Жанр: Триллер
Легион
...ение причиняло девушке нестерпимую боль.
- Здравствуйте, доктор.
Она нажала очередную кнопку на пульте, и экран, вспыхнув, погас.
- Нет-нет, не выключай, - быстро сказал Амфортас.
Теперь она уставилась на пустой экран.
- Все равно сейчас нет ничего интересного. Он стоял возле кровати и
рассматривал ее. Личико Девушки покрывали веснушки, а на голове торчал смешной
хвостик.
- - Тебе хорошо здесь? - спросил Амфортас.
Она пожала плечами.
- Что-нибудь не так? - поинтересовался он. Надоело. - Девушка снова скосила
глаза в его сторону. И улыбнулась. Врач тут же заметил темные мешки у нее под
глазами. - Днем по телевизору никогда не бывает интересных передач.
- Ты хорошо спишь?
- Нет.
Амфортас взял личную карту и, заглянув в нее, увидел, что снотворное уже
назначено.
- Мне дают какие-то таблетки, но они совсем не действуют, - пожаловалась
девушка.
Амфортас положил карту на место. Когда он снова взглянул на пациентку, та
неестественно изогнулась, едва сдерживая крик.
- Можно, я буду смотреть телевизор ночью? Я выключу звук.
- Я принесу тебе наушники, - пообещал Амфортас. - И никто, кроме тебя,
ничего не услышит.
- Программы идут только до двух ночи, - с тоской в голосе поведала она.
Амфортас начал расспрашивать девушку, чем она раньше занималась.
- Я играла в теннис.
- Профессионалка?
- Да.
- А уроки давала?
Нет, уроков она не давала, а выступала на международных соревнованиях и
колесила по всей стране.
- А место какое-нибудь занимаешь?
- Да, ракетка номер девять.
- В стране?
- В мире.
- Прости за мое невежество, - извинился он. И вдруг почувствовал озноб. Он
ничего не мог пообещать ей.
А она все так же неподвижно сидела на кровати.
- Да, теперь это останется только в моей памяти, - тихо произнесла девушка.
Амфортас почувствовал комок в горле. Ей все известно. Он пододвинул стул
поближе к кровати и принялся расспрашивать девушку о теннисе. Казалось, что она
немного приободрилась. Тогда врач присел на стул.
- Ну, в основном мне запомнились поездки во Францию и в Италию Правда, во
Франции и соперниц-то подходящих не было. Там я победила всех.
- А в Италии? - заинтересовался доктор. - С кем ты встречалась в финале?
Еще добрых полчаса болтали они о теннисе и о соревнованиях.
Взглянув на часы, Амфортас понял, что ему пора уходить. Девушка сразу же
словно втянула голову в плечи и безразличным взглядом уставилась в окно.
- Да-да, конечно, идите, - пробормотала она. И снова ушла в свою скорлупу.
- У тебя есть здесь родственники? - осведомился врач.
- Нет.
- А где же они?
Она с трудом перевела взгляд с окна на экран телевизора.
- Они все умерли, - бросила она, словно невзначай. На экране бегали какие-то
спортсмены, и эти чудовищные слова потонули в яростных криках болельщиков.
Когда Амфортас выходил из палаты, девушка внимательно следила за происходящим
на экране.
Очутившись в коридоре, Амфортас услышал, что она плачет.
Амфортас решил сегодня не обедать, а вместо этого поработать в своем кабинете.
Надо закончить описание нескольких историй болезни. Два случая эпилепсии, где
приступы провоцировались весьма необычно. В первом - женщина не выносила
звуков музыки. Как только она их слышала, у нее тут же начинался припадок. Во
втором - девочка одиннадцати лет также подвергалась припадку, стоило ей только
взглянуть на собственную руку.
И еще несколько случаев афазии.
Одна пациентка повторяла буквально все, что ей говорили.
Пациент, который писал, а потом не мог прочесть то, что написал.
Еще один пациент не мог узнать человека по лицу. Для того, чтобы больной
признал этого человека, ему были необходимы дополнительные данные, например,
голос или иная особая примета вроде родинки и необычного цвета волос.
