Жанр: Триллер
Огонь, подобный солнцу
...залась какой-то чужой и словно не имела к нему отношения. Перед
глазами мелькали лица, как лошадки на карусели: полковник, Хассим, Исом, мать,
вытирающая натруженные руки о фартук в цветочек.
- Все хорошие люди умирают, - сказал им Коэн.
- Все умирают, - с улыбкой отвечали они. До него долетел дикий смех. Коэн
почувствовал, как в нем начала подниматься чудовищной силы волна - она вдруг
словно взорвалась, и по его щекам потекли слезы. Боль резко прервала эти
ощущения.
"Это же Исом". Он потер лицо и удивился, каким шершавым оно стало. С треском
вырвавшийся шлепок наполнил темноту мерзким сладковатым запахом. Звук стал
стихать, но слышалось неравномерное шмяканье чего-то о солому. Затаив дыхание,
он
старался не дышать до тех пор, пока у него не застучало в голове, но запах не
проходил. "Одиннадцать дней. Пол! Надо действовать спокойно, не торопясь.
Остался
последний отрезок. Почти все".
Убаюканный шумом машин, он спал и видел покрытый льдом гранит горных
кряжей, расщепленных зелеными реками с плывшими по их прозрачным водам
белыми лепестками кизила. Подобно лодкам, лепестки, подхваченные течением,
кружились на золотистом от слюды мелководье в гибком переплетении водорослей.
Маленькие рыбешки, шевеля красными жабрами, прятались за разбросанными
валунами. Он с благоговением наклонился попить. Из воды на него смотрело
отражение оленя с ясными карими глазами, в которых он увидел свое собственное
миниатюрное лицо. Он отпрянул. Клэр с убранными кверху волосами сидела на
затонувшем бревне.
- Ты можешь утонуть, - сказала она, распуская волосы и расстегивая блузку,
пока не показалось ее бриллиантовое сердечко, сверкавшее, как маяк.
- Я видел его, - сказал он, - это берег Африки.
- Это был проходивший корабль.
- Исом сказал...
- Глупый ты - веришь лжи, не веришь правде. Жизнь действительно слишком
сложна для тебя.
Ее уже не было. По нему шелестели листья ясеня. Он ждал прохладного
дуновения
ветра, но его все не было. Его шею щекотал листик. Он поднес его к свету. Его
усики
шевелились, ножки упирались в палец Коэну.
Он бросил его в воду и стал стряхивать с себя остальных тараканов. Они
карабкались вверх по его штанинам, добираясь до воротника. Вода была усыпана
соломой, за которую тараканы цеплялись, как матросы за обломки потерпевшего
крушение корабля.
Раковина была привинчена в углу у переборки. Он подошел к ней и увидел
мужчину, пившего из крана. Закончив пить, тот задрал вверх галабею и помочился в
раковину. Проходя мимо, мужчина кивнул Коэну. По раковине скатывались капли
мочи и, когда Коэн открыл кран, они вместе с брызгами воды полетели вверх. Вода
с
привкусом дохлой рыбы и старых котлов напоминала ему о подсобке на "Петре
Вяземском". Его стошнило в раковину, он выпил еще воды и его опять вырвало.
Стряхнув со своего стула тараканов, он сел, но тут же вскочил и, расстегнув
джинсы, присел на корточки среди плавающей соломы рядом с клеткой со слонами.
"Ерунда, пройдет". Вытеревшись мокрой соломой, Коэн натянул Джинсы. За клеткой
плакал чей-то ребенок.
Рядом кто-то скулил. Он зажег спичку. За прутьями клетки он увидел обезьян,
жавшихся друг к другу в воде, доходившей им до ляжек. При свете спички их глаза
сверкнули Рубинами. В центре клетки маленькая обезьянка цеплялась, как он понял,
за труп взрослой обезьяны, темневшей на середине клетки. "Возьмите ее, -
прошептал он им. - Возьмите малышку!"
Из других клеток вновь донесся до него громкий звук и плеск слоновьих
испражнений. От каждого покачивания судна вода в трюме накатывалась волнами на
обезьянку, накрывала ее с головой и отрывала от трупа. Каждый раз она с визгом
шлепала по воде и, нащупав труп, вновь карабкалась на него. Коэн стукнул руками
по
прутьям, но замок не поддавался. Он вернулся к своему стулу и вырвал из парусины
одну из распорок. Подойдя к клетке, он просунул ее между прутьев. Обезьяны
завизжали. Малышке никак не удавалось держать голову над водой, ее вновь смывало
с трупа, но она опять карабкалась назад. "Вот, - прошипел Коэн. - Держи!"
