Жанр: Триллер
Доллангенджеры 1. Цветы на чердаке
... нарядную бумагу, ни перевязать шелковыми лентами, ни положить в коробку из фирменного
универмага. Я жаждала тех вещей, которые нельзя купить за деньги. Она хоть заметила, что
волосы у меня выстрижены на макушке? Заметила, как мы исхудали? Или она считает, что мы
вполне здоровы вот с этой тонкой и бледной кожей? Горькие, отвратительные мысли теснились
в моей голове, пока я засовывала сладкие листики кленового сахара в нетерпеливые рты Кори и
Кэрри, а затем и себе в рот.
Я внимательно рассмотрела красивые наряды, предназначенные для меня. Голубое
бархатное платье, его бы на вечеринку. Розово-голубая ночная сорочка, пеньюар и комнатные
туфли, все в одном стиле. Я сидела так, ощущая сладость на языке и словно острый кусок
железа в горле. Энциклопедия! Мы что, останемся здесь навсегда? Однако, кленовый сахар
всегда был моим любимым лакомством. Она принесла эту коробку сладостей для меня, именно
для меня, а я с трудом смогла проглотить только один кусочек. Они сидели на полу, Кори и
Кэрри, Крис, положив коробку перед собой, и пожирали сахар, кусок за куском, смеющиеся и
довольные.
- Оставьте хоть кусочек про запас, - сказала я с горечью. - Быть может, вы еще долго
не увидите конфет.
Крис взглянул на меня, его голубые глаза сияли от счастья. Ясно как день, что ему было
достаточно одного единственного короткого визита мамы, чтобы он снова верил и был предан
ей, как прежде. Как он не понимал, что за всеми этими подарками она прячет тот факт, что мы
ее больше не интересуем? Почему он не видит так же ясно, как я, что для нее мы уже не такая
реальность, как были прежде? Мы что-то вроде тех неприятных предметов, о которых люди не
любят говорить, вроде мышей на чердаке.
- Сиди и изображай немую, - сказал мне Крис, весь сияя от счастья. - Отказывайся от
сладостей, пока мы втроем набиваем полные рты, а то еще спустятся с чердака мыши и съедят
все за нас. Кори, Кэрри и я отчистили свои зубы добела, пока ты тут сидишь и плачешь,
жалеешь саму себя и воображаешь, что своим самопожертвованием ты можешь хоть что-то
изменить. Давай, Кэти! Плачь! Изобрази мученицу! Страдай! Бейся головой об стену! Вопи
погромче! А мы все равно останемся здесь, пока не умрет наш дед, и все сладости кончатся,
кончатся, кончатся!
Как я ненавидела его насмешки! Я вскочила на ноги, отбежала в дальний угол комнаты,
повернулась к ним спиной и принялась напяливать на себя свои новые наряды. Три красивых
платья, одно за другим, я рывками натягивала через голову. Они все легко застегивались на
талии и свободно прилегали к ней, но, как я не старалась, молния не сходилась на спине,
потому что мешал мой бюст! Я стягивала платья и рассматривала корсажи в поисках вытачек.
Нигде ни одной! Она покупала для меня детские платьица
- глупые девчоночьи одежки, которые прямо-таки вопят о том, что ничего-то она не
видит! Я бросила эти несчастные платья на пол и принялась ожесточенно топтать голубой
бархат, так что его никогда уже не примут обратно в универмаг.
А там на полусидел Крис с близнецами и чертовски зло и вульгарно смеялся своим
очаровательным мальчишеским смехом. Он был сильнее меня, ведь я позволяла ему смеяться
надо мной.
- Набросай-ка списочек заказов в магазин, - шутил он. - Пора тебе носить
бюстгалтеры, а не брыкаться, как норовистая лошадка, а на этот случай закажи себе, кстати, и
уздечку.
Я готова была залепить пощечину в его ухмыляющееся лицо. Живот у меня был совсем
впалый, и если ягодицы округлились и оформились, то скорее от упражнений, нежели от жира.
- Заткнись, - заорала я. - С какой стати буду я писать и подавать маме список заказов?
