Жанр: Триллер
За час до полуночи
Джек Хиггинс
За час до полуночи
"In the Hour Before Midnight" 1969, перевод М. Черницкого
Все события и персонажи этого романа - вымышленные и не имеют никакого
отношения к реальным событиям и людям.
Посвящается Кен и Джанет Свинхоу - и другим близким
Думаю, что он умер еще ночью, хотя понял это только с наступлением дневной
жары. Вообще-то время для меня не имело значения, как и трупный запах. Здесь
умирало все, кроме меня, самого живучего Стаси Вайета. Была пора, когда я
приветствовал смерть, сотрудничал с нею, но она давно миновала. Теперь, защищаясь
от любого вмешательства извне, я уходил в себя и выжидал.
Уже три дня я находился в "яме" - так и заключенные, и охранники называли
местный карцер, где на страшной жаре погруженный в темноту человек постепенно
сгнивал в своих собственных экскрементах и наконец умирал от недостатка воздуха.
С тех пор как меня перевели в колонию в Порт-Фуаде, я уже четвертый раз попадал
сюда, и всегда это совпадало с инспекционным вояжем майора Хуссейни. Во время
июньской войны он оказался в числе нескольких тысяч несчастных, загнанных в
Шонай - одну из самых страшных пустынь на земле, - и еле оттуда выбрался. Его
отряд таял на глазах, люди сотнями умирали от жажды, и беспощадное солнце Шоная
зажгло в его голове огонь, который уже ничто не могло потушить. Его ненависть к
Израилю приобрела характер паранойи.
Евреев, постоянную угрозу безопасности Египта, он видел везде. Поскольку меня
объявили врагом его страны и осудили за подрывную деятельность, я тоже для него
стал евреем, который как-то сумел скрыть свою национальность от суда.
В июле прошлого года я подошел к побережью Египта на сорокафутовой яхте,
доставив с Крита слиток золота для одного каирского джентльмена, которому
предстояло встретить меня на берегу Рас-эль-Канайс. Это была часть какой-то сложной
комбинации, в результате которой кто-то где-то получал возможность здорово
обогатиться. Я так и не узнал, где произошел сбой, но два сторожевых корабля ОАР
оказались там совсем некстати, впрочем, как и рота солдат на берегу. Экономике
страны пошли во благо лишние полтонны золота, а некто Джон Смит, американский
гражданин, сел на семь лет.
После шести месяцев, проведенных в столичной тюрьме, меня перевели в ПортФуад,
рыбацкую деревушку в девяноста милях от Александрии. Здесь собралось около
тридцати человек, почти все политические приговоренные к каторжным работам на
строительстве дорог. Скованные между собой кандалами, мы с утра до ночи трудились
на сооружении новой пристани в Фуаде. Нас охраняла полдюжины солдат из
мобилизованных крестьян во главе с гражданским надзирателем по имени Туфик -
большим, тучным человеком, обильно потеющим и беспрерывно улыбающимся. Он
имел двух жен и восьмерых детей. Надо признать относился к нам довольно
благодушно, учитывая обстоятельства. Думаю рассчитывал получить премию в случае
окончания работ к концу июля, для чего ему требовалась живая рабочая сила, а не
мертвецы.
Ушедший в мир иной нынешней ночью бедуин с юга страны представлял собой
особый случай. Непокорное и гордое животное, ни разу в жизни не спавшее под
крышей, он не раз предпринимал попытки к бегству. Для него любое заточение
означало смертный приговор, и все знали об этом, включая Туфика. Но во имя
поддержания дисциплины его отправили в "яму", чтобы припугнуть остальных. Он уже
находился там с неделю, когда я присоединился к нему. На шею здесь надевали что-то
вроде хомута, к которому примерно на уровне плеч приковывали запястье. Хомут не
давал ни лечь, ни встать, потому что при любой попытке изменить положение края его
упирались в неровные стены узкой "ямы" и больно сдавливали шею. Я мог только
сидеть в этом пекле, погруженный в себя, "читая" свои любимые книги страницу за
страницей - отличное интеллектуальное упражнение; или, если "чтение" надоедало,
переходил к следующей стадии - углубленному самоанализу. Начинал с первых
детских воспоминаний: фамильные владения Вайетов на побережье в десяти милях от
Кейп-Кода, семья моего отца. Как потом понял, он никогда не любил меня, хотя я не
догадывался ни о чем, вплоть до его гибели в Корее в 1935 году, когда мне
исполнилось уже десять. Много лет спустя мне стала ясна и причина: кровь Вайетов во
мне считалась испорченной, поскольку моя мать родилась на Сицилии.