Обезьянка, нащупав труп, в очередной раз забралась на него. Коэн протянул
распорку. Спичка упала в воду. Распорка ткнула обезьянку в ребра; взвизгнув, она
спрыгнула с трупа, отчаянно колотя по воде своими крошечными лапками и широко
разевая рот. Просовывая на ощупь распорку, Коэн бросил ее, чтобы зажечь другую
спичку. Обезьянка скрылась под водой в футе от трупа: волна захлестнула ее.
"Держите ее! - закричал Коэн другим обезьянам. Он забарабанил кулаками по
прутьям, поднял распорку, бросил ее, но она, не долетев, утонула. Спичка
погасла.
"Хозяин, - позвал Коэн, тряся клетку. Он опять зажег спичку. Труп тихо
покачивался
на воде; другие обезьяны, сидя по бокам клетки, смотрели на него, их глаза
поблескивали темно-красным цветом.
Вытащив свой стул из-под воды, он сел. Его кулаки горели от ударов по
прутьям.
Вокруг разнесся смех обезьян. "Они ее поймали", - подумал он и уснул.
Перед ним вверх ногами спускался огромный паук, его коричневые лапы,
извиваясь, шевелились на фоне оранжевого брюха. Что-то коснулось его плеча, и он
подпрыгнул от боли. Шипя и раскачиваясь, паук подбирался к нему.
Чья-то рука осторожно потрясла его. Какие-то другие коричневые ноги, обвив
оранжевое паучье брюхо, содрали с него шкуру. Шкура упала Коэну на колени. Тело
под шкурой было тоже оранжевым, но светлее и зубчатым. Ноги разорвали его и
поднесли кусочек ему ко рту.
Его губы вдруг почувствовали сладость апельсина и брызги сока. На него
смотрело
лицо хозяина.
- Ты говорил сам с собой, - сказал он. Отломив еще дольку, он запихнул ее
Коэну в рот.
Время то шло, то останавливалось; разобрать было невозможно. Казалось, он
вновь
и вновь видел один и тот же сон: Сильвия, повернув голову, смотрела на него, у
нее в
руке был апельсин, часть лица была скрыта темными волосами. Она спрашивала:
"T'en veux plus?" Но, как только он собирался ответить, сон исчезал, и он так и
не
знал, что бы он ответил. "Может, мне только приснилось, что я видел этот сон
много
раз, а на самом деле это было лишь однажды. Я схожу с ума, начинаю забывать то,
что
видел во сне".
Еще дважды он, шлепая по воде, подходил к раковине попить и множество раз
вновь присаживался в углу у клетки со слонами. Его постоянно будил хохот
обезьян,
не давая вспомнить то, что ему нужно.
Донеслись голоса, раздался топот ног по воде. Арабы столпились у двери,
негромко болтали женщины. Гул вибрации судна стих. Он пересек трюм и стал
подниматься за последним арабом по крутой лестнице к яркому прямоугольнику,
оказавшемуся дверью, выходившей к трапу, за которым показалась блестящая
голубизна Марселя.
Прислонившись к фонарному столбу в конце причала, он пересчитал остававшиеся
у него деньги. От того, что ему дал полковник, осталось пятьдесят три франка;
еще
ненужные теперь уже динары, всученные ему Хассимом через стойку бара в
"Елисейских полях", и несколько сантимов. Потрясающе, какими незначительными
казались когда-то эти сантимы - плоские, невесомые кусочки олова, - как бы молча
подтверждавшие свою бесполезность. Теперь эта маленькая горстка у него в руке
обрела вес. "Свобода, равенство, братство" - было написано на них.
Канбьер, прямая как пушечный ствол улица, вела от старого порта строго на
север.
В первом переулке был открытый рынок. Он выбрал банан.
- Пятнадцать сантимов, - сказала женщина в платке. Он положил его обратно.
- И прихвати с собой своих тараканов, - крикнула она вслед.
На другой улице в арабском магазине он купил два банана за десять сантимов
и,
присев на корточки, с жадностью проглотил их.
