Жанр: Триллер
Мозг стоимостью в миллиард долларов
...до колен, поднялся изза
письменного стола, словно только и ждал нас.
- Проводите этих людей в третье крыло, в секцию специального наблюдения, -
приказал наш сопровождающий и вручил надзирателю тонкий листик желтой бумаги с
моей подписью. - Этот документ должен вернуться в мой кабинет до того, как леди и
джентльмен минуют главные ворота. - Он повернулся к нам с объяснением: - В
противном случае вас не выпустят. Ясно, Дженкинс? - снова обратился он к
надзирателю.
- Да, сэр, - ответил Дженкинс.
Секретарь губернатора предоставил нам еще одну возможность пожать его
суетливую ручку.
- Все это довольно странно, - пожал я плечами.
- Да, - ответил он и мгновенно испарился.
Дженкинс подошел к шкафу, где хранились документы.
- Чаю хотите? - спросил он из-за плеча.
- Да, будьте любезны, - ответила Джин.
Он отпер дверцу и вытащил коробку с сахаром.
- Вам тоже достанется. Приходится запирать, - объяснил он, - а то ночная
смена таскает.
Третье крыло предназначалось для заключенных, которые требовали постоянного
внимания. Именно поэтому для них выделили отдельно стоящее от всех остальных
здание. Зимние холода сделали траву неотличимой от грязи; двор тут был тих и
пустынен, без каких-либо примет присутствия садовника или охраны. Обстановка
внутри психиатрической тюрьмы напоминала интерьер самой современной начальной
школы, из которой убрано все хрупкое и бьющееся. Даже ограда выглядела достаточно
изящной, дабы избежать всякого намека на тюремные решетки. Но протиснуться
между ее стержнями было невозможно. Повсюду раздавалось позвякивание и
пощелкивание ключей, и бросалась в глаза царящая тут стерильная чистота. Когда мы
шли вдоль ряда дверей, Дженкинс выразительно произносил название каждого
помещения: столовая, зал для собраний, комната для тихих занятий, аудитория,
библиотека, физиотерапия, электрошоковая терапия. Складывалось впечатление, что
Дженкинса держали специально для посетителей. В коридоре с блестящими натертыми
полами, что вел к камере Пайка, висели неплохие репродукции импрессионистов. С
внешней стороны дверей камеры была деревянная рамка со вставленной в нее
карточкой - имя и номер заключенного, а цвет говорил о его вероисповедании, что
сразу же ориентировало тюремного капеллана; другой цветной ярлычок напоминал о
специальной диете - у Пайка она отсутствовала. Я заметил, что отсутствовало также
упоминание о статье и о сроке наказания.
Камера Пайка была небольшой, но светлой, и кроме того - что показалось мне
самым странным в этой тюрьме, - окно располагалось так низко, что из него
открывался вид на окружающее пространство, правда, не дальше, чем на десять метров
начисто выметенного порывами холодного ветра двора, но в камере холода не
чувствовалось. Она была сплошь выкрашена желтой краской, и на полу лежал узкий
коврик из кокосовых волокон такого же цвета. На стене висел экземпляр правил
тюремного распорядка, напечатанный микроскопическими буквами. Здесь
располагалась койка больничного типа, треугольный рукомойник и унитаз со смывным
бачком. На другой стене висело распятие, снимок дома Пайка, фотография его жены и
портрет королевы в цвете. Рядом с кроватью стояла небольшая лампа для чтения с
абажуром, украшенным красными пластиковыми кисточками. Пайк читал роман "Я,
Клавдий". Он заложил его кусочком сигаретной бумаги и положил книгу на столик.
Надзиратель невнятной скороговоркой сообщил, что к вам, Пайк, посетители, и
попросил вести себя достойно, не нервничать. Пайк, по всей видимости, понял
обращенные к нему слова, потому что недвижимо застыл по стойке "смирно".
Надзиратель подошел вплотную к Пайку, облаченному в выцветшую армейскую
форму, и обыскал его. Его действия не имели ничего ни оскорбительного, ни
угрожающего. Скорее, он вел себя как мать, которая счищает с одежды ребенка
остатки картофельного пюре, дабы жаждет видеть его чистым и опрятным.