Туда мы и отправились после смерти отца, к моему деду Вито Барбаччиа, тому
самому, перед которым люди снимали шляпы, полицейские вытягивались во фрунт, а
политики вздрагивали от одного недовольного взгляда.
Вито Барбаччиа, капо мафии. Господин Жизнь или Смерть...
Его большая холодная вилла стояла на обрывистом морском берегу недалеко от
Палермо.
Я добрался уже до лет своей юности в Гарварде, когда неожиданно началась возня
у меня над головой, заскрежетала цепь, загрохотали камни, и я догадался, что их
сдвигают в сторону. Как только откинули деревянную крышку, хлынувший в колодец
солнечный свет на мгновение ослепил меня. Я прикрыл глаза и по золотистому цвету,
проникшему сквозь закрытые веки, понял, что за полдень уже перевалило.
Над колодцем склонилось смуглое изъеденное оспой лицо майора Хуссейни,
маленького и сморщенного, выжженного солнцем Шоная, когда-то расстроившим его
рассудок. За ним стояли двое солдат и мялся совершенно несчастный Туфик.
- Итак, еврей, - обратился ко мне Хуссейни по-английски. Хотя мой арабский
значительно улучшился за последние десять месяцев, он, видимо, считал
кощунственным использовать язык своих предков для общения с врагами родины.
Майор выпрямился и презрительно рассмеялся.
- Посмотрите на него, - обратился он к остальным. - Сидит в своем вонючем
дерьме, как животное. - Он взглянул на меня снова: - Ну как, еврей, тебе это
нравится? Тебе нравится сидеть тут, по уши в своем собственном дерьме?
- Мне не так уж и плохо, майор, - ответил я ему по-арабски. - Один монах както
спросил Бодидхарму: что такое Будда? И учитель ему ответил: высохшее дерьмо.
Он уставился на меня в замешательстве, настолько сбитый с толку, что вдруг
перешел на арабский:
- Ты о чем?
- Понимают те, у кого в голове мозги, а не дерьмо.
Беда заключалась в том, что, когда я говорил на арабском, меня понимали и
остальные. Кожа у него на скулах натянулась, и глаза превратились в щелки. Он
повернулся к Туфику:
- Вытащи его оттуда. Пусть обсохнет на солнце. Я им еще займусь, когда приеду.
- Выходит, есть чего дожидаться, - бросил я и на всякий случай криво
усмехнулся.
Много, о Порт-Фуаде не скажешь: с полсотни домишек с плоскими крышами
вокруг широкой площади, обветшавшая мечеть, не более двух сотен жителей,
прозябающих в ужасающей бедности, как, впрочем, и большинство других египетских
селян. Хотя новая пристань могла многое здесь изменить.
В четырехстах ярдах отсюда лежало море, самое настоящее. Средиземное.
Неплохое соседство, когда ты где-нибудь на пляже в Антибах. Я видел море мельком,
пока они снимали с меня хомут и подвешивали за руки на деревянном сооружении
наподобие виселицы в центре площади.
Наказание считалось весьма мучительным, но я уже испытал столько мучений за
последние десять месяцев, что боль стала для меня привычной. В дневную жару эта
мера доставила бы мне больше неприятностей, но сейчас день уже клонился к вечеру.
К тому же я давно обнаружил, что, сосредоточившись на каком-нибудь не сильно
удаленном предмете, можно впасть в самогипноз и как бы сократить двух-трехчасовое
ожидание.
