Жанр: Триллер
Русский транзит 2.
...орый знает
ответы
на все ее вопросы и за широкой спиной которого можно жить вечно.- Что мне
делать?
- Любить! - твердо сказал Юрьев и пошел по платформе к выходу с вокзала -
сквозь гудящую толпу пассажиров и провожающих, мимо прокисших бомжей,
вороватых
подростков и гнусавых попрошаек - прямо на стаи смотрящих исподлобья качков,
привыкших к безнаказанности, на небритых кавказцев, чувствующих себя здесь
хозяевами и до конца уверенных в своей звериной правоте...
Глядя перед собой немигающим взглядом, Юрьев, не сворачивая, шел вперед
широким и твердым шагом... И все они молча расступались, торопливо давая ему
дорогу, словно вдруг почувствовав в нем то непостижимое и вечное, что уже
нельзя
победить.
Туча уже накрыла землю своим чернильным капюшоном. "Где-то я ее уже
видел?"
- подумал Юрьев, взглянув на небо. Холодный ветер рвал платья и полы плащей
застигнутых врасплох пассажиров, мечущихся и бегущих к залам ожидания и входам
в
метро.
Неожиданно ветер стих, и в наступившей вокруг тишине все живое застыло в
тревожном ожидании чего-то, доселе невиданного. Светило, еще пять минут назад
купавшееся в синеве, погасло.
Земля стремительно погружалась во тьму...
Часть II
Трубами многоэтажных кварталов Петербург медленно выплыл из серой
предрассветной дымки и, постояв на горизонте, нехотя двинулся навстречу
взрезающему залив судну.
На полубаке сухогруза, в старой засаленной штормовке, подставив лицо
ветру,
уже горько пахнущему городом, по-солдатски прямо стоял бич Хмурое Утро. Он
кутался в свои ветхие одежды, пытаясь защитить шею и грудь от пронизывающих
порывов, и терпел холод.
Город постепенно, словно на проявляемой фотографии, подробно проступал
деталями, делаясь все реальней. Его огромные рубленые фасады, испещренные
десятками тысяч окон, хранящие словно сундуки, чьи-то жизни и судьбы,
гигантские
трубы и насекомоподобные антенны, так яростно вступавшие в противоречие с
легким
бездонным небом, испугали бича.
Втиснувшись между крышами и космосом, отодвинув от земли звезды и
придавив
копошащуюся где-то там, в каменных сотах, изнемогающую тщетой и страданием
жизнь, над Петербургом тяжело навис сизоватый выхлоп цивилизации.
"Зачем я сюда еду? - вдруг подумал он.- Что мне надо от этого Вавилона? Я
здесь задохнусь или он просто раздавит меня как инородное тело! Нет, дважды не
войти в одну и ту же воду..."
Судно, пройдя узким фарватером, уже развернулось и причалу бортом.
Матросы
готовились к швартовке. Бич наблюдал за их веселой работой, за каждым их
движением - быстрым и расчетливым - и успокаивался. Потом он взял в руки
потрепанный томик. "Хватит причитать! Если я сейчас здесь, значит, я именно
здесь сейчас и должен быть. Надо просто делать свою работу, вот так же, как
эти
ловкие ребята,- без малодушного высокоумия и жалоб,- думал Хмурое Утро.-Да, я
здесь для того, чтобы сделать то, что должен сделать..."
"И другой Ангел следа вал за ним, говоря: пал, пал Вавилон, город
великий,
потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы. И третий Ангел
последовал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его
и
принимает начертание на чело свое или на руку свою, тот будет пить вино ярости
Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и
сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем; и дым мучения их будет восходить во
веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и
образу его и принимающие начертание имени его..."
Оксана Николаевна стояла у стойки регистрации рейсов и страшно
волновалась.
Прошло всего два часа с тех пор, как этот неугомонный Крестовский позвонил ей
по
межгороду на работу и исступленным голосом проорал в трубку что-то насчет
Троянского коня и его, Петенькиного, гениального плана. Он обещал подробнее
рассказать об этом сегодня же вечером, как только Ксюша прилетит к нему. Дада,
именно прилетит, потому что, во-первых, для осуществления задуманного у него
не
осталось ни одного лишнего дня, вернее, не у него, а у всего человечества, а
во-вторых, для Счастливчика - это вопрос жизни и смерти. Правда, Крестовский
не
сказал, где, в каком огороде он зарыл кубышку с деньгами на билет для Оксаны
Николаевны, но это было неважно, обыкновенная житейская мелочь, на которые
вольные альбатросы, подобные Петру Крестовскому, обычно не обращают абсолютно
никакого внимания с грандиозной высоты своего полета.
Несмотря на привычный напор и мажорный тон Петенькиного трепа, Оксана
Николаевна все же уловила в нем тревожные, даже трагические нотки. Похоже,
Петенькино дело действительно попахивало керосином, а потому она без всяких
мучительных раздумий бросилась по отделам собирать у коллег деньги в берет
сразу
после того, как Крестовский, так и не дав ей даже промычать что-нибудь
нежно-радостное в трубку, был на том конце провода внезапно замещен
междугородным космосом с подозрительными щелчками, бульканьем и ниагарским
шумом
сливного бачка.