Повернувшись ко мне, надзиратель обрел нормальный голос:
- Значит, два чая, для вас и для леди. Сахар я положу на поднос. Хотите угостить
чаем и заключенного?
- Будет весьма любезно с вашей стороны, - сказал я.
Когда надзиратель вышел, Пайк посмотрел на меня:
- Вы неплохо все прокрутили, не так ли?
- Послушайте, Пайк, я достаточно занятой человек, - начал я. - Будь моя воля,
я просто доставил бы вас в советское посольство и начисто забыл бы о вашем
существовании, но поскольку мне не хочется, чтобы вы еще больше осложняли мою
работу, я приложу все усилия, чтобы относиться к вам без предубеждения.
- Первым делом, вам надлежит выслушать...
- Что и когда мне захочется от вас услышать, я дам вам знать, - остановил его я.
- Во всяком случае, в данный момент вашими проблемами занимается армия, и я к
ним не имею ровно никакого отношения.
- В таком случае что вы от меня хотите? - Он пробежал пальцами по пуговицам
рубашки, убедившись, что все они застегнуты как следует. После чего с открытым
вызовом глянул на меня.
- Я здесь, чтобы сообщить вам: если ваша жена решит покинуть пределы страны,
то не встретит никаких препятствий.
- Очень любезно! - раздраженно воскликнул Пайк. Быстрыми нервными
движениями он разглаживал тюремную одежду.
- Не торопитесь с выводами. Нам известно, что на прошлой неделе она доставила
очередную - и должен добавить, последнюю - партию похищенных яиц с
культурами вируса в Хельсинки. Вчера она вернулась в Англию. Хотя она считает, что
работает на американцев, эти яйца предназначались для передачи русским. К счастью,
они к ним не попадут.
- Русским, - с отвращением взвизгнул Пайк. - Мне тут рассказывали много
разных историй, но эта одна из лучших. Я американский агент. Я работаю на
секретную американскую организацию "Порядок и свобода".
- Вам имеет смысл использовать давно прошедшее время, - вздохнул я. - И
имеет смысл вбить в свою тупую башку, что хищение из совершенно секретного
государственного учреждения, является исключительно серьезным уголовным
преступлением, пусть даже вы собирались сварить эти яйца вкрутую и положить их на
хлеб с маслом.
- Это угроза? - Пайк расстегнул нагрудный карман, как бы собираясь извлечь
оттуда блокнот, и снова застегнул его. - Мне предстоит встреча с целой компанией
таких, как вы, в уголовном суде Олд-Бейли. Мне дали понять, что заключенные,
считающиеся душевнобольными, не имеют права обращаться с петициями в
министерство внутренних дел или в министерство обороны, но я собираюсь довести
это дело до сведения палаты общин и, если понадобится, даже до палаты лордов. -
Речь его лилась легко и свободно, словно он много раз повторял ее про себя - пусть
даже не веря в ее действенность.
- Отсюда вы ничего и никуда не доведете, Пайк. Если даже я дам вам
возможность отправиться отсюда в... да, в общем, куда угодно, в Британскую
медицинскую ассоциацию, к вашему члену парламента или к вашей матери, и вы
начнете рассказывать свою историю, как случайно попали под надзор армии, то тут же
попадете в руки военной разведки как больной с обострением душевного заболевания.
Неужели вы предполагаете, что хоть кто-то вам поверит? Вам скажут, что вы псих,
Пайк, а армейские психиатры, к которым вы попадете на освидетельствование,
убедительно подтвердят это. Прежде чем вы поймете, что происходит, на вас наденут
длинный прочный халат с глухими рукавами и заведут ручки назад. Вы начнете
сопротивляться и орать, что вы совершенно невиновны и полностью здоровы, и тогда
уж все окончательно убедятся, что вы рехнулись.
- Ни один из психиатров не позволит себе такого отношения.