Рядом с постом часового на белом флагштоке поник флаг Объединенной Арабской
Республики, а далеко в пустыне трое мужчин и мальчик гнали большое стадо овец.
Плотное облако пыли, поднятое животными, надвигалось на деревню как дым, и флаг
вздрогнул на мгновение.
Картина была библейской, почти ветхозаветной, за исключением того, что у
одного из пастухов на плече висел автомат, что само по себе представляло какой-то
знак, но я не мог понять какой.
Господи, да уж все высохло, пронеслось в голове. Я закрыл глаза и глубоко
вздохнул. Когда открыл их вновь, все осталось по-прежнему. Та же площадь, те же
убогие домики, то же жутковатое отсутствие жителей. Они, видимо, знали, что лучше
не выходить, пока здесь Хуссейни.
Из дверей конторы появился Туфик с флягой и, обливаясь потом, направился ко
мне. Ему с трудом удалось взобраться на старый ящик от снарядов, на который
вставали солдаты, когда подвешивали меня, но он все-таки влез, всунул горлышко
фляги мне между зубами и дал сделать глоток. Остальное вылил на мою раскаленную
голову.
- Будьте благоразумны, мистер Смит, когда он вернется. Обещайте мне. Вы
сделаете только хуже себе, если станете его раздражать.
Туфик взглянул на меня с беспокойством, вытирая потное лицо просаленным
платком. Я был немало удивлен. Впервые за время нашего знакомства он назвал меня
мистером и к тому же как-то сильно обо мне забеспокоился. Какой смысл заключался
во всем, что происходило, я так и не понял, потому что вскоре вернулся Хуссейни.
Его "лендровер" разогнал овец в ста ярдах от деревни и подкатил к сторожевой
будке. Майор вылез и подошел ко мне, но остановился, не доходя ярдов десять,
посмотрел с ненавистью, круто развернулся и направился к будке.
Стадо уже плотной волной вливалось в деревню. Овцы тонкими ручейками
просачивались между домами и растекались по площади, стремясь поскорее добраться
до пруда на другом конце деревни. Мальчик, которого я заметил раньше, маленький,
темнокожий, энергично хлопал в ладоши и бегал взад и вперед, погоняя стадо. Трое
его спутников в потрепанных накидках, с лицами, закутанными в бурнусы для защиты
от пыли, которую поднимали овцы, выглядели типичными бедуинами.
Они прошли мимо, опустив головы и думая о чем-то своем, под мерное
позвякивание колокольчиков. Стало совсем тихо, солнце стояло уже почти над
горизонтом. Каких-нибудь тридцать минут - и партия каторжников вернется с
пристани, еще один рабочий день кончится.
Овцы подошли к пруду, отталкивая друг друга от воды, а пастухи присели на
корточки, наблюдая за ними. Дверь будки отворилась - появился Хуссейни в
сопровождении двух солдат, следовавших за ним по пятам.
Когда они обрезали веревки, я как куль повалился на землю. Хуссейни что-то
произнес, охранники подняли меня и поволокли под руки через площадь к конторе
Туфика.
Толстяк жил один, только пожилая женщина приходила к нему убирать и готовить.
Его дом использовался в основном как контора. Письменный стол с крышкой на
роликах, два деревянных стула, кровать и обеденный стол - вот и все обстановка.
Хуссейни гаркнул на солдат, и они усадили меня на стул, связав руки сзади.
Только тут я заметил у него хлыст, по виду настоящий носорожий, такой обычно
выдирает из человека мясо кусками. Майор снял китель и начал аккуратно закатывать
рукава. Туфик выглядел перепуганным насмерть и потел больше обычного. Солдаты
отошли к стене, и Хуссейни поднял хлыст.
- Ну что, еврей, - сказал он, изгибая хлыст дугой, как лук. - Начнем с дюжины.
Потом посмотрим.
- Майор Хуссейни, - неожиданно раздался вкрадчивый голос.
Хуссейни резко обернулся, а я попытался приподнять голову. В дверях позади него
стоял один из пастухов. Его правая рука разматывала бурнус, постепенно обнажая
загорелое, с резкими чертами лицо. Казалось, что его губы вот-вот сложатся в улыбку,
но серые глаза оставались холодными, как капли воды на камне.