Все формы афазии были связаны с поражением мозга. Отхлебывая кофе, Амфортас
пытался сосредоточиться. Но это ему никак не удавалось. Отложив ручку, он
внимательно посмотрел на фотографию в рамке, стоящую на столе. Золотоволосая
юная девушка.
В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет буквально впрыгнул Фриман
Темпл, заведующий отделением психиатрии. Элегантной пританцовывающей
походкой он сразу же направился к столу Амфортаса. При этом он слегка изгибался,
так что складывалось впечатление, будто он ходит на цыпочках. Подойдя к
свободному стулу, Темпл тут же плюхнулся на него и с ходу понес:
- Слушай, я тебе тут такую кралю присмотрел! - Он поерзал на стуле,
устраиваясь поудобнее. Вытянул ноги, затем, скрестив их, достал короткую тонкую
сигару и прикурил от спички, а саму спичку швырнул на пол, помахав ею в воздухе,
чтобы загасить пламя. - Клянусь Богом, тебе она придется по вкусу. Ноги у нее
растут прямо от груди. А грудь какая! Господи, одна сиська как арбуз, а другая еще
больше! И кроме того, она просто сохнет по Моцарту. Вине, ты обязан ее куда-нибудь
затащить!
Амфортас равнодушно внимал этой тираде. Темплу было уже за пятьдесят, но этот
коротышка сумел сохранить мальчишеский задор, и глаза его всегда светились
весельем. Однако, присмотревшись к нему повнимательней, можно было заметить,
что веселость эта весьма обманчива. И глаза его напоминали скорей волнующееся
пшеничное поле. Иногда они внезапно останавливались, впившись в собеседника,
оценивали и изучали его. Амфортас не любил Темпла и не доверял ему. Темпл
постоянно надоедал Амфортасу рассказами о своих бесчисленных любовных
похождениях. Или начинал плести какие-то пространные байки, будто, учась в
колледже, слыл бесподобным боксером. При этом он заставлял всех называть его
"Герцогом".
- Именно так все меня называли в Стенфорде, - хвастался он. - Все
обращались ко мне не иначе, как "Герцог".
Каждой миловидной медсестре Темпл считал своим долгом сообщить, будто
избегает боев, ибо "законом установлено, что мои руки считаются смертельным
оружием", - говаривал он. Когда Темпл напивался, то становился просто
невыносимым. Мальчишеское очарование сменялось неприкрытой агрессивностью и
злобой. Сейчас он тоже был навеселе. Видимо, после изрядной порции алкоголя или
амфетамина, а может быть, как подозревал Амфортас, того и другого одновременно.
- Я сам встречаюсь с ее подружкой, - продолжал свои откровения Темпл. -
Правда, она замужем, ну и что? К черту мужа. Мне-то какая разница? Но та, которую
я тебе наметил, конечно, свободна. Дать тебе ее телефончик?
Амфортас взял ручку и начал просматривать бумаги, делая на полях кое-какие
заметки.
- Нет, спасибо. Я уже много лет не назначаю никому свиданий, - спокойно
отказался он.
Внезапно психиатр словно протрезвел и, прищурившись, холодным взглядом
окинул Амфортаса.
- Я это знаю, - ледяным тоном заметил он. Амфортас продолжал работать.
- Что у тебя за проблемы? Ты что, импотент? - не унимался Темпл. - Хотя,
конечно, в твоем положении такое вполне возможно, но я могу вылечить тебя
гипнозом. Это у меня здорово получается. Я самый лучший гипнотизер.
Амфортас игнорировал болтовню Темпла, делая заметки и что-то записывая для
себя на отдельном листочке, словно психиатра и вовсе не было в его кабинете.
- Ну хорошо, тогда объясни мне, что это такое? - Амфортас оторвал взгляд от
бумаг и наблюдал, как Темпл роется в карманах. Затем психиатр вытащил оттуда
смятый листок и швырнул его Амфортасу на стол. Тот не спеша взял его и развернул.
Потом прочел надпись, сделанную очень похожим на его - Амфортаса - почерком.
