Кристофер открыл дверь одним ударом ноги.
Старик сидел, скрестив ноги, перед маленьким алтарем, спиной к Кристоферу; его
собственная фигура была окружена ореолом, создаваемым десятком горящих ламп. Казалось,
он не слышал, как Кристофер выбил дверь. Он не повернул головы и не заговорил, продолжая
свою молитву.
Кристофер застыл у двери, испытывая волнение и неловкость, так как без приглашения
вторгся во внутренний мир отца. Старик что-то неразборчиво бормотал, не замечая того, что
было вокруг. Вместо Кристофера здесь мог оказаться Царонг Ринпоче, вернувшийся, чтобы
все-таки убить старика, но настоятель не обратил на вошедшего никакого внимания.
Кристофер сделал несколько шагов. Он остановился, прислушиваясь к словам молитвы,
не решаясь помешать отцу. Он был потрясен, когда разобрал слова старика:
- Теперь отпусти раба Твоего, Господи, согласно слову Твоему. Потому что глаза мои
видели Твое спасение, которое видели все люди...
Это была молитва Симеона, старого человека, который просил Бога позволить ему с
миром уйти из жизни, после того как он увидел Христа-ребенка. Кристофер тихо стоял,
прислушиваясь к знакомым словам, думая, не сон ли отделяет его от того судьбоносного
вечера, когда они вышли из церкви.
Наконец настоятель закончил молитву. Кристофер шагнул к нему и опустил руку на его
плечо.
- Отец, - позвал он. Он в первый раз употребил это слово, обращаясь к старику. - Нам
надо идти.
Настоятель поднял голову с видом человека, давно ожидающего, когда его призовут.
- Кристофер, - произнес он. - Я надеялся, что ты придешь. Ты видел своего сына?
Кристофер кивнул.
- Да.
- С ним все в порядке? Он в безопасности?
- Да, отец. Он в безопасности.
- А другой мальчик, Дорже Самдап Ринпоче, - он тоже в безопасности?
- Да. Я оставил их обоих внизу, на перевале. С ними Чиндамани. Они ждут тебя.
Старик улыбнулся.
- Я рад, что они выбрались отсюда. Ты тоже должен пойти и помочь им уйти отсюда как
можно дальше.
- Вместе с тобой, отец. Я пришел, чтобы забрать тебя.
Настоятель покачал головой. Улыбка сменилась глубокой серьезностью.
- Нет, - ответил он. - Я должен остаться здесь. Я - настоятель. Что бы там ни думал
Царонг Ринпоче, я все еще остаюсь настоятелем Дорже-Ла.
- Царонг Ринпоче мертв, отец. Ты можешь оставаться настоятелем. Но сейчас тебе
лучше уйти отсюда. Хотя бы ненадолго, пока здесь снова не станет безопасно.
Отец снова покачал головой, на сей раз с большей грустью.
- Мне жаль Царонга Ринпоче. Он был очень несчастлив. А теперь ему придется снова
начать путешествие сквозь свои инкарнации. От этого я чувствую себя очень усталым. Пришло
время мне лечь рядом с остальными, Кристофер. Пришло время родиться заново.
- Ты уже родился заново, - спокойно заметил Кристофер. - Когда ты сказал мне, кто
ты такой, я сам словно родился заново. Сегодня вечером ты родился еще раз. Царонг Ринпоче
сказал мне, что ты мертв, и я поверил ему. Я ворвался сюда и увидел, как ты молишься, - это
было словно новое рождение.
Старик положил свою руку на руку Кристофера.
- Ты узнал молитву? - спросил он.
- Да. Молитва Симеона.
- Он знал, когда надо уходить. Он увидел то, чего хотел всю жизнь. Я чувствую себя
точно так же. Не заставляй меня идти с тобой. Мое место здесь, среди этих гробниц. У тебя
другое предназначение. Не теряй времени. Мальчикам нужна твоя защита. И Чиндамани тоже.
И, я думаю, ей нужна твоя любовь. Не слишком бойся ее, она не всегда богиня.
Оперевшись на руку Кристофера, старик медленно встал на ноги.