- Шон? - прохрипел я. - Шон Бёрк? Неужели ты?
- Как всегда я, Стаси.
Его левая рука с браунингом выскользнула из-под накидки. Первый выстрел
поразил Хуссейни в плечо, развернув на месте так, что он оказался лицом ко мне.
Второй снес ему затылок и отбросил к стене.
Двое солдат так и остались стоять с винтовками на плечах, по-дурацки тараща
округлившиеся от ужаса глаза.
Наступившую тишину первым нарушил Туфик, слова посыпались из него словно
сами собой:
- Я волновался, очень волновался. Уже думал, вы не придете, уже думал, с вами
что-то произошло.
Бёрк не обратил на него внимания. Он подошел и наклонился надо мной.
- Стаси? - произнес он, слегка коснувшись левой рукой моей щеки. - Что с
тобой, Стаси?
Выражение боли, которого я никогда не видел раньше на его лице, резко
сменилось выражением бешеной ярости, так хорошо мне знакомым.
Он повернулся к Туфику.
- Что ты с ним сделал?
Глаза Туфика округлились.
- Что сделал, эфенди? Я сделал все, как договаривались. Старался, как мог.
- Твои цены нас больше не устраивают.
Из-под накидки показался ствол браунинга. Туфик, взвизгнув, в ужасе забился в
угол.
Я приподнял голову и чуть слышно выговорил:
- Оставь его, Шон, он мог быть и хуже. Лучше вытащи меня отсюда.
Секунда колебаний - и браунинг исчез в складках накидки. Туфик упал на колени
и тихо заплакал.
Я мог бы и сразу догадаться, кто двое других. Первый - Пьет Джейгер, белый
южноафриканец, один из нашей группы, уцелевший со времен операций в Катаете;
второй - француз Жюль Легран, бывший оасовец, которого Бёрк завербовал в
Стенливилле во время переформирования части. Джейгер сел за руль "лендровера"
Хуссейни, а Легран с Бёрком втащили меня на заднее сиденье. Никто не произнес ни
единого лишнего слова, чувствовалось, что операция тщательно планировалась.
Порт-Фуад оставался нем как могила, когда мы покидали его по так называемому
береговому шоссе. Навстречу нам попала колонна каторжников, плетущихся с работы
по обочине.
- Быстро управились, - прошептал я.
Бёрк кивнул:
- У нас совсем нет времени. Лежи, не беспокойся.
Примерно через милю Джейгер свернул с шоссе и, миновав песчаные дюны, вывез
нас на край широкого пустынного пляжа. Как только он заглушил двигатель,
послышался шум другого мотора - с моря приближался небольшой самолет, скользя
примерно в двухстах - трехстах футах над водой. Легран выстрелил из сигнальной
ракетницы, и он, круто развернувшись, стал заходить на подходящую для посадки
площадку невдалеке.
Как я понял, когда самолет катился к нам, это была "Сессна". Но времени для
размышлений уже не осталось. Парни подтолкнули меня к кабине, как только дверца
распахнулась, втолкнули внутрь и влезли следом. Пока Легран захлопывал дверцу,
"Сессна" уже зашла на вираж, набирая обороты двигателя.
Бёрк поднес флягу к моим губам, и я задохнулся от глотка бренди, обжегшего мне
желудок. Когда кашель утих, я слабо улыбнулся.
- Куда теперь, полковник?
- Первая остановка - Крит, - ответил он. - Мы будем там через час. Ты там
сможешь помыться.
Я взял у него флягу и, откинувшись на сиденье, глотнул еще, чувствуя, как тепло
медленно разливается по всему телу. Жизнь началась вновь - вот и все, о чем я мог
думать. Когда "Сессна" поднялась в воздух и повернула к морю, солнце скатилось за
горизонт, и на побережье упала ночь.
Впервые я встретил Шона Бёрка в начале 1962 года в Лоренсу-Маркише, тогда
португальском Мозамбике, в прибрежном кафе под названием "Огни Лиссабона", я
зарабатывал деньги игрой на рояле, найдя наконец достойное применение столь
бесполезному плоду своего элитарного образования.