Он ничего не понимал. Надпись гласила:
"Жизнь в меньшей степени способна".
- Это еще что за чертовщина? - переспросил Темпл. Теперь он уже не скрывал
своей злости.
- Не знаю, - просто ответил Амфортас.
- Ах, ты не знаешь!
- Я этого не писал.
Темпл взвился со стула и рванулся к столу:
- Боже мой, ты ведь собственноручно всучил мне вчера эту писанину у
дежурного столика. Мне тогда было некогда, и я сунул листок в карман. Что это
значит?
Амфортас отложил записку в сторону и снова принялся за работу.
- Я этого не писал, - повторил он.
- Ты что, окончательно спятил? - Темпл сгреб записку и сунул ее прямо в лицо
Амфортасу. - Это же твой почерк! Вот тут видишь свои знаменитые закорючки?
Они, между прочим, говорят о том, что с твоими мозгами не все в порядке.
Амфортас зачеркнул в бумагах какое-то слово и вместо него вписал другое.
Лицо психиатра побагровело, и это особенно бросалось в глаза на фоне его
белоснежных волос.
- Тебе следует прийти ко мне на прием, - взревел он. - У тебя повышенная
агрессивность и враждебность. Ты полоумней, чем самый безнадежный псих у меня в
палатах.
Пулей выскочив из кабинета, Темпл громко хлопнул дверью.
Какое-то время Амфортас безучастно разглядывал мятый листок. А потом вновь с
головой погрузился в работу. Надо было заканчивать все свои дела.
Днем Амфортас читал лекцию на медицинском факультете Джорджтаунского
университета. Он поведал одну любопытную историю болезни. Пациентка с рождения
не чувствовала боли. Еще в детстве она случайно откусила себе кончик языка,
разжевывая пищу. Через некоторое время она очень сильно обожглась. Залюбовавшись
закатом, она в течение нескольких минут простояла голыми коленями на раскаленной
батарее. Женщину отправили на психиатрическое исследование. Врачам она
объясняла, что не чувствует боли даже при электрошоке, не различала она также
горячую или ледяную воду. Самым поразительным было то, что при этом у нее не
повышалось кровяное давление, не изменялась частота сердцебиения и не нарушалось
дыхание. Она никогда не чихала и не кашляла, рвотный рефлекс удавалось вызвать с
большим трудом, да и то при помощи специальных инструментов. Напрочь
отсутствовал и роговичный рефлекс, защищающий глаза.
Разнообразные опыты, которые при иных обстоятельствах смахивали бы скорее на
садистские пытки - протыкание сухожилий, инъекции гистамина или введение
палочек глубоко в ноздри, - не доставляли ей ровным счетом никаких неудобств, не
вызывая болезненных ощущений.
Со временем женщина стала чувствовать себя плохо, появились различные
отклонения: патологические изменения коленных чашечек, тазобедренных суставов и
позвоночника. Хирург предположил, что подобная патология происходит оттого, что у
больной ослаблена защита суставов, которая обычно ориентирована на болевые
ощущения. В конце концов, женщина потеряла способность двигаться, менять позы и
переворачиваться во время сна, что ускорило воспалительные процессы в суставах.
Она умерла в возрасте двадцати девяти лет от обширной инфекции, не
поддающейся лечению.
Вопросов после лекции не последовало.
В половине четвертого Амфортас вернулся в свой рабочий кабинет. Он запер дверь
и, сев за стол, расслабился. Он отдавал себе отчет в том, что совершенно не в
состоянии сейчас работать. Надо было чуточку отдохнуть.
Время от времени раздавался стук в дверь. Амфортас не отвечал, и шаги в
коридоре постепенно стихали. Один раз в дверь стали колотить, потом бить ногами, и
Амфортас догадался, что это явился Темпл. Сквозь массивную дверь до Амфортаса
донеслось его яростное рычание:
- Ты, псих ненормальный, я знаю, что ты там. Пусти меня, я знаю, как тебе
помочь.