- Вы наивны, Пайк. Может, этим и объясняются все ваши неприятности. Диагноз
армейских психиатров будет полностью поддержан их коллегами. Вы же сами врач,
Пайк, и отлично знаете, как в таких случаях всегда ведут себя медики: они
соглашаются с мнением коллег. Разве вы сами, сталкиваясь с ошибочным диагнозом,
никогда никого не покрывали, соглашаясь с ним? Так вот это ждет вас и со стороны
психиатров - особенно, когда они ознакомятся с вашим досье. - Я ткнул в него
пальцем. - В нем говорится, что, переодевшись врачом, вы подвергли опасности
жизни четырнадцати человек.
- Это беспардонная ложь! - с отчаянием воскликнул Пайк. - И вы это знаете.
Боже мой, какой-то дьявольский заговор. Три дня тому назад явился какой-то человек
и стал убеждать меня, что я был офицером кувейтской артиллерии. На прошлой неделе
сказали, что я делал подпольные аборты. Меня пытаются на самом деле сделать
сумасшедшим. Вы же знаете, что все это неправда.
- Мне известно только то, что собрано в вашем досье, - ответил я. - Что вы
играли в любительские шпионские игры, присущие скорее детям. Что из-за них
пострадали некоторые люди, а многие из них представляют куда больший интерес, чем
вы. Однако пора к делу. Куда вы хотите, чтобы отправилась ваша жена?
- Никуда.
- Как вам угодно, но учтите, когда ваша жена попадет за решетку, дети будут
отданы на попечение суда и, скорее всего, окажутся в сиротском приюте. А ваша жена
получит, самое малое, лет семь. - Я сложил все документы обратно в папку и
застегнул ее.
Пайк не отводил от меня взгляда. Сейчас я с трудом мог бы узнать в нем человека,
с которым встречался в приемной на Кингс-Кросс. Аккуратная прическа, отливавшая
стальным блеском, превратилась в беспорядочные сбившиеся пряди, пробитые
сединой. Глаза глубоко ввалились, и, даже возмущаясь, он продолжал, обмякнув,
сидеть на месте. Да и говорил он как человек, дублирующий звук в кинобоевике, но
лишенный сил придать убедительности звуковой дорожке. Он запустил палец за
воротник своей форменной рубашки и повел подбородком из стороны в сторону. Я
предложил ему сигарету, а когда давал прикурить, наши глаза встретились. Никто из
нас даже не пытался изобразить хотя бы намек на вежливость.
- Ну что ж, ладно. У нас есть родственники в Милане. Она может отправиться
туда.
- Вот вам бумага. - Я положил перед ним лист. - И пишите ей письмо с
предложением уехать в Милан. Дату не ставьте. Найдите самые убедительные доводы,
ибо, если через пару дней она не уедет, я буду бессилен предотвратить ее арест.
- Другим департаментом, - с сарказмом сказал Пайк.
- Другим департаментом, - согласился я, вручая ему и ручку, а когда он кончил
писать, я угостил его стаканом чая с двумя кусочками сахара.
Глава 28
Джин допечатывала наше досье по организации Мидуинтера.
- До чего симпатичное название - тропа Лавинга, - остановилась она. -
Почему ее так называют?
- Человек по имени Оливер Лавинг гнал по ней коров с техасских пастбищ до
конечной станции в Шайенне.
- Очень милое название, тропа Лавинга, - повторила она. - Я думаю, в этом-то
все и дело. Генерал Мидуинтер любит Америку от всей души, но... не очень умно это
доказывает.
- Цитата года.
- И еще эта миссис Ньюбегин... Я знаю, что ты ее терпеть не можешь, но
чувствую, что и она одержима какой-то уродливой любовью. Поэтому она и поддалась
на льстивые слова Мидуинтера и давила на Харви, чтобы он добивался больших
успехов.
- В кражах. Это ты имеешь в виду под успехом?
- Просто я стараюсь понять их.