В силу сложившихся обстоятельств я представлял собой тогда бесцельного
скитальца девятнадцати лет от роду, находившегося на пути из Каира в Кейптаун. В
Лоренсу-Маркише задержался только потому, что не мог дальше продолжать путь на
прибрежном пароходе из Момбасы из-за отсутствия денег, что вовсе меня не
опечалило. Я был молод, здоров, стремился уйти от своего прошлого как можно
дальше и поэтому искренне радовался тем открытиям, которые приносил каждый
новый день.
Мне нравился Лоренсу-Маркиш, городок с налетом барокко и полным отсутствием
расовой нетерпимости, которая в те времена чувствовалась во всей Африке.
Управляющий "Огнями Лиссабона" Коймбра, худой, мертвенно-бледный
португалец, имел единственный интерес в жизни - деньги. По-моему, он получал
навар от всех сделок на свете и при этом вовсе не испытывал стеснения. Что бы вы ни
пожелали, Коймбра мог достать за ту или иную сумму. Заведение гордилось лучшими
девочками на всем побережье.
Я заметил Бёрка сразу, как только он вошел в зал, хотя своим могучим
телосложением он выделялся бы везде. Думаю, именно сила поражала в нем больше
всего. Физическая мощь и спокойная уверенность заставляли людей уступать ему
дорогу даже в толчее ресторана. Одевался он по-походному - фетровая шляпа,
охотничья куртка, брюки цвета хаки и высокие армейские ботинки. Одна из наших
девушек, мулатка с кожей медового цвета, сложенная так, что не устоял бы и епископ,
подошла к нему. Бёрк посмотрел на нее так, будто ее и не было вовсе, и заказал
выпивку.
Девушку звали Лола, и, поскольку я знал ее ближе, чем коллегу по работе, мне
захотелось сообщить ему, что он упускает чертовский шанс, хотя, вероятно, на мне
просто сказывалось действие виски. В те времена я еще не привык к крепким
напиткам, кроме того, они там стоили опасно дешево. Когда я поднял голову, он стоял
с кружкой пива в руке, глядя на меня сверху вниз.
- Тебе надо выбираться отсюда, - заметил он, когда я налил себе виски. -
Такому, как ты, здесь ничего не светит, да и климат тут поганый.
- Точно - смерть.
Я считал, что дал ему достойный ответ для того несгибаемого вечного странника,
каким воображал себя, и поднял стакан в знак приветствия. Он спокойно посмотрел на
меня, безо всякого выражения на лице, но когда я поднес стакан к губам, то
почувствовал, что выпить не могу. Вкус виски вдруг показался мне отвратительным.
Поперхнувшись, я быстро поставил стакан на стол и зажал рот рукой.
Лицо его осталось безучастным.
- Бармен сказал, что ты англичанин.
Тогда я считал, что англичанин он, поскольку его ирландское происхождение
распознавалось только по специфическим оборотам речи, а не по акценту.
Я покачал годовой:
- Американец.
- По выговору не скажешь.
- Я провел, что называется, юные годы в Европе.
Он кивнул.
- Как думаешь, тут кто-нибудь может сыграть "Жаворонка в чистом небе"?
- Как всегда, ваш покорный слуга, - ответил я и стал довольно точно
воспроизводить эту красивую ирландскую народную песню.
В игре не хватало почерка Джона Мак-Кормака, хотя получилось совсем неплохо,
так я решил про себя. Он ободряюще кивнул, когда я опустил руки.
- Неплохо. Даже слишком здорово для такой дыры.
- Спасибо, - ответил я. - Ничего, если закурю?
- Закажу бармену пива для тебя, - ответил он важно.
Бёрк пошел к бару, и через мгновение я увидел, как один из подручных Коймбры
дружески его приветствует. Между ними состоялся короткий разговор, и они вместе
поднялись на второй этаж.
Лола проплывала мимо, зевая от скуки.
- Где твои чары? - спросил я тихонько.