- Русский все еще жив? - спросил он.
- Не знаю. Но думаю, что да.
- Тогда тебе пора идти. Меня политика не интересует. Большевики, тори, либералы -
для меня это одно и то же. Но Самдап нуждается в защите, ты должен обеспечить его
безопасность. Это же касается и твоего сына. Мне жаль, что я распорядился доставить его сюда.
Мне жаль, что я причинил тебе горе. Поверь: я был убежден, что так будет лучше.
Кристофер сжал руку отца.
- Ты уверен, что не пойдешь со мной? - спросил он.
- Абсолютно уверен.
Кристофер помолчал.
- Ты счастлив? - спросил он некоторое время спустя.
- Я живу в мире с собой, Кристофер. Это важнее счастья. Ты убедишься в этом. В конце
концов, ты убедишься в этом. А теперь тебе надо идти.
Кристофер неохотно отпустил руку отца.
- До свиданья, - прошептал он.
- До свиданья, Кристофер. Береги себя.
Жалкий солнечный луч медленно полз по небу. Звезды по очереди тускнели, изрезанные
края горных пиков отчетливо выступали на фоне серого неба. Высоко над ним пролетел
стервятник, направляясь в сторону Дорже-Ла. Огромные крылья несли его вперед, отбрасывая
на снег серую тень.
Кристофер подбежал к тому месту, где оставил Чиндамани и мальчиков. Разреженный
воздух царапал легкие. Он тяжело дышал, ощущая боль в груди. Высокогорье и усталость
давали о себе знать.
Перед ним был невысокий гребень горы. Он с трудом вскарабкался на него и упал на
вершине, оказавшись в мягкой снежной постели. Собравшись силами и поднявшись, он
посмотрел вниз, на перевал. Там никого не было.
Часть третья
Преследование
И что за дикий зверь, чей пробил час.
Крадется в Вифлеем, чтоб заново
родиться?
У. Б. Йетс, Второе пришествие
Дорога на Сининг-Фу
Больше всего Кристофер боялся, что заснет прямо здесь, в снегу, и замерзнет. Он уже
чувствовал себя утомленным после путешествия в Дорже-Ла, а к этому добавилось напряжение
прошлой ночи, и все это не могло не сказаться на его состоянии. Было очень холодно, и
единственной защитой от погоды была та одежда, которая была на нем. Несколько раз, устроив
привал, он начинал дремать и чудом спохватывался. Он знал, что Замятин и остальные тоже
устали, но не так сильно, как он сам. К тому же у них были две палатки, немного топлива для
костра и немного еды. Его единственная надежда заключалась в оставленных ими следах,
которые говорили ему, куда они направляются. Он собирался идти за ними до тех пор, пока не
кончатся силы.
В первую ночь он нашел небольшое углубление в скале: более скромных размеров, чем
пещера, но все же достаточно большое, чтобы укрыть его от жалящего ветра. Он ничего не ел
вот уже больше суток.
Весь следующий день он плелся вперед, все больше и больше углубляясь в горы.
Поворачивать назад не имело смысла: он знал, что куда бы он ни направился, повсюду будут
только снег и лед. Тянувшиеся перед ним следы стали для него целым миром, и он не видел
ничего кроме них.
Его посещали тревожные видения. Уставший мозг начал рисовать на снегу странные
образы. Как-то раз он увидел линию разрушенных пирамид, простиравшуюся до самого
горизонта. А параллельно им стояли сфинксы, укутанные черным шелком и увенчанные
листьями можжевельника. Ему страшно хотелось спать. Он мечтал только о том, чтобы лечь и
отдаться снам. Каждый шаг давался ему с трудом, каждая секунда бодрствования становилась
победой.
Во вторую ночь он не дал себе уснуть, направив на себя револьвер и положив на
спусковой крючок большой палец, так что если бы он начал бессильно валиться вперед,
револьвер выстрелил бы. Он пел в темноте и решал в уме математические задачи.