- Где тут какая-нибудь дешевая гостиница? - спросил он хозяина магазина.
- Французская или арабская?
- Чтобы было где поспать.
- Улица Тюбанов, через два квартала отсюда. Если окажетесь на Провиданс, -
крикнул вдогонку араб, - значит, прошли мимо.
Мрачные фасады домов на улице Тюбанов выходили на узкий тротуар; в сточных
канавах шуршала бумага. Какая-то старуха выметала веником на улицу блестевшие
осколки стекла.
- Доброе утро, бабушка, - сказал он. - Вы не знаете, кто тут сдает дешевую
комнату?
Она посмотрела на него снизу вверх, не выпуская веника из крючковатых
пальцев.
На ее подбородке торчала бородавка размером с наперсток.
- Ты мне не внук. Его не встретишь на этой улице среди шлюх и арабов, и от
него
не несет дохлой рыбой. Убирайся! - Она потрясла веником.
- Если ваш внук так же исходит дерьмом, то он наверняка похож на вас.
Коэн со смехом увернулся от вонючего веника. Пройдя дальше по улице, он
увидел кусок картона, болтавшегося в окне: "Chambre meublee - a tout confort".
Дверь
открыла худощавая женщина в черном.
- Сколько стоит комната со всеми удобствами?
- Десять франков в день, пятьдесят в неделю. Чтобы добраться до номера,
понадобилось с риском для жизни миновать четыре лестничных пролета. Перила
выглядели соблазнительно, но не внушали доверия, ступени с окантованными жестью
краями ходили под ногами ходуном. Дверь, судя по всему, была недавно проломлена,
и к ней наискосок были приколочены три доски.
Комната имела Г-образную форму; в ней стояли кровать, комод и приделанная
между ними разбитая раковина. Сквозь паутину в окне с четырьмя стеклами на
потрескавшуюся фанеру комода падал свет. Матрац был рваный и покрытый пятнами.
- А где одеяла?
- Залог - десять франков за каждое. Он попробовал открыть кран. Потекла
коричневатая вода.
- Это не питьевая. Я приношу по бутылке каждый день, - сказала хозяйка,
указывая на пыльную бутылку из-под вина, валявшуюся на полу возле кровати. - За
каждую дополнительную бутылку по пять сантимов.
- Я поселюсь здесь на неделю, если вы забросите сюда одеяла.
- У вас есть документы? Вы не похожи на француза. Вы должны
зарегистрироваться внизу. В комнате никакой еды. Туалет в коридоре. Туалетной
бумагой не пользоваться - от нее засоряется унитаз. И никаких драк.
- Поверьте, мне не с кем драться.
- Я не верю никому, кто так говорит. Он проснулся в сумерках, в голове
стучало
от голода и жара. Опустошив бутылку с водой, он включил свет и смотрел на
облупившуюся краску. Через окно с улицы долетал шум голосов и машин. С запада,
окрашенного багрянцем заката, сквозь разбитое стекло туалета до него долетал
звон
вечерних колоколов.
"Что же я видел во сне? Господи, очутиться бы сейчас в Монтане. Апрель, снег
сошел с обращенных к югу лугов Тобако Руте, с них сбегают быстрые,
переливающиеся всеми цветами радуги холодные ручьи. Появляется первая блестящая
трава, молодая зелень пробивается на верхушках деревьев, разворачиваются нежные
листики осины, ивы уже одеты в листву, вдоль ручьев величественно, как индейцы
племени "черноногих", стоят тополя с зелеными макушками, лоси щиплют яркозеленую
траву на проталинах, слышен легкий частый топот койотов по прошлогодней
листве".
Он посмотрел в окно. "Монтана - это безмолвие. Право на тишину принадлежит
не человеку, оно целиком и полностью является неотъемлемой частью жизни
природы. Еще и поэтому я уехал из Монтаны: я не мог смотреть, как она гибнет. Я
уже не мог вернуться туда, где в прохладе высоких сосен мы гонялись за солнечнозолотистыми
лосями и где теперь на месте спиленных деревьев остались одни пни и
обожженная солнцем, изрытая бульдозерами земля. А сенаторы, конгрессмены,
лесничие и лесорубы делят национальное лесное богатство, как наркомафия сферы
влияния в Бронксе... Когда-то Монтана была щедрым даром Господа всему миру, Его
самым ценным и любимым украшением... Почему же мир такой? Нет, почему мы,
люди, такие, какие есть? Когда же мы станем другими?"