Амфортас даже не пошевелился, и некоторое время снаружи было тихо, затем он
услышал негромкий голос Темпла: "Какие сиськи!" - и снова молчание. Ему
показалось, что Темпл прижал ухо к двери и прислушивался.
Наконец раздались шаги - психиатр уходил, осторожно ступая по коридору
своими легкими ботинками на двойной подошве. Амфортас продолжал ждать.
Без двадцати пять он позвонил своему приятелю, тоже невропатологу,
работающему в городской больнице. Когда тот снял трубку, Амфортас с ходу
заговорил о делах.
- Эдди, это Винсент. Результаты моего томографирования готовы?
- Да. Я как раз собирался позвонить тебе. Наступила пауза.
- Положительный? - спросил, наконец, Амфортас. И снова молчание.
- Да. - Голос невропатолога был едва слышен.
- Ладно, я сам обо всем позабочусь. До свидания, Эд.
- Вине...
Но Амфортас уже опустил трубку.
Он достал из ящика письменного стола фирменный больничный бланк и,
тщательно обдумывая каждое слово, написал письмо заведующему
невропатологическим отделением.
"Дорогой Джим!
Как ни трудно писать об этом, но я вынужден просить тебя освободить меня от
занимаемой должности с вечера 15 марта. Мне необходимо целиком, без остатка
посвятить себя научным исследованиям. Том Соамс вполне опытный врач, и все мои
пациенты окажутся в надежных руках до тех пор, пока ты не найдешь мне замену. Ко
вторнику я закончу полный отчет о каждом пациенте, а диагнозы вновь поступивших
больных мы с Томом сегодня обсудили. После вторника я постараюсь выбраться еще
разок для консультации, но на сто процентов не могу этого обещать. В любом случае,
найти меня всегда можно или в лаборатории, или дома.
Я понимаю, что для тебя все это - полнейшая неожиданность. И что тебе
придется нелегко. Еще раз прости. Я знаю, что ты не потребуешь от меня никаких
дальнейших объяснений. К концу недели я уберу все свои вещи из кабинета. Хочу
также заверить тебя, что все в отделении было прекрасно, и работа мне всегда
нравилась. А уж ты-то, конечно, вообще был на высоте. Спасибо за все.
С сожалением, Винсент Амфортас".
Амфортас вышел из кабинета и, опустив письмо в персональный ящик
заведующего отделением, покинул больницу. Было уже почти полшестого, и он
ускорил шаг, направляясь в церковь Святой Троицы. Он еще успевал на вечернюю
мессу.
В церкви была уйма народу. Он стоял у самого выхода и слушал мессу с
замирающим сердцем, полным надежды и веры. Измученные тела пациентов, с
которыми ему приходилось встречаться на протяжении многих лет, укрепили в его
сознании мысль о том, что человек - это весьма хрупкое и одинокое создание. Люди
напоминали ему крошечные язычки пламени на свечах, трепещущие во мраке вечной
и кошмарной бездны. И подобное восприятие человека заставляло Амфортаса бережно
относиться к людскому племени. Он воспринимал себе подобных как существ
беспомощных и легко ранимых, таких, которых необходимо постоянно и неусыпно
защищать. А вот Господь почему-то не шел к нему на помощь. Он знал о
существовании Бога, но Бог только манил его к себе, а когда он к Нему приближался,
Бог отступал. Он хотел обнять Господа, слившись с Ним, но в итоге в объятиях
оказывалась лишь его же собственная вера. Однако именно она объединяла все эти
крошечные язычки пламени в единое целое; это целое было разлито в воздухе, оно
возносилось ввысь и освещало ночь.
"О, Господи, я любил и воспевал красоту дома Твоего..."
Может быть, только здесь и прятался смысл, ибо нигде больше его просто не
существовало.
Амфортас взглянул на длинную очередь, выстроившуюся перед исповедальней.
Слишком много людей. Он решил прийти сюда завтра. Вот это будет исповедь. Он
сознается во всех своих смертных грехах! Можно будет исповедаться и на утренней
мессе, - подумал Амфортас. С утра здесь никогда не бывает людно.
- И да станет это для нас вечным исцелением..."