На третье утро он нашел еще одну щель в скале, на сей раз более глубокую. Он заполз
внутрь и тут же погрузился в глубокий сон. Когда он проснулся, было светло, но, несмотря на
то что у него кружилась голова, он предположил, что, должно быть, проспал сутки, потому что
руки и ноги его совершенно онемели и он испытывал страшный голод.
Когда он выбрался из пещеры, то обнаружил, что мир изменился. Пока он спал, снаружи
была метель. Как он ни пытался, он не мог отыскать даже намека на следы, по которым шел
Замятин. Он почти потерял всякую надежду. Хватило бы всего одной пули, чтобы быстро со
всем покончить. Но вместо этого он решил пойти дальше, ища наиболее удобный путь в том
направлении, в котором шел Замятин, - на север.
Он нашел Чиндамани пять часов спустя, в низкой седловине на краю ледника. Оказалось,
что она была там с предыдущего дня. Когда Кристофер нашел ее, она сидела перед маленькой
палаткой и тихо читала слова мантры, повторяя ее снова и снова. Он сразу вспомнил отца,
читавшего молитву Симеона.
Он тихо присел рядом, не желая испугать ее. Какое-то время она продолжала читать
мантру, погрузившись в нее настолько, что не замечала ничего вокруг. Когда она почувствовала
его присутствие, то замолчала.
- Продолжай, - попросил Кристофер. - Я не хотел мешать тебе.
Она повернулась и молча посмотрела на него. До этого он видел ее только при желтом
свете масляных ламп и при ярком лунном свете, обрисовывавшем ее силуэт. В водянистом
свете дня она казалась измученной и бледной, лишенной тепла.
- Давно ты здесь? - спросил он.
- Я не знаю, - призналась она. - Давно. - Она замолчала. - Ты пришел чтобы
отвести меня домой?
Он покачал головой.
- Я не знаю дороги туда. Была метель: все следы исчезли. Даже если бы я хотел, я бы не
смог отвести тебя обратно.
Она бросила на него тяжелый взгляд, в глазах ее была грусть.
- Ты устал, Ка-рис То-фе. Почему ты так устал?
- Я не ел три или четыре дня. Почти не спал. Что случилось? Как Замятину удалось
найти вас?
Она рассказала ему все. Кто-то сообщил Замятину о существовании лестницы Ямы, и он
спустился к перевалу, воспользовавшись потайным выходом из монастыря. Через полчаса
после того как Кристофер ушел искать отца, Замятин наткнулся на Чиндамани и мальчиков. Он
связал их вместе длинной веревкой и заставил идти.
- Куда он направляется?
- На север. В Монголию. Он оставил меня здесь, сказав, что я задерживаю их. Он
оставил мне палатку и еды на неделю.
- Мальчики в порядке?
Она кивнула:
- Они немного устали и напуганы, но он не причинил им вреда.
- А как насчет?..
Она вытянула руку в варежке и погладила его по щеке.
- Хватит вопросов, - приказала она. - В палатке есть еда. Тебе надо поесть.
Днем они отправились в путь - пошел снег, и они стали похожи на два расплывчатых
белых пятна на белом фоне, двигающихся на север. На ночь они поставили палатку под скалой,
куда не задували постоянные ветры. В первый раз с того момента, как он покинул монастырь,
Кристофер почувствовал, как начинает отогреваться его тело.
Следующий день походил на предыдущий, а последующий - на этот. Даже для того,
чтобы преодолеть за день несколько километров, требовались сверхчеловеческие усилия.
Кристофер начал осознавать, какой путь им предстоит проделать, чтобы попасть в Монголию.
Они были узниками гор и не знали, в нужном ли направлении идут, или сбились с пути. Хотя
они и экономили припасы, еды оставалось еще на несколько дней. Они знали, что если в
ближайшее время не найдут перевал, который выведет их из горного массива, то навсегда
останутся в этой ловушке. Кристофер не говорил ей, что у него есть револьвер: если ему
придется воспользоваться им, он решил сделать это, когда она будет спать.