Он разложил свои деньги на комоде. Восемь франков и двадцать один сантим.
Открыв в раковине воду, он разделся и стал умываться. Из раны в ноге выделялся
желтый гной с тошнотворным запахом. Устав от мучительного напряжения, он
повалился на кровать. Через некоторое время он встал и хлопнул себя по здоровому
колену. "Мне нужно поесть. До Парижа еще десять дней".
Он шел по темневшей улице. Какая-то женщина смотрела на него из дверей,
кошка, зашипев, спряталась за контейнер с отходами. Проехал грузовик, "А.
Триместр,
мясо и сало" - было написано краской на его двери. В арабском кафе на углу он
съел
бифштекс с картошкой за три с половиной франка. Конина была жесткой, но сочной,
и
он проглотил ее в одно мгновение.
- У вас есть какая-нибудь работа? - спросил он сурового на вид хозяина.
- Ален, - позвал он, положив руки на фартук. В кухонном окне появилась
неровно постриженная голова с заплаканными глазами.
- Oui, - сказал он.
- Вот этот ищет работу.
- Voila, - ответил Ален. - Мы все ищем.
Медленно, как старик, Коэн брел по улице Тюбанов.
- Allo, mon mec, - послышался голос из темноты двери дома, где была ее
комната. Он поднял глаза в надежде увидеть высокую консьержку. - Хочешь
развлечься? - спросила женщина. Она была темной и полноватой, под платьем
вырисовывалась ее обвисшая грудь.
- Я педераст, - сказал он и проскользнул мимо нее в полутемный холл.
Когда он добрался до площадки пятого этажа, с грохотом распахнулась одна из
дверей. Из нее вылетел и растянулся на полу человек в одежде матроса. Его берет,
прокатившись по площадке, запрыгал вниз по лестнице. Человек поднял голову.
- Дешевая шлюха, - сказал он и тут же завопил от удара обутой в ботинок
ногой
прямо под ребра.
- Убирайся вон, гомик! - Женщина перевела гневный взгляд на Коэна. - Ты
что, тоже считаешь, что я должна вернуть ему деньги, если у него ничего не
получается?
- Я думаю, что он просто ненормальный, если у него ничего не получается с
тобой. Я покажу ему, как это делается.
- Только сначала заплати так же, как и он, - пятьдесят франков, - фыркнула
она и опять пнула матроса; тот покатился дальше.
- А что, если я одолжу у тебя пятьдесят франков, - предложил Коэн. Она была
хрупкой и симпатичной, на плечи спускались черные волосы, сквозь блузку
вырисовывалась ее высокая грудь, зеленая юбка с разрезом подчеркивала длину и
прелесть ее ног, обутых в сапожки. - Завтра мне дадут работу, - добавил он.
- Вот завтра и приходи ко мне. - Она перешагнула через матроса, но тот
схватил
ее за ногу.
- Отпусти меня или я позову собаку.
- Даже у собаки на тебя не встал бы!
- Послушай, полегче, - сказал Коэн. - Это моя сестра.
Матрос сел, поскреб свои жидкие рыжеватые кудельки, поискал вокруг глазами
свой берет, встал и рыгнул.
- Твоя сестра - лесбиянка, - произнес он, расстегивая гульфик.
Коэн нанес ему левой рукой короткий легкий удар, и матрос, опрокинувшись
назад, словно становясь в стойку на руках, медленно загрохотал вниз по лестнице.
Его
ноги взлетели вверх, и, перевернувшись через голову, он рухнул у стены
лестничной
клетки четвертого этажа.
- Ты что, убил его? - прошептала она. - Черт, только этого еще не хватало.
Матрос сел и его вырвало.
- Подонок, - она плюнула, - гомосек, ублюдок. Маricon!
Спустившись по лестнице, Коэн склонился над матросом.
- Эй, ты дверь найдешь?
- В чем там дело? - раздался голос снизу.
- Madre! Это консьержка, - зашипела она, - заставь его встать!
- Что там происходит? - Крик консьержки слышался уже этажом выше.
- Ты найдешь дверь? - повторил Коэн.
- Я хочу получить свои деньги.