Разве она не знает, какая у меня одежда, и что мне нужно, если она действительно хоть раз на
меня взглянула? Откуда я знаю какой номер бюстгалтера мне нужен? И не нужна мне уздечка?
Тебе самому нужен жокейский хлыст и немного здравого смысла, который не придет в голову
из книг!
Я смотрела на него и была счастлива, видя его ошеломленное лицо.
- Кристофер, - вопила я вне себя. - Иногда я ненавижу маму! И не только ее, иногда и
тебя тоже. Иногда я всех ненавижу, а себя больше всего! Иногда мне хочется, чтобы я умерла!
Я думаю, для нас всех было бы лучше умереть, чем быть здесь заживо погребенными! Как
будто мы живые и говорящие гниющие овощи, копошащиеся в погребе.
Мои тайные мысли вырвались, выплеснулись на них как помои и заставили обоих моих
братьев поморщиться и побледнеть. А моя сестренка стала как будто еще меньше, сжавшись в
комочек и начиная дрожать. И чуть только эти злые слова вырвались из моего рта, я пожалела о
сказанном. Как хотела бы я вернуть их обратно!
Я резко обернулась и побежала к туалету. Скорее, скорее к высокой красивой двери,
ведущей вверх на чердак!
Когда мне было больно, а это бывало часто, я прибегала сюда, к музыке, костюмам и
балетным тапочкам, в которых я могла закружиться, завертеться и вытанцевать из себя прочь
все заботы. И где-то там, в этой малиновой небывалой стране, где я выделывала свои безумные
пируэты в диких и сумасшедших усилиях истощить себя до полной бесчувственности, я видела
того человека, всегда в тени и в отдаленности, наполовину скрытого за белоснежными
колоннами, устремленными прямо в фиолетовое небо. И он танцевал вместе со мной, всегда в
отдалении, хотя я так сильно стремилась приблизиться к нему, прильнуть к его рукам, которые
защитили бы и поддержали бы меня. Я знаю, только с ним я нашла бы, наконец, мир, покой и
любовь.
И тут, вдруг, музыка оборвалась. Я снова очутилась на пыльном и душном чердаке, моя
правая нога была неловко подвернута. Я упала! Когда я с трудом поднялась на ноги, то едва
смогла идти. Мое колено было так разбито, что совсем другие слезы, слезы боли, навернулись
мне на глаза. Я проковыляла через чердак и класс, не заботясь о своем поврежденном колене. Я
пошире открыла окно и спустилась на черную крышу. Стараясь не задеть колено, я спустилась
по крутому скату крыши вплоть до самого края с приподнятым желобом водостока. Плача от
жалости к самой себе и ничего не видя от слез, я закрыла глаза и на какое-то время потеряла
чувство равновесия. Через минуту все будет кончено. Я свалюсь вниз на колючие кусты роз.
Бабушка и мама смогут заявить, что какая-то странная молодая идиотка забралась к ним
на крышу и случайно упала вниз. А мама заплачет, когда увидит меня мертвую и разбитую,
лежащую в гробу прямо в голубом трико и балетной пачке. Тогда она, наконец, поймет, что она
сделала, и захочет вернуть меня, она откроет дверь и освободит Криса и близнецов, чтобы они
снова жили настоящей жизнью.
Это была золотая сторона той медали, которую мне вручат за самоубийство. Но я не
должна была повернуть ее другой стороной и посмотреть, что же на обороте. Что будет, если я
не умру? Предположим, розовые кусты спружинят, приняв на себя тяжесть моего тела, и я
останусь до конца дней своих искалеченной и изуродованной?