- Ты об англичанине? - Она передернула плечами. - Я уже встречала таких. Он
неполноценный. Гигант во всем, кроме самого главного.
Она продефилировала дальше, а я остался сидеть, обдумывая ее слова и наигрывая
медленный блюз. Тогда решил, что в ней говорит задетое самолюбие. Мужчина не
может реагировать иначе, пока он не увлечен по-настоящему, хотя процесс увлечения
женщины тоже приносит удовольствие, пожалуй самое большое в жизни человека, и
упустить такую возможность считал грехом. Сицилийская часть моего происхождения
пробудила во мне ранний интерес к женщинам.
Я доиграл композицию до конца и закурил сигарету. Меня неожиданно охватило
оцепенение, которое может случится с каждым посреди шумной толпы. Казалось, что
все звуки разом умолкли, действительность стала какой-то призрачной, а я снаружи
смотрю в окна комнаты, где происходит беззвучное замедленное движение.
Что меня держит тут, на краю погруженного во тьму Африканского континента?
Сквозь облака дыма проступают чужие лица - черные, белые, коричневые и
всевозможных переходных оттенков; подонки общества, не объединенные никакими
чувствами, бегущие каждый от своего.
Неожиданно до меня дошло: пора кончать. Я взглянул на себя как бы со стороны и
увидел того, кем могу стать, если не остановиться. Пот заливал мне глаза, липкие струи
текли по спине, под мышками, на рубашке расплылись огромные пятна, и я решил
сходить сменить ее. Как теперь понимаю, просто нашел подходящий предлог, чтобы
подняться наверх.
Моя комната находилась на третьем этаже, апартаменты Коймбры - на втором,
девушки жили внизу. Обычно на втором этаже царила тишина, потому что так любил
управляющий, и теперь, поднявшись туда, я застыл в конце коридора, вновь
почувствовав вдруг нахлынувшее оцепенение, подобное тому, что ощутил несколько
минут назад.
Из неприятного состояния меня вывели голоса, доносившиеся откуда-то издалека,
и я пошел на них. Кто-то говорил громко и гневно. Отворив первую дверь, я попал в
темную приемную и осторожно пробрался через нее туда, где сотни иголок света
пронзали сетчатую ширму.
Коймбра сидел за столом, а один из его подручных, Жильберто, застыл у него за
спиной, сжимая в руках ружье. Херрара, слуга, который привел Бёрка из ресторана,
прислонился к двери, скрестив руки на груди.
Бёрк стоял в паре ярдов от стола, слегка расставив ноги и засунув руки в карманы
своей охотничьей куртки. Я видел его профиль, и мне казалось, что лицо гиганта
высечено из камня.
- Вы, видимо, не понимаете, - вкрадчиво говорил Коймбра. - Никого не
заинтересовало ваше предложение. Вот и все.
- А как же мои пять тысяч долларов?
Коймбра, видно, уже терял терпение.
- Я сам понес убытки в этом деле - значительные потери.
- Возможно, что и так.
- Ну тогда будьте благоразумны, майор. В бизнесе такое случается. Риск не всегда
приносит ожидаемый результат. Поймите меня правильно. Мои люди проводят вас.
Здесь неспокойный район. Я буду в отчаянии, если с вами что-нибудь случится.
- Вероятно, будешь, - сказал Бёрк сухо.
Жильберто впервые улыбнулся, поигрывая "люгером", а Бёрк снял свою
охотничью шляпу и вытер утомленное лицо тыльной стороной правой руки,
неожиданно представ каким-то побитым.
Но я увидел то, чего не видели другие. Внутри его охотничьей шляпы на ремешках
был прикреплен старый короткоствольный "бенкер", видимо изготовленный на заказ.
Он выстрелил в Жильберто через шляпу, выстрел отбросил того к стене, Бёрк резко
повернулся и поймал за шиворот Херрару, который собрался бежать.
- Погоди, приятель, - прикрикнул Бёрк, и я почти физически ощутил
исходившую от него силу.