- С этим кончено.
- Что происходит? - вопила консьержка.
- Сейчас я расскажу, - матрос встал, но, поскользнувшись в своей блевотине,
полетел на заднице вниз по лестнице, подминая под собой консьержку.
- Убирайтесь! Вон! - завизжала та, извиваясь под ним и пытаясь выбраться. -
О Господи, какая вонь, как от тебя несет! - Она торопливо вытерлась. - Все вон!
-
завопила она.
- Я же только что пришел, - сказал Коэн.
- Все равно вон!
- Я даже знать его не знаю, - добавила девица.
- Ты - salope, putain, шлюха, проститутка... - Консьержка прервалась, чтобы
перевести дыхание.
- Я же ничего не сделала!
- Это я виноват, - сказал Коэн. - Он, видите ли, мой брат. Мы часто вздорим.
- Вон. Все вон. Мне плевать, кто вы там. Вон! Вон!
- Тогда верните деньги.
- Никаких денег.
- Я заплатил за неделю. Пятьдесят франков. У меня больше нет.
Консьержка спихнула матроса вниз по лестнице.
- Десять минут. - Она взглянула на несуществующие часы на руке. - Потом я
вызываю полицию.
- Они арестуют тебя за кражу моих денег! - Крикнул Коэн.
- И моих, - отозвался матрос.
- Она сделает это. Она позовет полицейских, - сказала девушка. Она вбежала к
себе в комнату и крикнула: "Лобо! Ко мне". Захлопнув дверь своей комнаты, Коэн,
как ошарашенный, уставился на кровать c одеялом, уже знакомые раковину с
комодом. "Когда летишь вниз, - пробормотал он, - трудно остановиться".
Складывать было нечего. "Еще десять дней без еды, без денег. И некуда податься.
О,
Господи, приюти меня". Уходя, он заглянул в открытую дверь комнаты девушки. Она
бросала на кровать свои платья. Восточноевропейская овчарка с острыми ушами
настороженно смотрела на него с порога.
- Куда ты пойдешь? - спросил он.
- Кто его знает? В другую такую же дыру, как и эта, с такой же гранд-дамой в
виде консьержки, где найдется такой же добрый самаритянин, благодаря которому
меня опять точно так же вышвырнут вон.
- Он оскорбил тебя.
Она махнула рукой.
- Вот что называется оскорблением - когда тебя вот так вышвыривают. Мне
надо работать, а не переезжать с места на место.
- Мне тоже придется уходить. Она взяла все мои деньги.
- И правильно сделала. - Она запихивала свои платья, белье, зеркальце и
щетку
в картонный саквояж. - И поделом тебе. Чтобы не совал свой член куда не надо!
Она догнала его на улице и пошла рядом, немного склонившись набок под
тяжестью своего чемоданчика. Лобо неотступно трусил сзади.
- Что же ты будешь делать? - спросила она.
- Спать на улице, питаться крысами.
- К ним нужно много крепкого вина. Какого-нибудь испанского.
- У тебя есть такое на примете?
- Sangre de Того, пошли!
Глава 15
Улица Тюбанов пульсировала движением: сверкали неоновые лампы, сновали
машины, молодые, полные страсти глаза многозначительно смотрели на них. Он шел,
хромая, превозмогая боль; она дважды останавливалась, дожидаясь его, размахивая
чемоданчиком и постукивая каблуком по тротуару. Они поднялись по темной
лестнице, и она, звеня браслетами, постучала в дверь в конце полутемного
коридора.
- Кто там? - Послышался мужской голос.
- Полиция. Открывай. - Она вновь постучала. - Открывай, salaud!
- Это можешь быть только ты, Мария.
Прикрыв дверь, чтобы снять цепочку, мужчина вновь открыл ее.
- Проститутки говорят, что они - полицейские, а все полицейские -
проститутки. Трудно разобраться.
- Только это и заставляет тебя шевелиться, Леон. Леон бросил взгляд на
чемоданчик, затем - на Коэна.
- Хочешь сбежать?
- Этот благородный рыцарь спас меня от матроса, и благодаря ему меня
вышвырнули вон. Леон усмехнулся.
- Ну и что, мне наградить его медалью?
- Дан нам переночевать. Завтра я подыщу какое-нибудь жилье.
- У тебя есть работа на сегодняшний вечер?