Или вдруг я действительно умру, но мама не будет рыдать, жалеть меня и биться в
отчаянии, а будет только рада избавиться от меня, как от чумы? Как тогда Крис и близнецы
выживут без моей заботы? Кто будет матерью для малышей, кто станет ласкать их с такой
нежностью, которая иногда распространялась и на Криса? Кто кроме меня? А Крис - может
быть, он думает, что я ему на самом деле не нужна, что книжки и новая уникальная, в красной
коже с золотым тиснением полная энциклопедия заменят ему меня целиком? Когда он наконец
поставит звание доктора после своей фамилии, он, должно быть, получит удовлетворение на
всю оставшуюся жизнь. Ему хватит этого для счастья? Нет, когда он станет, наконец, доктором,
ему это не доставит удовольствия, я знаю, если я не буду присутствовать при этом тоже. Итак, я
спаслась от смерти благодаря своей способности учитывать обе стороны медали.
Я отползла от края крыши, чувствуя себя глупой малышкой и все еще плача. Мое колено
было страшно разбито.
Я ползком поднялась по крыше в одно укромное место у задней трубы, где два ската
крыши встречались, образуя безопасный уголок. Я легла там на спину и уставилась в
равнодушное, безразличное к моим бедам небо. Я сомневалась, живет ли там Боги все его
небесное воинство. Нет, Бог и райское блаженство были внизу, там, на земле, в садах и лесах, в
парках, на морских побережьях, на озерах, в горах, у этих людей, которые вольны идти куда
глаза глядят. А ад был здесь, со мною, неустанно преследующий меня, старающийся поглотить
меня и превратить в то, чем считала меня моя бабушка - в дьявольское отродье.
Я лежала на этой жесткой и холодной, крытой шифером крыше до темноты, пока не
вышла луна и звезды не засверкали на меня гневно, точно они знали, кто я и что я. На мне был
только балетный костюм, трико и одна из этих глупых гофрированных балетных пачек. Гусиная
кожа покрыла мои руки, а я все еще обдумывала планы мести тем, кто изгнал меня из рая на
земле в ад на крыше и сделал из меня то, чем я стала за этот день. Я тешила себя мыслью, что
придет день, когда обе они, и мать и бабушка, будут у меня в руках, а я буду щелкать кнутом,
расплескивать смолу и выдавать им еду по своему усмотрению. Я старалась точно обдумать
все, что сделаю с ними. Что будет справедливым возмездием за их жестокость? Может быть,
запереть их, выбросить ключ и оставить их так голодать, как голодали мы? Слабый звук
раздался в темноте и разогнал мои мысли. Во мраке наступающего вечера Крис нерешительно
звал меня по имени. Только мое имя, ничего больше. Я не отвечала, он мне был не нужен, мне
никто был не нужен. Он не понял меня, отпустил меня, и он не нужен мне теперь, никогда не
будет нужен.
Тем не менее он подошел и лег рядом. Он принес с собой теплый шерстяной жакет, в
который завернул меня, не говоря ни слова. Как и я, он уставился в холодное неприступное
небо. Продолжительное, угрожающее молчание легло между нами. На самом деле не было
ничего такого, за что я могла ненавидеть Криса, и мне так хотелось повернуться на бок, сказать
ему это и поблагодарить за теплый жакет, но я не могла вымолвить ни слова. Я хотела
объяснить ему, как мне жаль, что я накинулась на него и близнецов, хотя, видит Бог, никто из
нас не должен враждовать. Мои руки, дрожащие под теплой тканью жакета, так и тянулись
обнять его и утешить, как он часто утешал меня, когда я просыпалась от ночных кошмаров. Но
все, что я могла делать, лежа так, это надеяться, что он поймет, в каких невыносимых тисках
бьется моя душа.
Он всегда умел первым поднять белый флаг, за что я ему бесконечно благодарна.
Странным, хриплым и напряженным голосом, как будто страшно издалека, он сказал мне,
что он и близнецы пообедали, но оставили мне мою долю.
- И мы только притворялись, что съели все сладости, там еще полно осталось.
Сладости. Он говорит о сладостях. Он все еще в том детском мире, где сладости могут
остановить слезы? Я выросла, стала старше его и потеряла способность к детским восторгам. Я
хочу того, чего хочет каждая девочка-подросток - свободно развиваться и стать женщиной,
свободно управлять своей жизнью!
Но когда я попыталась объяснить ему это, голос мой прервался от слез.