- Миссис Пайк и миссис Ньюбегин принадлежат к одному и тому же
психологическому типу. Жесткие, агрессивные, негибкие, они обращались со своими
мужьями, как менеджер, раскручивающий новую поп-звезду. Ты весь день работала с
этими досье и не можешь не понимать, что представляют собой эти женщины - пусть
даже они не занимались политикой как таковой. Их поведение имеет биологическую
мотивировку, да и вообще в основе лежит биология, которая делает женщин такими
жизнестойкими существами. Забрось их, скажем, в Пекин - и через шесть месяцев у
каждой из них будет большой дом, прекрасная одежда и муж, который будет плясать
под их дудку.
- Что случилось с Харви Ньюбегином? Он поломал дудку?
- Харви полюбил молодое создание. Как и многие мужчины, которых потянула к
себе юность, он решил избавиться от всех воспоминаний о прошлой жизни. Харви
решил начать все сначала - то ли с помощью брака, то ли став перебежчиком; он был
одержим лишь одной мыслью - начать биографию с новой чистой страницы.
- Я бы сказала, что основную ошибку сделала его жена: он чувствовал себя
загнанным в угол. В ловушке.
- Любой может оказаться в ловушке; таким образом мы стараемся проявить свою
несгибаемую суть, избавляясь от заманчивой золотой оболочки.
- Кстати, ты напомнил мне, - сказала Джин. - Я должна возобновить твою
подписку на "Ридерс дайджест".
Очень смешно. Из пятнадцати скрепок я сделал аккуратную красивую цепочку, но,
когда я потянул за одну из них, третью снизу, цепочка распалась.
- Почему Харви Ньюбегин решил перебежать на другую сторону? - спросила
Джин. - Я так и не могу понять.
- Он был человеком с неустойчивой психикой, существовавшим в мире, который
жестко давил на него. Тут не существует логичного и убедительного объяснения. Он не
шпион, работающий на коммунистов, не революционер, не марксист-подпольщик. Их
не существует. Времена политических философов сошли на нет. Люди больше не
предают свою страну, руководствуясь какими-то идеалами; они стараются решить свои
насущные проблемы. Они идут на это потому, что хотят обзавестись новой машиной,
или боятся, что их уволят, или потому, что влюбились в девочку-подростка и
ненавидят свою жену, - или потому, что хотят расстаться со всеми этими
проблемами. Четких мотивов тут не прослеживается. И таковых никогда не будет.
Столкнувшись с сумятицей, состоящей из оппортунизма, амбиций и благородных
намерений, которые обратились в свою противоположность, я должен был разобраться
в ней. Понять, что они ведут в ад. Если продвигаешься по этой дороге хотя бы по
дюйму в день, то и не заметишь, куда она тебя приведет.
- А что твоя сущность говорит о Сигне? Ею руководил только секс?
- Нет... Понимаешь... просто молодая девушка.
- Нет, - ледяным голосом возразила Джин. - Ты так не считаешь.
- Она девчонка, которая внезапно поняла, что стала красивой женщиной. И
мужчины, которые обычно приказывали ей не выступать, вдруг стали крутиться вокруг
нее и смотреть ей в рот. Она почувствовала, что обладает властью над ними. От этого у
нее несколько закружилась голова, что в принципе нормальное явление. Сегодня она
влюблена по уши, а завтра уже забыла о своей любви. Милые любовные игры. Но
Харви воспринял их всерьез. Он, будучи актером, увлекся ими не на шутку.
- Я видела отчет о вскрытии трупа Каарны, - сказала Джин. - Полиция
Хельсинки выяснила, что убийца-правша воспользовался тонким острым
инструментом, и удар нанес сзади снизу верх...
- Могу дополнить, - прервал я ее. - Такого рода рану может нанести длинная
заколка для шляпы, когда вооруженная ею девушка-левша лежит с мужчиной на
кровати, обнимая его. Пять месяцев назад русский курьер погиб от точно такой же
раны - как и несколько других человек. Она отлично умела считать позвонки.
- А волокна ткани на зубах? - деловито напомнила Джин.
- Всем нам свойственны забавные маленькие игры, - ответил я.