- Ты хочешь, чтобы я их сюда приволокла?
- Нет уж, не надо.
- А что?
Закусив верхнюю губу, Леон показал на полуразвалившуюся плетеную кушетку.
- Ложе для новобрачных там. Если собака укусит меня, ей - конец.
- Да она умрет от укуса.
- Хорошо, что ты это помнишь.
- Дай нам какого-нибудь вина.
- На кухне, - Леон посмотрел на Коэна. - Ты откуда?
- Из Тулона.
- Ты ведь не француз.
- Я сейчас живу в Тулоне.
- Путешествуешь ради удовольствия? - Усмехнувшись, он посмотрел на одежду
Коэна. - Пушка есть?
- Нет.
- Хорошо. Здесь оружие запрещено. У тебя есть работа?
- Я что-нибудь подыщу. Я уже говорил Марии, что я...
- Без вранья. Только без вранья. А деньги у тебя есть?
- Все взяла консьержка, выставив нас на улицу.
- И сколько же она взяла?
- Пятьдесят франков.
- Откуда ты приехал?
- Из Орана.
- В Марселе плоховато с работой.
Мария поставила бутылку вина на корзину рядом с кушеткой. Она постучала
рукой по полу. Собака, подойдя к ней, повернулась и улеглась.
- Ты будешь, Леон? - Она разливала вино в стаканы.
- Нет.
- Вот, - сказала она Коэну. - "Бычья кровь"!
Вино было густым и почти черным. Она вновь наполнила его стакан.
- За Андалузию!
- К черту Андалузию, - сказал Леон.
- И к черту Корсику, - отозвалась она.
Почувствовав дурноту, Коэн опустился на кушетку.
- Вино не такое уж крепкое, - заметил Леон.
- Американцы ничего не понимают в вине, - ответила Мария.
- Вам крупно повезло, что я оказался здесь, - сказал Леон, набрасывая на
плечи
кожаную куртку.
- Я бы могла пойти к Мамету.
- Держись от Макета подальше. - Он открыл цепочку на двери. - Закройте за
мной.
Мария села на кушетку рядом с Коэном.
- Я не могу так рано уснуть. - Встав, она поправила юбку. - Тебе надо
побриться, - она фыркнула. - Иди в ванную и побрейся. И прими душ.
- И ты со мной.
- За пятьдесят франков.
- У меня есть более интересное предложение.
- Нет ничего более интересного. Отправляйся.
Ощущение сильной струи горячей воды казалось чем-то нереальным, реальным
было лишь жжение, вызываемое ею в колене и плече. Он побрился левой рукой
бритвой Леона. Она вошла и, подобрав юбку, присела на унитаз.
- Ты стал лучше пахнуть, - сказала она. - Что это?
- Меня порезали.
- Ого! Загноилось. - Она встала и спустила воду. - Тебе бы надо пойти в
больницу. Монашки же оказывают помощь бесплатно. - Она провела пальцем вдоль
покрасневшей раны. - Это тебя какой-нибудь матрос пырнул за то, что ты защищал
честную девушку?
- Меня ограбили.
- Я не представляю тебя с деньгами. Мне надо держаться от тебя подальше.
Тебе
бы завтра сходить к монашкам.
- Мне уже лучше.
- Монашки не кусаются. Чего ты боишься? Он скользнул левой рукой ей под
юбку.
- Боюсь, что у тебя со мной ничего не получится. - Я не занимаюсь этим
просто
так, ради удовольствия.
- Иногда надо.
Она ущипнула его за подбородок.
- Это - работа, mi calentorro. Она кормит нас с Лобо.
- В Марселе наверняка найдется и другая работа.
- Для меня, уехавшей из Испании из-за нищеты?
- Так зачем же ты приехала?
- Благодаря этой работе я каждый месяц посылаю деньги в Андалузию.
- А Леон?
- А как ты думаешь? Смогла бы я работать на улице без chulo? Без Леона или
кого-нибудь еще? Он - мой патрон, он защищает меня.
- От чего?
- А ты не понимаешь? Тогда ты действительно бестолковый. - Она тряхнула
головой, направляясь в холл. - Оденься, холодно.
- Скажи мне.
Он последовал за ней.