- Кэти... что ты сказала... никогда больше не говори таких безобразных, безнадежных
слов.
- Но почему? - я была поражена. - Каждое мое слово - правда. Я только выразила,
что чувствую в душе, и то, что ты чувствуешь тоже, я уверена, то, что ты прячешь от самого
себя. Но если ты будешь держать это про себя и не выплеснешь наружу, все это превратится в
кислоту и разъест тебя изнутри.
- Ни разу в жизни я не хотел умереть, - вскричал он тем же хриплым голосом, в
котором все еще чувствовался холод. - Никогда не говори такие вещи и даже не думай о
смерти! Конечно, бывали и у меня сомнения и подозрения в душе, но я всегда улыбался,
смеялся над ними и заставлял себя верить, потому что я хочу выжить! Если ты наложишь на
себя руки, то я тоже не смогу жить без тебя, и близнецы последуют за нами, потому что кто же
будет тогда их матерью?
Это рассмешило меня. Я засмеялась тяжелым, ломким смехом, так смеялась наша мать,
когда ей было горько.
- Как, глупышка Кристофер, разве ты забыл, что у нас есть наша дорогая, любимая,
заботливая мамочка, которая прежде всего думает о нас? Уж она-то позаботится о близнецах.
Крис повернулся ко мне и обхватил меня за плечи.
- Ненавижу, когда ты говоришь так, как она говорит порою. Думаешь, я не знаю, что ты
больше мать для близнецов, чем она? Думаешь, я не видел, что близнецы глазели на свою мать,
как на чужую? Кэти, я не слепой и не глупец. Я знаю, мама прежде всего заботится о самой
себе, а потом уже о нас.
Старая как мир луна освещала застывшие в его глазах слезы. Его голос звучал твердо,
приглушенно и глубоко.
Все это он сказал так спокойно, без горечи, только с сожалением, вот так спокойно и
бесчувственно доктор говорит пациенту о его неизлечимой болезни.
Вот когда это открылось мне, как катастрофа, как наводнение: я любила Криса, и он был
моим братом. Он делал меня целостной, давая мне то, чего во мне не доставало, например,
стабильность. Когда я готова была нестись бешено и неистово, он умел все поставить на свои
места, и что за идеальный путь возвращения в реальность, к матери, к бабушке и деду.
Нет, Бог не увидит. Он закрыл глаза на все в тот день, когда Иисус был распят на кресте.
Но там, наверху, был отец, и он смотрел на нас вниз, и я съежилась от стыда.
- Посмотри на меня, Кэти, пожалуйста, посмотри.
- Я ничего не имела в виду, Крис, правда ничего. Ты же знаешь, какая я
сентиментальная, я хочу жить, как все этого хотят, но я так боюсь, что что-нибудь ужасное
может случиться с нами, все время боюсь. И я говорила эти ужасные слова, просто чтобы
встряхнуть вас, чтоб вы поняли. Ох. Крис, я просто до боли хочу быть с другими людьми, со
множеством других людей. Я хочу видеть новые лица, новые помещения. Я до смерти боюсь за
близнецов. Я хочу ходить по магазинам, скакать на лошади и делать все, чего мы здесь лишены.
В темноте, на холодной крыше, мы ощупью нашли друг друга. Мы слились воедино,
сердца наши стучали друг против друга. Мы не плакали и не смеялись. Разве мы не пролили
уже океан слез? И они не помогли. Разве мы не вознесли уже миллионы молитв, а избавление
так и не пришло? Но если слезы не помогли и молитвы не были услышаны, как могли мы
добиться, чтобы Бог обратил к нам свою милость?
- Крис, я уже говорила, и я снова говорю. Мы должны сами проявить инициативу. Ведь
папа говорил, Бог помогает тому, кто сам себе помогает.
Он прижался ко мне щекой, и прошло немало времени, прежде чем он отозвался.
- Я подумаю над этим, хотя, как мама говорит, счастье может привалить в любой день.
МАМОЧКИН СЮРПРИЗ
Каждый день из тех десяти, что прошли, прежде чем мама пришла к нам снова, мы с
Крисом размышляли часами, зачем же все-таки она уезжала в Европу так надолго, и больше
всего вот над чем - что за добрые вести должна была она нам сказать?