- Аминь, - твердо подхватил Амфортас.
Он уже все решил для себя.
Отперев парадную дверь, он вошел в дом. В прихожей прихватил со столика газету
с пакетом и, пройдя в гостиную, зажег свет.
Амфортас снимал этот небольшой меблированный особнячок, который являл
собой дешевую и неудачную пародию на колониальный стиль. Гостиная переходила в
кухню и кончалась небольшим закутком, который вполне годился под столовую.
Наверху располагались спальня и кабинет. Однако большего Амфортасу и не было
нужно.
Он устало опустился на стул и огляделся. Как всегда, в комнате царил беспорядок.
Никогда прежде это его не беспокоило. Но теперь внутри нарастало какое-то
непривычное ощущение: оно властно требовало разложить по местам все вещи,
вымести мусор и до блеска протереть мебель и окна. В общем, произвести в доме
генеральную уборку. Словно Амфортасу предстояло неведомое и длительное
путешествие.
И тем не менее он отложил уборку на завтра. Сегодня он слишком устал.
Амфортас взглянул на магнитофон, стоящий на полке, неподалеку от стула.
Магнитофон соединялся с усилителем, рядом лежали наушники. Но сил Амфортасу не
хватало даже на то, чтобы послушать любимую музыку. Он бросил взгляд на газету
"Вашингтон пост", лежавшую на коленях, и внезапно ощутил страшный приступ
головной боли. С силой втянув воздух, он прижал к вискам ладони, затем встал, и
газета соскользнула на пол.
Пошатываясь, он добрел до спальни, нащупал выключатель, и комната озарилась
приглушенным светом. Возле кровати неизменно стоял саквояжик с лекарствами.
Амфортас раскрыл его, достал ватный тампон, одноразовый шприц и маленький
пузырек с янтарно-желтой жидкостью. Присел на кровать, расстегнул ремень и,
спустив до колен брюки, обнажил бедра. Затем сделал себе инъекцию гормона, успев
подумать, что теперь ему требуется уже приличная доза.
Амфортас лег на кровать и стал ждать, когда лекарство подействует. В кулаке он
все еще сжимал пузырек с гормоном. Сердце бешено колотилось, в висках стучало, но
ритмы эти не совпадали. Однако через пару минут они, наконец, слились, и Амфортас
потерял чувство времени.
Он очнулся и, сев на кровати, обнаружил, что брюки его все еще спущены. Он
натянул их и застегнул ремень. В этот момент взгляд его упал на маленькую
керамическую уточку, стоявшую на тумбочке возле кровати. Бело-зеленая пухлая
уточка была облачена в девичье платьишко. На нем было написано: "Если ты от меня
без ума, только крякни". Амфортас грустно разглядывал фигурку, а затем, печально
вздохнув, спустился вниз на кухню.
Пересекая гостиную, он подобрал с пола воскресную газету, которую решил
просмотреть, пока в духовке разогревается обед. И вдруг застыл на месте. В закутке,
который служил ему столовой, валялись остатки завтрака. Тут же были разбросаны
газетные листы все того же воскресного выпуска "Вашингтон пост".
Кто-то читал газету в его доме.
Глава четвертая
СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ Заключение экспертизы от 13 марта
1983 г.
Алану Стедману, доктору медицины
копия: доктору Фрэнсису Капонерго
запрос № 50
Эксперт: магистр Самюэль Хиршберг
Лаборатория: Бетесда
Получено: 13 марта 1983 г.
Жертва: Кинтри, Томас Джошуа
Возраст: 12 лет
Цвет кожи: негр
Пол: мужской
Подозреваемые: отсутствуют
Материал предоставлен доктором Аланом Стедманом.
Задача экспертизы: исследование крови и мочи на содержание алкоголя и
наркотиков.
Результаты исследования:
Кровь: концентрация этанола - 0,06%. Моча: концентрация этанола - 0,08%.
Результаты качественных исследований химического состава крови и мочи:
Не обнаружено:
цианидов и фтористых соединений;
- барбитуратов, карбаматов, бензодиазепинов и прочих седативных и снотворных
лекарств;
- амфетаминов, антигистаминов;
- естественных и синтетических наркотиков и болеутоляющих средств;
- трициклических антидепрессантов и угарного газа;
- радионуклеидов.