Он повернул Херрару лицом к стене и стал быстро обыскивать. В этот момент
Коймбра, мастер неожиданностей, открыл серебряную коробку с сигарами и выхватил
небольшой автоматический пистолет.
Когда-то давно мой близкий друг, решивший начать заниматься гольфом,
неожиданно через три месяца стал инструктором. У него оказались врожденные
способности к этой игре. Известны же люди с особой восприимчивостью к языкам или
с феноменальным даром производить фантастические манипуляции с цифрами.
Однажды воскресным утром, когда я только поступил в Гарвард, мы с приятелем
зашли в местный тир. До этого я в жизни не держал в руках оружия, но когда мне дали
охотничий кольт и объяснили, как с ним обращаться, со мной случилось что-то
странное. Револьвер как бы стал частью меня, и то, что я выделывал с ним в течение
часа в тире привело всех присутствовавших в изумление.
Так что я, видимо, родился стрелком, можно сказать, гением стрелкового оружия
- но я никогда не целился в человека. То, что случилось затем, произошло столь
естественно, что сейчас мне представляется предопределенным. Ударом ноги я открыл
дверь, припав на колено, поднял "люгер" Жильберто, лежавший возле двери, и тут же
выстрелил Коймбре в руку.
Бёрк немедленно повернулся, сгруппировавшись, как тигр перед броском, с
"бенкером" в одной руке и Херрарой в другой. Надо отдать должное его
самообладанию, он не выстрелил в меня с ходу, хотя и мог. Но я даже не подумал об
этом.
Он быстро взглянул на меня, опять показалось, что он вот-вот улыбнется. Но
ничего подобного не произошло. Бёрк бросился к наружной двери, приоткрыл ее,
прислушался и закрыл снова.
- Здесь каждый думает только о себе, - успокоил я его.
Он не спеша вернулся к столу. Жильберто скрючился у стены, прикрыв руками
грудь, из угла его губ сочилась кровь. Его широко открытые глаза свидетельствовали о
том, что он в глубоком шоке. Коймбра побледнел больше обычного и судорожно
сжимал левой рукой правую, видимо стараясь остановить кровь. Бёрк ткнул дулом
револьвера ему в переносицу.
- Пять тысяч долларов.
Даже сейчас Коймбра продолжал колебаться, и я решил помочь ему.
- В ореховом кабинете за дверью есть сейф.
С отчетливым клацанием Бёрк оттянул собачку своего револьвера, и Коймбра
поспешно ответил:
- Ключ в ящике с сигарами, под подносом.
- Возьми его, - приказал мне Бёрк. - Принеси все, что там найдешь.
Конечно в кассе, которую я принес, оказалось больше пяти тысяч долларов, хотя я
так никогда и не узнал, сколько же там лежало точно. Бёрк взял наугад большую часть,
и аккуратные стопки банкнотов исчезли во вместительных карманах его куртки.
- Вы всегда должны быть готовы к риску, не так ли, Коймбра?
Но Коймбра не отвечал, распластавшись на столе без сознания.
Херрара все еще вжимался в стенку, свесив руки, как плети. Бёрк повернулся и
небрежно ударил его кулаком в основание головы. Тот со стоном повалился на пол.
Заказной "бенкер" вернулся на свое место в охотничьей шляпе; майор водрузил ее
на голову, поправив поля перед зеркалом, и обернулся ко мне.
- Запомни первое правило, - предупредил он. - Никогда не беги. Иди спокойно.
Не забудь его, когда мы пойдем.
Мы вышли через боковой вход. Его обычно оставляли открытым для тех клиентов,
которые приходили к девушкам, не желая встретить лишних свидетелей. За углом кафе
припарковался фордовский грузовик, и его водитель-африканец дремал за "баранкой".
Бёрк послал меня переговорить с водителем и чуть позже присоединился ко мне.
Когда грузовик тронулся и мы сидели в кузове, я спросил:
- Куда теперь?
- На старый полевой аэродром в Карубе. Слыхал о таком?
- Я здесь всего пару недель. В "Огнях Лиссабона" хотел только заработать на
билет до Кейптауна.
-
...Закладка в соц.сетях