Третья ночь стала их первой ночью. До этого она спала отдельно, в другом углу
маленькой палатки, видела свои собственные сны и просыпалась в одиночестве. Но этой ночью
она пришла - не просто в его постель, а в его мир. Нельзя сказать, что она оставила в другом
углу палатки свое прежнее существование, но с того момента оно почти перестало напоминать
о себе, утратив материальность.
Она пришла к нему, когда он спал, словно она была частью его сна, пришла тихо и
незаметно. Он поначалу даже не проснулся. Одинокий ветер свистел в лощине, в которой они
остановились на ночлег, но в палатке из шерсти яка было тепло. Она приподняла тяжелое
одеяло и легла на жесткую землю, дрожа, ясно все сознавая - сознавая все яснее, чем
когда-либо прежде. Осторожно, как ребенок, пробирающийся в постель к отцу, чтобы
почувствовать себя уютнее, но боящийся разбудить его, она прижалась к его спине, чувствуя
себя неловко и напряженно.
Он проснулся, выбравшись из кровавого сна. Было тревожно, в голове все еще мелькали
тусклые тени, хотя он уже не мог вспомнить, кто они. Темные фигуры, чьи лица были скрыты
капюшонами, убегали от него по узким пустынным улицам. С неба спускались стервятники с
крыльями ангелов, их клювы готовы были рвать его плоть.
Он ощутил, что она рядом. По мере того как покидал его сон и возвращалась реальность,
он начал чувствовать ее дыхание, тепло на своей шее. Он спал в одежде, сняв лишь чубу и
ботинки. Сквозь толстую одежду он почти не ощущал ее прикосновение.
Он долго лежал так в тишине, прислушиваясь к ветру, танцующему за тонкими стенами
палатки, к ее мягкому дыханию, касающемуся его неприкрытой шеи. Затем молча, словно все
еще во сне, он повернулся к ней лицом.
Одной рукой он притянул ее, крепко прижав к себе. Пальцы начали тихо, грустно, сонно
гладить ее. Она напряглась при первом неуклюжем объятии, а затем расслабилась, позволяя ему
обнимать ее.
Они оба молчали. Придвинувшись к нему, она ощутила, как вокруг нее и в ней самой
растет что-то темное, что-то одинокое. Казалось, что физическая близость к нему только
увеличивает дистанцию между ними, все еще существующую в ее сознании.
Его голос дотронулся до нее, как настойчивая рука.
- Почему ты пришла? - спросил он.
- Это имеет значение?
Он погладил ее спину.
- Ты боишься?
Она промолчала, а потом обняла его и еще ближе придвинулась к нему. И очень тихо
призналась:
- Да.
- Меня?
- Не тебя, - объяснила она. - Я боюсь желания. Желания лежать вот так рядом с тобой.
Желания стать плотью.
- Стать плотью?
- Не одной только плотью, - пояснила она, - но плотью.
- Всю свою жизнь я была лишь оболочкой для духа, - продолжала Чиндамани. - Я
делала вид, что мое тело это зеркало и что важен отражающийся в нем образ, а не само
стекло... - Она замолчала. - Я устала прикидываться. Я то, что я есть. Даже если стекло
разобьется, я хочу быть чем-то большим, нежели зеркало.
Он мягко поцеловал ее в лоб, затем начал целовать все лицо, бережно и ласково, и
поцелуи его напоминали падающие с неба снежинки. Она задрожала и еще крепче прижалась к
нему.
Он мягко поглаживал ее спину. На ней была одежда, в которой она ходила по монастырю:
шелковая блуза и брюки. Рука его сползла с поясницы на маленькую упругую выпуклость, и он
почувствовал, как растет в нем желание. "Вожделение жадно. Оно поглотит тебя", - говорил
его отец. Но как быть, если ты уже поглощен? Одиночеством. Неспособностью любить. Долгим
воздержанием.
Он раздел ее дрожащими руками. Ее юное тело было упругим и гладким, как шелк. Ветер
стих и пошел обильный снег, размягчая и окрашивая в белый цвет все, к чему прикасался. Он
склонился над ней и снова поцеловал ее в лоб и глаза. Она поежилась и тихо застонала, ощущая
его горячие губы на своей коже. Ей показалось, что глубоко внутри нее богиня ощущает то же,
что и она.