Обнаружено:
- сукцинилхолинхлорид - 18 миллиграммов.
Токсиколог: Самюэль Хиршберг, магистр.
"Существует некое предположение, будто человек является пленником, не
имеющим права открыть дверь и уйти; это та самая тайна, которую я не в состоянии
постичь. И все же я считаю, что боги - наши тюремщики, а мы, люди, - их
собственность".
Киндерман раздумывал над отрывком из Платона. Эти строки то и дело всплывали
в памяти следователя.
- Как это понимать? - недоумевал Киндерман. - Как же это может быть?
Они сидели за столом в полицейском участке: Киндерман, Аткинс и Райан.
Киндерману позарез требовались сейчас все эти люди, он должен был ощущать вокруг
себя деловую суматоху, чувствовать, что мир реален и пол под его ногами с минуты на
минуту не провалится. И еще ему был необходим яркий свет.
- Ну, конечно, на все сто процентов я в этом не уверен, - начал Райан и в
задумчивости почесал плечо. Так же, как Аткинс и Стедман, он привык работать без
пиджака: в комнате на полную мощность были включены обогреватели. Райан пожал
плечами и продолжал: - По волоскам этого нельзя сказать наверняка, и все же мы
вполне можем допустить. И все же...
- И все же, - эхом отозвался Киндерман. - Все же... Рыхлый слой волос был
идентичен по толщине, кроме того, размер и количество волос на единицу площади,
кутикулы - все это совпадало в обоих образцах. Волоски, извлеченные из кулака
Кинтри, оказались свежевырванными, с округленными краями. Это свидетельствовало
о том, что мальчик сопротивлялся. Киндерман покачал головой.
- Невозможно, - заявил он. - Это просто невозможно.
Следователь посмотрел на женскую фотографию, которую только что положили
перед ним на стол, затем перевел взгляд на стаканчик чая, сунул в него палец и, гоняя
туда-сюда лимонную дольку, принялся размешивать теплую жидкость. Киндерман
сидел в пальто.
- Отчего он умер? - спросил, наконец, лейтенант.
- От шока, - ответил Стедман. - И постепенного удушья. - Все уставились на
него. - Ему вкололи сукцинилхолин. Десять миллиграммов на каждые пятьдесят
фунтов вызывают немедленный паралич, - пояснил он. - В тело Кинтри ввели почти
двадцать миллиграммов. После этого он не мог ни пошевелиться, ни крикнуть, а через
минут десять не мог и дышать. Эта штука парализует и дыхательную систему.
Наступила тишина, она словно внезапно упала на них и отрезала от всего
остального мира: от погруженных в свои дела, галдящих за соседними столиками
людей, от треска, стука и писка многочисленных включенных аппаратов. Киндерман
слышал, что происходит вокруг, но звуки теперь казались ему какими-то стертыми и
размытыми. Они доносились словно издалека и походили на давно забытые молитвы.
- И для чего он применяется? - прервал молчание следователь. - Этот... как вы
его там называете?
- Сукцинилхолин.
- Да, Стедман, это словечко наверняка пришлось тебе по вкусу.
- В основном он применяется, как мышечный релаксант, - разъяснил Стедман.
- Его используют для анестезии. Например, при лечении электрошоком.
Киндерман кивнул.
- Да, и еще кое-что, - спохватился Стедман. - Это лекарство действует только
в определенных дозах. Так что для достижения желаемого эффекта необходимо знать
точную дозировку.
- Итак, это может быть врач, - вслух размышлял Киндерман. - Возможно, и
анестезиолог! Пока этого никто не знает. Во всяком случае, человек, весьма близки к
медицинским кругам, так? И у него есть доступ к лекарствам, в частности к этому.
Кстати, а шприца на месте преступления не нашли? Или там обнаружили лишь
ценнейшие улики, вроде фантиков или пустых сигаретных пачек?