Эти десятидневные размышления были чем-то вроде дополнительного наказания. И
наказанием было сознавать, что она сейчас здесь, в этом доме, и все равно игнорирует нас и
держит взаперти, словно мы и вправду только мыши на чердаке.
Поэтому, когда она наконец, долгожданная, появилась, мы были подчеркнуто
предупредительны и больше всего боялись, что она больше никогда не придет, если Крис или я
будем проявлять враждебность или повторим свои требования выпустить нас. Мы были
тихими, кроткими и покорными судьбе. Мы не могли даже бежать, сделав веревочную
лестницу из простыней - ведь близнецы впадали в истерику при любой попытке вывести их на
крышу.
Поэтому мы улыбались маме и не произнесли ни слова жалобы. Мы не спросили, как она
могла снова наказать нас и не приходить еще десять дней после тех месяцев, что мы провели
без нее в неведении. Мы довольствовались тем, что она пожелала сообщить нам. Мы были
такими, какой она была когда-то со своим отцом - ее послушными, кроткими и пассивными
детьми.
И больше того, именно такими мы ей и нравились. Мы были снова ее милыми, ее
любящими, ее собственными "дорогушами".
И вот теперь, когда мы стали такими хорошими, милыми, такими податливыми, такими
уважающими ее и доверчивыми, она решила, что настал момент произвести фурор.
- Дорогие мои, порадуйтесь за меня! Я так счастлива! - она рассмеялась и свернулась в
клубок, как кошка, обнимая саму себя руками, млея от любви к своему собственному телу, по
крайней мере так показалось мне. - Угадайте, что случилось, а ну, угадайте!
Крис и я переглянулись.
- Наш дедушка скончался? - осторожно предположил он, а мое сердце в это время
плясало, готовое подпрыгнуть и в самом деле выскочить из груди, если она сообщит нам такую
радостную новость.
- Его забрали в больницу? - спросила я после секунды раздумья.
- Нет. Я теперь уже не ненавижу его так, как прежде, поэтому я не пришла бы к вам
разделить радость по поводу его кончины.
- Тогда что же ты не скажешь нам просто о своих добрых вестях, - сказала я, упав
духом. - Мы никогда не сможем угадать, ведь мы теперь ничего больше не знаем о твоей
жизни.
Она не обратила внимания на то, что я имела в виду, и восторженно продолжала:
- Причина, по которой я так долго пропадала и которую так трудно оказалось мне
объяснить, причина эта заключается в том, что я вышла замуж за чудесного человека, адвоката
по имени Барт Уинслоу. Он вам понравится. Он вас всех полюбит. Он темноволосый и такой
красивый, высокий, с атлетической фигурой. И он любит ходить на лыжах, как ты Кристофер, и
играет в теннис, ах, он такой же замечательный и блестящий, как ты, дорогой, - она смотрела
на Криса, конечно. - Он очарователен, и все любят его, даже мой отец. Мы провели наш
медовый месяц в Европе, и все те подарки, что я вам привезла - они из Англии, Франции,
Испании и Италии.
И она снова и снова распространялась о своем новом муже, в то время как мы с Крисом
сидели молча.
С той Рождественской ночи мы с Крисом не раз слышали голоса подозрений. Как бы ни
были мы тогда молоды, мы были достаточно мудры, чтобы понимать: молодая красивая
женщина, которой нужен мужчина, как нашей матери, и не подумает надолго оставаться
вдовой. Но поскольку прошло уже почти два года, а свадьбы не было, мы имели некоторые
основания полагать, что тот красивый темноволосый мужчина с большими усами не имел для
мамы никакого значения, как прошедший маскарад - так просто один поклонник среди
многих. И в самой глубине наших глупых сердец мы уверяли себя, что она будет вечно верна
нашему умершему отцу - тому белокурому и голубоглазому, похожему на греческого бога
отцу, которого она, должно быть, полюбила безо всякой причины, раз ради него она пошла на
такое - на брак с близким родственником.