- Я люблю тебя, - произнесла Чиндамани. Она произносила эти слова во второй раз, но
они все еще казались ей странными, как слова из религиозных ритуалов, которые она часто
слышала, но никогда не видела, как они воплощаются в реальность.
Она чувствовала, как растет в ней желание, заливая ее, как свет заливает темную до этого
комнату. Его пальцы медленно и спокойно двигались по ее телу - как крылья голубей,
ласкающие яркое небо. В темноте и полной тишине он нашел ее рот, и ее губы раскрылись
навстречу его губам, их дыхание стало одним дыханием, как и стук их сердец. Она протянула
руку и коснулась его щеки. На ощупь он показался ей странным: ее пальцы блуждали по его
густой щетине.
Желание, охватывавшее все сильнее их обоих, заслонило все остальное. Мир сузился, став
крошечной точкой, а затем исчез. Остались только их тела, парящие в пустоте. Они стали
единой вселенной, которая не пропускала в себя ни света, ни звука, ни добра, ни зла.
Неловкими от страсти пальцами она помогла ему раздеться. Она думала, почему никто
никогда не говорил ей, что тело мужчины намного прекраснее тела бога, что неловкость
страсти приносит больше удовлетворения, чем самый совершенный ритуал, что секунда
близости с мужчиной стоит больше, чем целая жизнь праведной девственницы? Даже боги
совокуплялись со своими божественными наложницами; ритм их тел, соединившихся в
любовном акте, отбрасывал тени на мир людей.
Теперь, когда любовь охватила их целиком, его руки легко заскользили по ней. Откуда-то
из прошлого пришли воспоминания, помогавшие его пальцам безошибочно прокладывать путь
в неизведанных изгибах ее тела. Он почувствовал ее нерешительность и колебания - для нее
это было странно и ново. У нее не было воспоминаний, которые могли бы направлять ее, только
инстинкт и врезавшиеся в память сцены с участием охваченных страстью божеств.
Но когда он вошел в нее и они полностью отдались любовному танцу, они обнаружили
яростную гармонию и единый ритм, охватившие их тела и сердца. Она легко и мягко двигалась
под ним, не чувствуя вины или стыда, и ее медленные эротичные движения превосходили
любое искусство, любое изобретение. И он с таким же совершенством двигался в ней,
координируя свои действия с ее действиями, ища ее во мраке с мечтательной напряженностью.
Все воспоминания ушли, осталось только это мгновение, только его любовь к ней, выходящая
за пределы прошлого, отталкивающая это прошлое, переделывающая его, внося ее образ. И
наконец наступила тишина. И пришла тьма, казавшаяся вечной. Они лежали рядом, пальцы их
соприкасались. Оба молчали.
Утром снег перестал идти. Они были единственными живыми существами в белом
пространстве, безграничном и бесконечном.
Днем они обнаружили перевал, ведущий в долину Цангпо. За перевалом они наткнулись
на хижину, в которой жили двое охотников. Поначалу мужчины вели себя неприветливо, но
когда Чиндамани сообщила им, кто она, суровость сползла с их лиц и на столе откуда-то
появились еда и питье. Кристофер осознал, что слишком мало знает о ней. Здесь она была
кем-то вроде королевы, священной персоной, которой другие повиновались беспрекословно и
без колебаний.
Охотники объяснили им, как найти Гхаролинг, монастырь, в который Тобчен Геше
пытался отвести Самдапа и укрыть его там от опасности. Два дня спустя они пришли в
монастырь. Он был в северной части горной гряды, через которую они прошли, в небольшой, со
всех сторон укрытой горами долине, где тек приток реки Ярлонг Цангпо, которая начиналась к
северу от Брахмапутры. Шигаце, столица провинции Цанг, была в нескольких днях пути, на
северо-востоке.
В долине уже началась ранняя весна. На берегах реки зеленела трава, среди которой уже
появились незнакомые им маленькие синие цветы. Распуст
...Поділитися у соцмережах