- Нет, шприца там не было, - вставил Райан.
- Ну да, разумеется, - вздохнул Киндерман. Тщательное обследование места
происшествия мало что дало. Правда, на деревянном молотке обнаружили дырки от
гвоздей, но зато отпечатки пальцев оказались смазанными, а исследование окурков
выявило лишь то, что куривший человек имел группу крови 0 - самую
распространенную из всех групп. Киндерман заметил, что Стедман взглянул на часы.
- Стедман, иди домой, - приказал он. - И ты, Райан, тоже. Уходите. Валите
отсюда. Разбредайтесь по своим домам и там обсуждайте евреев сколько душе
заблагорассудится.
После короткого прощания Райан и Стедман покинули участок, и уже через пару
минут мысли их вертелись только вокруг вкусного обеда и горячего кофе.
Замерев у окна, Киндерман следил за тем, как они пытаются перейти забитую
автомобилями улицу. Мыслями следователь вновь вернулся в суматоху полицейского
участка. Он тут же услышал телефонные звонки, нетерпеливые выкрики своих коллег,
но вдруг звуки опять будто по команде куда-то исчезли, словно растворились, и он
остался с глазу на глаз с Аткинсом.
Сержант молча наблюдал, как Киндерман в задумчивости не спеша потягивает
чай, затем пальцами достает ломтик лимона и, аккуратно выжимая его, снова бросает
в стаканчик.
- И эти газеты, Аткинс, - прервал молчание Киндерман и нахмурился. Не мигая,
сержант уставился на своего шефа.
- Лейтенант, тут скорее всего недоразумение. Я в этом почти уверен. Должно же
быть какое-нибудь объяснение. Я завтра еще раз позвоню в отдел доставки и разузнаю.
Киндерман покачал головой и заглянул в стаканчик, с которым до сих пор никак
не мог расстаться.
- Бесполезно. Ты ровным счетом ничего не узнаешь. И от этого мне становится
как-то не по себе. Словно над нами кто-то жуткий и беспощадный решил
позабавиться. Ты ничего не узнаешь, Аткинс. - Он отхлебнул еще один глоток, а
потом пробормотал:
- Сукцинилхолинхлорид. Одного этого уже достаточно.
- А что делать с той старушкой, лейтенант? - вспомнил Аткинс. - Никто не
пытается разыскивать ее. На ее одежде не обнаружили пятен крови.
Киндерман посмотрел на Аткинса отсутствующим взглядом, затем, внезапно
оживившись, заговорил:
- Ты что-нибудь слышал об охотящейся осе, Аткинс? Сразу вяжу, ничего тебе не
известно об этом. Да и вообще, мало кто об этом что-нибудь знает. Но оса
проделывает невероятные вещи. Для начала обмолвлюсь, что продолжительность ее
жизни всего два месяца. Немного. Но осе этого вполне хватает, если она, конечно,
здорова. Ну, хорошо. Вот вылупляется она из яйца. Махонькая такая, но уже шибко
умная. Через месяц она вырастает и может откладывать собственные яйца. Но тут
выясняется, что потомство надо еще и кормить, а едят они только живых насекомых.
Так вот, Аткинс, возьмем, к примеру, цикаду, да, пусть это будет цикада. И оса это
прекрасно понимает. А откуда ей известно про цикад? Так вот это тоже тайна, но
сейчас она к делу не относится. Важно лишь то, что еда должна быть живой: любое
разложение может оказаться смертельным для личинок. С другой стороны, живая
цикада сама может раздавить яйцо или, чего доброго, съест его. А ведь оса не может
накинуть сеть на стайку цикад и приволочь их в свое гнездо, сказав при этом своим
деткам: "Вот, прошу вас, откушайте. Это вам на обед". Ты думаешь, Аткинс,
охотящейся осе так все и плывет в ручки? А сама она целый день напролет весело и
беспечно летает, жаля кого попало? Нет, все гораздо сложней. У ос своих проблем
выше крыши. Но если оса сумеет парализовать цикаду, то проблема, считай, решена, и
обед, можно сказать, гото
...Закладка в соц.сетях