- Боже мой, - вымолвила Джин. - Ты хочешь сказать, что она в САМОМ ДЕЛЕ
штатный киллер в организации Мидуинтера, как считал Харви Ньюбегин?
- Похоже, что так, - кивнул я. - Поэтому старик Мидуинтер и интересовался у
меня, насколько она эмоционально привязана к нему. Он не оставлял мысли
использовать ее для воздействия на Харви.
- Что же теперь с ней будет?
Доулиш надеется, что мы сможем использовать таланты Сигне Лайне и миссис
Ньюбегин себе на пользу.
- Шантаж.
- Слово неприятное, но если мы предложим им поработать на нас, им будет
довольно трудно отказаться.
В конечном итоге Росс из министерства обороны нашел способ, как без
оповещения общественности и без открытого суда держать Пайка под замком, но даже
Росс не рассчитывал что миссис Пайк рехнется настолько, чтобы вступить в ряды
армии. И мы заключили с Россом молчаливое соглашение, что заниматься миссис Пайк
он предоставит нам. Мы хотели подержать ее под наблюдением, имея в виду
дальнейшую вербовку.
Наше соглашение он не нарушал, но нашел другой способ мешать нам. В пятницу
днем до нас дошло сообщение, что специальная служба начала проявлять интерес к
миссис Пайк. Все мы знали, что за этим кроется шкодливая ручонка Росса хитрого
маленького проныры.
- Хитрого маленького проныры, - возмутился я.
Джин захлопнула папку досье и извлекла большой конверт. Внутри его лежали два
авиационных билета и пачка американской валюты.
- Доулиш хочет, чтобы ты посадил миссис Пайк на самолет. - Она посмотрела
на часы. - Этим вечером к ней явится специальная служба с ордером на арест, так что
тебе кстати придется пустить в ход письмо Пайка к ней. Если ты поторопишься, у тебя
останется час, чтобы уговорить ее.
- Ненавижу эти отвратные обязанности.
- Я знаю, что ты с ними справишься.
- Должен сказать, что ты исключительно обаятельная личность.
- Мне платят не за обаяние, - заявила Джин. - Не понимаю почему ты должен
изображать из себя святого, когда речь заходит о такого рода делах. Тут все ясно и
понятно: посадить миссис Пайк на самолет до того, как ее возьмут под стражу. А я-то
думала что тебе нравится играть роль доброго самаритянина.
Я взял билеты и сунул их в карман.
- Ты можешь составить мне компанию. Увидишь, как будет чертовски это весело.
Пожав плечами, Джин вручила водителю адрес миссис Пайк.
Вечер пятницы в пригороде, застроенном коттеджами. Подпочвенные воды
поднимаются, по фундаментам ползет сырость. Биржевые маклеры в "Даймлерах" и в
случайной одежде приезжают расслабиться в свои загородные дома и, оставив здесь
напряжение и усталость, покидают их в понедельник утром. Вечер выдался
прохладным. Уже готовы горячие печенья к чаю, поет на плите чайник, сквозь легкую
туманную дымку видны очертания двухколесных экипажей, мелькают охотничьи
шляпы с перышками. Бестертон представлял собой смешение архитектурных стилей -
от деревянных каркасных домов до каменных строений георгианского типа, как,
например, резиденция Пайков.
Рядом с двумя окнами верхнего этажа перестроенного амбара, в котором обитал
Ральф Пайк, виднелись следы пожара. Сегодня на подъездной дорожке не стояли
машины, не было слышно звуков музыки и вообще примет жизни. Я позвонил. На
пороге возник испанец-камердинер.
- Да?
- Мне нужно увидеть миссис Пайк.
- Ее здесь нет. - Он сделал попытку закрыть двери.
- Вам бы лучше выяснить, где она, пока я не занялся проверкой вашего
разрешения на работу, - пригрозил я.
Он неохотно позволил нам войти. Мы расположились в высоких честерфилдовских
креслах, в окружении резных изображений из слоновой кости, старинных табакерок со
смешными изречениями на крышках и серебряных пресс-папье. Прямо в камине, среди
отполированных до блеска совков и щипцов, лежала свернувшаяся калачиком такса.