Я закрыла глаза и попыталась не слышать ее ненавистный голос, рассказывающий нам о
другом мужчине, занявшем место нашего отца. Теперь она жена другого человека, совершенно
другого типа, и он разделил с ней ложе и спит с нею теперь, и мы будет видеть ее еще меньше,
чем прежде. О, Боже правый, как долго это будет продолжаться, как долго?
Ее новости и голос породили в моей душе маленькую серенькую птичку паники, которая
металась у меня под ребрами, как в клетке, желая вырваться, вырваться на свободу!
- Пожалуйста, - умоляла мама, стараясь своими улыбками и смехом, радостью и
счастьем разогреть ту ледяную атмосферу, в которой была встречена ее новость. -
Постарайтесь понять меня, порадоваться за меня. Я любила вашего отца, вы знаете это, а мне
нужен был кто-то, кого бы я любила, и кто любил бы меня.
Я видела, Крис открыл рот, чтобы сказать, что он любит се, что мы все любим ее, но он
сомкнул губы, осознав, как и я, что она говорит не о той любви, которую могут дать дети. И я
не любила ее больше. Я была даже не уверена, что она мне хоть чуть-чуть нравится, но я смогла
улыбнуться и притвориться, и произнести эти слова, просто чтобы не напугать близнецов.
- Да, мама, я рада за тебя. Это прекрасно, что ты нашла кого-то, кто будет любить тебя
снова.
- Он давно был влюблен в меня, Кэти, - заторопилась она, ободренная, и улыбаясь
доверительно, как прежде. - Хотя он и был раньше убежденным холостяком. Ему было
нелегко признать, что он нуждается в жене. А ваш дедушка никогда не хотел, чтобы я выходила
замуж во второй раз, просто в наказание за то зло, которое я совершила, вступив в брак с вашим
отцом. Но ему понравился Барт, и когда я стала умолять его, он наконец смягчился и сказал
"да", так что я могла выйти замуж за Барта и все равно унаследовать его состояние.
Она помедлила, прикусив нижнюю губу. Затем нервно сглотнула. Ее беспокойные пальцы
порхнули к горлу, затем нервно затеребили нитку настоящего жемчуга у нее на шее, и это все
свидетельствовало о том, что женщина в расстроенных чувствах, да при этом еще улыбается, а
как же.
- Конечно, я не люблю Барта, как любила вашего отца.
Ха! Как неубедительно она это сказала. Ее сияющие глаза и цветущий на щеках румянец
свидетельствовали о любви, которая была чем-то большим, что знала она прежде. Я вздохнула.
Бедный отец!
- Эти подарки, что ты нам привезла, мама, они не все из Европы или с Британских
островов. Та коробка с кленовым сахаром, она ведь из Вермонта, правда? Вы что, и в Вермонте
были? Он оттуда родом?
Ее смех прозвучал живо, радостно, открыто и даже слегка чувственно, как будто Вермонт
значил для нее что-то.
- Нет, он не из Вермонта, Кэти. Но у него там живет сестра, и мы съездили к ней на
уикэнд, когда вернулись из Европы, и вот там-то я и купила эту коробку, потому что я знаю, как
ты любишь кленовый сахар. У него еще две сестры живут на юге. А сам он из маленького
городка в Южной Каролине - Гренглинн или Грингленн, что-то в этом роде. Но он так долго
жил в Новой Англии, где он закончил Юридическую Школу в Гарварде, что говорит он скорее
как янки, чем как южанин. Ах, как красиво в Вермонте осенью, у меня буквально дыхание
захватывало. Конечно, когда у тебя медовый месяц, не испытываешь большого желания
общаться с людьми, так что мы совсем ненадолго заехали к его сестре, а большую часть
времени проводили на пляже.
Она с трудом задержала взгляд на близнецах, буквально на одно мгновение, и ее пальцы
вновь заплясали по нитке жемчуга, грозя разорвать ее. Но, кажется, ее настоящий жемчуг был
крепче, чем ее поддельная доброта.