- En verdad, ты и вправду глупый. Majadero! - Ее браслеты позвякивали. -
Тебя
ограбили. Ты подрался с этим болваном матросом и тебя вышвырнули на улицу. Ты
потерял деньги. И ты не понимаешь, для чего мне нужен Леон. Да тебе самому нужен
кто-нибудь вроде Леона!
Он оделся. Его одежда пропахла корабельным трюмом.
- Que desgracia! - Простонала она. - Тебе ни за что не найти работу в таком
виде. А что ты умеешь делать?
- Все, за что платят.
- Ага! А еще меня спрашиваешь. Он взял ее за руку.
- Я не спрашиваю. Я благодарен тебе за приют.
- Это Леон тебя приютил. - Подбоченясь, она внимательно осмотрела его. - Он
неравнодушен к таким, как ты - bobos. "A los bobos se les aperece la Madre de
Dios",
- говорят у нас в Андалузии - дуракам везет. Тем не менее мне с моим "везением"
надо быть очень осмотрительной! Так что, может быть, Леон и для тебя что-нибудь
найдет.
- Чем же я могу быть ему полезен? Она взглянула на него из-под ресниц.
- Как же ты наивен! Mignon! Ты мог бы работать мальчиком у него. - Она
ущипнула его за подбородок. - Если ты будешь работать на Леона, я кое-что получу
за то, что привела тебя, и я с тобой поделюсь.
- Что же я буду делать?
- Как ты думаешь, mi calentorro? - Она потрясла браслетами. - Леон бы
приодел тебя, и ты бы обслуживал старых гомиков из Сиотат и Кассис.
- Не получится.
- Теперь настала моя очередь спросить, почему?
- Мне почему-то нравятся женщины, а не мужчины.
- Дырка и есть дырка.
- Одна, на мой взгляд, естественнее, чем другая.
Она положила ему руку между ног.
- В постели я бы могла довести тебя до экстаза одним только ртом. Ты бы ведь
не
сопротивлялся?
- Вряд ли.
- И ты бы, наверное, сделал то же самое для меня, да? - Она села поудобнее.
-
Так в чем же разница?
- Между чем?
- Pues! Ты не слишком сообразителен! Между мужчиной и женщиной?
- С мужчиной я бы не стал этим заниматься.
- У тех и других одно и то же.
- А ты бы стала заниматься этим с женщиной?
- Меня пока не просили. Но думаю, да. Это - работа, такая же, как
ремонтировать дорогу, водить автобус, быть президентом.
- А мужчины тебя не волнуют?
- Когда я была девочкой, да. После того как у меня будет достаточно денег, я
вернусь в Андалузию, найду себе хорошего мужа. Может, тогда...
- Сколько тебе лет, Мария?
- Восемнадцать.
- Когда ты приехала в Марсель?
- Уже восемь месяцев назад. А тебе сколько?
- Двадцать семь.
- А выглядишь моложе меня, calentorro.
- А мог бы я еще что-нибудь делать для Леона?
- Он боится - Que comico! - Она отнесла винную бутылку на кухню. -
Слышишь? Это Леон. С кем-то еще.
Войдя, Леон ущипнул ее за ухо.
- Не открывай цепочку, пока не узнаешь, кто там.
- Я узнаю тебя по запаху. Издалека.
Вслед за Леоном в комнату вошла худенькая девушка лет шестнадцати с
каштановыми волосами. Она оценивающе посмотрела на Коэна и Марию и, откинув
волосы назад, сбросила с плеч черный плащ.
- Это моя новая cocotte Тереза, - улыбнувшись, сказал Леон.
- Мы не особенно заняты, - ответила Мария.
- А некоторые из нас и вовсе не заняты, не так ли, cherie, - парировал Леон.
Он
повернулся к Терезе. - Раздевайся.
- Ты уже поимел меня. И ничего не разобрал?
- Раздевайся.
Девушка сердито глянула на Коэна. У нее были большие светло-карие глаза с
длинными ресницами. Уголки ее изящного рта были опущены вниз. "Zut!" Расстегнув
блузку, она скинула ее с плеч. Бюстгальтера на ней не было, ее груди были
маленькие
и круглые, как персики, посередине, в атласной ложбинке, сверкало маленькое
золотое распятие. Она выскользнула из своих красных туфель, расстегнутая юбка,
соскользнув вниз, упала к ее ногам. Поддев пальцами свои
...Закладка в соц.сетях