Вернулся камердинер.
- Миссис Пайк отправилась вот сюда. - Он вручил мне ярко-оранжевый листок.
"Частная школа для младшеклассников селения Бестертон приглашает родителей и
друзей на большое представление "Динь-динь-динь". Детский спектакль силами
учеников Бестертонской частной школы. Двери открываются в 6.30. Представление
начинается в 7.00. Вход свободный. Благотворительная выставка коллекции серебра.
Приходите пораньше. Кофе и легкая закуска по приемлемым ценам. Учителя будут
рады ответить на вопросы родителей".
- Пошли, Джин, - сказал я.
Холодный ветер завывал в проводах. Исчезали последние отсветы дня. Огромная
янтарная луна, смахивавшая на дорожный знак, напоминала о безграничности
Вселенной. В кювете квакали лягушки. Где-то неподалеку уныло ухала сова.
Взяв меня под руку, Джин процитировала:
Сова кричала при твоем рождении, то примета зла была;
Ночные филины свой голос подавали, о времени без счастья говоря;
Собаки выли, и страшный вихрь стволы деревьев сотрясал...
- Мое единственное участие в постановке шекспировских драм заключалось в
исполнении роли призрака отца Гамлета. Я подавал из-за кулис реплику "Смотри, он
снова тут!". Входит призрак; все, застыв, стоят на месте, пока кто-то не говорит: "Стой!
говори, говори! Я взываю к тебе, говори!" - после чего призрак безмолвно удаляется.
- Что и сформировало твое поведение на всю оставшуюся жизнь, - заметила
Джин.
- У призрака был текст, говоривший о серном пламени, о похоти и о небесном
ложе, а также об ангельском сиянии, но режиссеру решительно не нравилось мое
исполнение, и наконец он поставил за сценой какого-то парня, который произносил
эти слова в жестяной рупор.
Школа размещалась на территории, которая когда-то именовалась Фермой. Ее
участок был разделен на прямоугольники, на каждом из которых стояло современное
школьное здание. Садовую ограду украшала большая вывеска "Бестертонская частная
школа", чтобы юные обитатели пригорода не заблудились и не оказались в классе для
детей несостоятельных родителей.
У дверей сидела дама в меховой шубке.
- Вы отец? - спросила она, когда мы с Джин вошли.
- Мы работаем над этим вопросом.
Она сухо улыбнулась и пропустила нас. Нарисованная от руки большая стрела
указывала в коридор, где пахло старыми учебниками и мелом. Мы миновали дверь с
надписью "Зал ассамблеи", откуда доносились ритмичные звуки музыкального
сопровождения. Миссис Филиппа Пайк была за сценой. Я вручил ей записку от мужа,
но прежде, чем развернуть ее, она долго не сводила с меня взгляда. Прочитав текст, она
не выразила удивления.
- Я никуда не поеду, - заявила она.
В кулисах стоял полумрак, в котором едва различались черты ее лица, а на сцене в
скрещении зеленых лучей софитов выступала маленькая девочка. За спиной у нее
качались усыпанные блестками крылышки, которые переливались огоньками в ярком
свете.
- Вам стоило бы прислушаться к совету мужа, - настаивал я. - Наверно, его
положение позволяет ему лучше оценивать ситуацию.
Девочка на сцене читала стихи:
Дунет северный ветер,
И у нас пойдет снег.
Что же делать тогда бедной малиновке?
Ах, бедняжка!
- Нет, я так не думаю, - возразила миссис Пайк. - Вы дали мне понять, что он в
тюрьме, а это далеко не самое лучшее место, откуда можно оценивать какую бы то ни
было ситуацию - кроме своей собственной.
- Я не говорил, где он, - ответил я. - Я сказал лишь, что у меня к вам послание
от мужа.
Малышка продолжала читать стихи:
Она забьется в амбар
И греется там,
Пряча голову под крылышко.
Ах, бедняжка!
Прожектор бросил на нее розовый луч света, и она спрятала голову под свое
нейлоновое крыло.