Уложив два скорбных пирожка с рисом в сумочку она, не заходя домой,
помчалась в Пулково на такси с золотозубым массовиком-затейником за рулем,
который всю дорогу по-лошадиному крутил цыганским глазом и натужно пытался
прыгнуть выше головы, веселя пассажирку.
Билетов на нужный рейс, конечно же, не было, а девушки у стойки
регистрации
и в кассе только понимающе кивали головами, когда Оксана Николаевна говорила
им,
что готова лететь даже без места, даже в багажном отделении, поскольку для нее
это не вопрос жизни и смерти, а гораздо больше: если она не прилетит сегодня
же,
то ее не возьмут замуж.
- Успокойтесь, милочка,- сказала ей старшая смены,- уж вас-то еще раз сто
замуж возьмут!
А кто-то из грузчиков тут же, дыхнув на озабоченный девичник водкой с
луком, предложил ей свои руку и сердце и поклялся всю жизнь носить Оксану
Николаевну на руках. Какое у него сердце, Ксюше было не видно, но руку она
отлично разглядела: на красных волосатых пальцах было наколото "Сема", а на
тыльной стороне ладони расходились лучи заходящего солнца, пытаясь высветить
под
окаменелостями ногтей черные, как антрацит, залежи.
- Нет уж, миленький, лучше я старой девой останусь. Боюсь, вы руки свои
до
лодыжек оттянете,- сказала Ксюша и пошла предупредить кассира, что если кто-то
будет сдавать билет, то она - первая на вакансию.
Прислонясь к стойке регистрации, Ксюша думала о том, что в жизни всегда
так
бывает: когда что-нибудь очень-очень нужно - то этого никогда не бывает, и не
жди даже, а когда не нужно - из ушей лезет, бери не хочу. Вот и сегодня очень
надо, а все равно никто из обладателей счастливых билетов на рейс ни за что не
опоздает, ни с кем внезапно не случится чего-нибудь этакого романтического,
например, головокружения в объятиях привокзальной Дианы или, скажем,
медицинского - скоропостижной диарреи в автобусе. И уж, конечно, все господа,
забронировавшие билеты на этот рейс, непременно прилетят сюда со смущенными
улыбочками или явятся вразвалочку в самый последний момент, когда их место у
нее
уже почти в кармане.
Недовольно прищурившись, Оксана Николаевна изучала плотный хвост
любителей
дорогостоящих воздушных сообщений, лепившийся к стойке регистрации рейса.
Словно
многоопытный тренер она чутьем и острым глазом выискивала в команде противника
слабые места. Но их не было. Пассажир, до самой макушки навьюченный колбасой,
говядиной, мануфактурой и прочим добром, шел косяком, как упорная горбуша на
нерест.
"Нет, все до одного соберутся,- думала она,- по закону подлости
соберутся,
чтобы только я не улетела. Крестовский этого не поймет, просто не поверит, что
не было никакой возможности добыть билет, что все пассажиры явились и никто не
опоздал. Скажет, что надо было действовать... А как действовать: познакомиться
с
пилотом и посулить ему нехитрое человеческое счастье в пункте прибытия? Или
забраться какому-нибудь командированному в чемодан, предварительно выбросив
оттуда кальсоны, домашние тапочки и тройной одеколон? Ему-то, Крестовскому
что?
Он на все способен. А я? Я всего лишь женщина... Но как он все же волновался,
когда просил меня прилететь во что бы то ни стало именно сегодня. Очень
похоже,
что для него мой приезд - действительно вопрос жизни и смерти. Троянский
конь...
Интересно, что он там задумал?"
В конце людской сороконожки, отягощенной бесчисленными узлами и
назойливой
детской непосредственностью, высился плотный, но уже давший обширную слабину в
районе живота молодой человек лет тридцати с парной лысинкой, воровато
замазанной липкой сивой прядью справа налево, и с усами, по-рачьи обвисшими по
краям пухлых губ, лилово блестящих после обильной выпивки и закуски. Лицо
молодого человека еще по инерции пылало глуповатым энтузиазмом прощального
застолья с водкой и салом.
Пленительно распахнув свой легкий бежевый плащ и скрестив стройные
загорелые ноги, Оксана Николаевна принялась неотрывно смотреть молодцу в ухо.
Лысоватый занервничал, задергался, зашмыгал носом и стал крутить головой по
сторонам, с чувством неясного томления прощупывая окружающее пространство
по-телячьи доверчивым взглядом... Вдруг его глаза встретились с глазами
прекрасной незнакомки, нет, просто королевы красоты, в общем, такой шикарной
бабы, каких в его областном центре никогда и не водилось. Красавица пугливо
улыбнулась ему и вдруг смутилась, что до приятных мурашек на спине взбодрило
молодца и мгновенно настроило на лирический лад. Незнакомка еще раз как-то
двусмысленно стрельнула в его сторону глазами и потупила их, сладко Улыбаясь
каменному полу.