- Тебе понравились игрушечные лодочки, что я тебе привезла, Кори?
- Да, мама, - он ответил очень вежливо, глядя на нее своими большими, обведенными
тенью глазами, как будто она была чужая.
- Кэрри, деточка, те маленькие куколки, я их подбирала для тебя в Англии, чтобы
пополнить твою коллекцию. Я надеялась, что найду для твоего кукольного домика другую
колыбельку, но, похоже, их больше не делают.
- Ничего, все в порядке, мама, - глядя в пол, отвечала Кэрри. -Крис и Кэти сделали
мне колыбельку из картона, и она мне очень нравится.
О, Боже, неужели она не видит? Они же уже ее не признают. Они чувствовали себя с ней
неудобно, как с чужой.
- Твой новый муж знает о нас? - спросила я, смертельно серьезная.
Крис наградил меня сердитым взглядом за этот вопрос, давая мне понять, что, конечно же,
наша мать не может обманывать в таком вопросе и не сказать человеку, за которого вышла
замуж, что у нее есть четверо спрятанных детей - это нечто такое, что только дьяволу и
доступно.
Как будто тень омрачила счастье нашей мамочки и что-то больно ранило ее. Снова я
спросила не то, что нужно.
- Нет еще, Кэти. Но как только умрет папа, я расскажу ему все о вас четверых. Я
объясню ему каждую минуту, каждую деталь. Он поймет, он добрый и мягкий. Вот увидишь, он
понравится вам.
Она говорила это уже не раз. Так вот еще чего ради придется нам дожидаться, когда умрет
этот старик.
- Кэти, не смотри на меня так! Я не могла сказать Барту до свадьбы. Он ведь поверенный
вашего деда. Я не могла позволить, чтобы он узнал о моих детях прежде, чем завещание будет
прочитано, и я получу деньги на свое имя.
У меня на языке вертелись слова: мужчина должен знать, что у его жены четверо детей от
первого брака. Ох, как мне хотелось сказать это! Но Крис посмотрел на меня
многозначительно, а близнецы теснились рядом, согнувшись и уставившись в телевизор. И я не
знала, сказать ли мне или промолчать. По крайней мере, пока молчишь, не наживешь врагов.
Может быть, она по своему права.
Боже, пусть она будет права. Обнови мою веру, Боже. Дай мне поверить в нее снова. Дай
мне уверовать, что она прекрасна не только телом, но и душой тоже.
Любовь. Как часто это слово встречается в книгах. Снова и снова. Вы можете быть богаты
и здоровы, красивы и талантливы, но у вас нет ничего, если нет любви. Любовь меняет все
вокруг, на смену обыденности приходит нечто головокружительное, всесокрушающее,
пьянящее, очаровьшающее.
Это направило ход моих мыслей к тому дню в преддверии зимы, когда дождь хлестал по
крыше, а близнецы сидели на полу в спальне перед телевизором. Крис и я были на чердаке,
лежа бок о бок на старом матрасе у окна в классной комнате. Мы читали одну из тех старинных
книг, что мама принесла нам из большой библиотеки внизу. Скоро чердак будет вновь отобран
у нас студеной зимой, поэтому мы старались проводить там как можно больше времени, пока
это было возможно. Крис любил пробежать страницу, а затем быстро перескочить на другую. Я
же любила пройтись не спеша по прекрасной строчке, прочитывая некоторые дважды, а то и
трижды. Мы не раз спорили по этому поводу.
Читай быстрее, Кэти. Ты что, хочешь выучить наизусть эти слова?
Но в этот день он был терпелив. Он ложился на спину, глядя в потолок, пока я проводила
время, смакуя каждую так прекрасно написанную строчку, проникаясь духом викторианских
времен, когда люд и носили такие нарядные одежды и говорили так элегантно, и так глубоко
чувствовали любовь. С первого же отрывка эта история окутала нас обоих мистическим,
романтическим очарованием. С каждой страницей мы все глубже медленно и подробно
погружались в историю двух блистательных любовников по имени Лили и Р
...Закладка в соц.сетях