Миссис Пайк запахнула на горле воротник платья, словно и она почувствовала
дуновение северного ветра.
- Феликс дурак, - бросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. Теперь на ее
лицо падали яркие розовые отсветы, и я видел подтек грима пониже скулы. - А комуто
приходится расплачиваться, - сказала она. - Кому-то достанутся все выгоды от
его работы - опасной работы, - кто-то будет благоденствовать, а кому-то надо
расплачиваться. Почему я должна страдать, почему должен страдать ребенок?
Я смотрел на миссис Пайк, на эту маленькую и жесткую, но безликую женщину,
которая за большие деньги красила себе волосы; ее маленькие блестящие глазки были
полны горечи от того, что шпионская работа не принесла ожидаемых плодов.
Наступила пауза, в течение которой я старался справиться с охватившим меня гневом,
и, когда я снова заговорил, голос у меня стал подчеркнуто тихим и спокойным.
- Все очень просто. Вот билеты на самолет до Милана для вас и вашего сына.
Если вы успеете на следующий рейс, я оплачиваю все ваши расходы, и средств будет
достаточно на одежду и все прочее, чтобы вы не возвращались домой, за которым,
скорее всего, уже наблюдают. Если вы отказываетесь, мы проводим вас до дома, в
котором вы и останетесь. Где вас и возьмут под стражу.
- Насколько я понимаю, вы всего лишь выполняете отданные вам приказы.
- Но отнюдь не бездумно, миссис Пайк, - ответил я. - В этом-то и разница.
Девочка на сцене, пряча голову под крылом, стала кружиться на месте. Я видел, как
она шевелила губами, считая обороты.
- Я вам не верю, - напряглась миссис Пайк.
Мальчик в костюме оловянного солдатика с большими белыми пуговицами и яркокрасными
пятнами на щеках, подошел к миссис Пайк и взял ее за руку.
- Я следующий, мамочка, - предупредил он.
- Совершенно верно, дорогой, - ответила она.
На сцену упал луч синего цвета, и девочка стала размахивать большим фонариком
из папье-маше. Она произнесла:
Как много миль до Вавилона?
Три мили и десять еще.
Дойду ли я со свечкою своей?
Да и еще вернусь обратно.
И тут вспыхнула вся иллюминация зала. Лицо миссис Пайк внезапно обрело
решимость. Девочка сделала реверанс, и ее проводили звуки аплодисментов. До этого
момента аудитория хранила такую тишину, что я и не подозревал о присутствии почти
шестидесяти человек в нескольких дюймах от сцены.
- У тебя есть чистый носовой платок, мой дорогой? - обратилась к сыну миссис
Пайк.
- Да, - кивнул юный Нигел Пайк, оловянный солдатик.
Раскрасневшаяся и смеющаяся девочка вбежала за кулисы, где ее подхватил на
руки отец.
- Строиться оловянным солдатикам, - объявил распорядитель. - А где
единорог? - Скрываясь из виду за баррикадой маленьких парт, он выстраивал Нигела
и его друзей в каре.
- И я вам не верю, - сказал я миссис Пайк. - Я тоже на прошлой неделе был в
Хельсинки.
На сцене наконец как-то разобрались с мешаниной оловянных солдатиков, в
которой участвовали лев с наклейкой на колене и единорог с трубой. Пианино начало
музыкальное вступление. Один из солдатиков взмахнул мечом, и все в унисон стали
декламировать:
Лев и единорог
Сошлись в битве за корону;
Лев победил единорога,
И город достался ему.
Лев и единорог размахивали деревянными мечами и рычали, как борцы реслинга
на телеэкране.
Невидящим взглядом миссис Пайк смотрела на детей, которые кружились на ярко
освещенной сцене.
- Вам лучше поскорее принять решение, - настаивал я. - И позвольте мне с
предельной ясностью обрисовать обстановку. В данный момент... - я посмотрел на
часы: было 7.45, - скорее всего, выписывается ордер на ваш арест, но поскольку мы
находимся в Букинге
Закладка в соц.сетях