После короткого раздумья лысоватый взял свой чемодан и, рысисто
выбрасывая
впереди себя ноги, державно пошел к незнакомке, все более приободряясь ее
застенчивым видом.
- Куда летим? - начал он громко, с трепетом влезая в шкуру не ведающего
сомнений рубахи-парня.- С нами?
- Нет, я встречаю. Сестра с мамой должны прилететь сегодня.
- А муж?
- Ой, что вы, какой там муж! Где его теперь взять?.. Скажите, а вы не
артист?
- Я? - Лысоватый чуть не задохнулся от удовольствия и округлил глаза.- А
что?
- Так вы артист или только похожи? Это же надо, как похожи! - говорила
Оксана Николаевна, блистая своими медовыми глазками.
- Может, и артист! - чуть вызывающе, с оттенком личного торжества ответил
лысоватый, потихоньку втянув в себя живот, который, словно в отместку за
учиненное над собой насилие, тут же перекрыл ему дыхательные пути
- Вы очень, очень похожи на одного артиста такого... американского!
Лысоватый смертельно побледнел, ощутив неприятное расслабление в коленях
от
одной мысли, что ему сейчас придется изъясняться по-английски.
- Да нет, конечно, вы не тот американский артист. Мне просто
показалось...
- Это почему же,- обиделся лысоватый, уже с трудом удерживая ядро своего
непосильного живота под прикрытием диафрагмы,- так уж и показалось!
- Знаете, этот артист,- говорила Ксюша, упоенно глядя молодцу прямо в его
мыльные глаза со всей возможной любовью, он такой сильный, большой,
благородный.- Лысоватый, жертвуя дыханием, до упора втянул-таки свой ретивый
живот под грудную клетку и, становясь на цыпочки, начал вытягиваться в
струнку,
что уж точно грозило ему заворотом кишок - Мне всегда хотелось спрятаться за
его
широкую спину и отдаться ему (молодец вытаращил глаза) всей душой. Вы меня
понимаете?
Лысоватый горячо мотнул головой и осторожно попытался проглотить большой
занозистый комок нежданного счастья, застрявший у него в горле.
- У нас в Питере нет таких мужчин, не водятся... Таких, как вы... ой,
простите, как он...
- Ну почему же,- милостиво по отношению к мужскому населению Северной
Пальмиры произнес лысоватый, с облегчением выпуская на свободу живот и считая,
что поставленная перед ним задача в целом выполнена.
- А я вам говорю, что нет,- покачала головой Ксюша,- ни одного!
Лысоватый понимающе вздохнул, уже вовсю лапая роскошное тело простушки
своими жадными глазами.
- Вот так,- словно и не замечая отчаянно ошалелых глаз молодца,
продолжала
Оксана Николаевна, глядя в сторону и сокрушенно покусывая губы,- встретишь
человека своей мечты, встретишь - и тут же потеряешь, как во сне. Каких-то
пять
минут счастья, надежды на чудо - и просыпаешься... Прощайте. Она трепетно
протянула свою смуглую руку вспотевшему герою, вдруг задрожавшему всеми
членами
и приготовившемуся выпрыгнуть из штанов, так томно взглянув на него своими
широко раскрытыми глазами, словно намеревалась поглотить его вместе с
мешковатыми джинсами, ботинками и чемоданом.
Лысоватый механически пожал ее руку своей, истекавшей жарким потом
вожделения, и она пошла к выходу, трогательно вздрагивая плечами, совсем
чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы молодец видел это.
Лысоватый только открыл рот от удивления: он никак не мог понять, во сне
это или наяву? Прекрасная незнакомка, да чего уж там, шикарная "телка" уходила
от него, унося с собой нежный волнующий запах молодости и загорелое матовое
тело, сотворенное для одной лишь любви...
Эй-эй, как вас зовут, девушка? - засипел молодец и решительно остановил
ее
у выхода.
- Какое это имеет значение, когда все уже в прошлом и никто-никто тебя не
ждет,- жалобно говорила Оксана Николаевна, теребя в руках полу плаща и глядя
себе под ноги (вернее, на грудь, высоко вздымавшуюся от глубокого, почти
трагического дыхания),- и снова надо идти в пустую квартиру, не согретую огнем
любви, где никто не встретит тебя, не обнимет, крепко прижав к груди...
Лысоватый совсем ошалел, он уже почти лишился рассудка, который не смог
вместить все это вдруг огромным упоительным кирпичом свалившееся на него
счастье. "Вот это да! - думал он беря королеву за локоть.-Живая, горячая.
Значит, не сон, не сон! Ну ваще, я щас свихнусь!"
- Я это, могу,- сипел молодец,- ну, огнем любви... А когда к вам мама с
сестрой прилетают?
- Теперь уже послезавтра, а, может, и через неделю... Нет, вы не знаете
что
это такое: огромная пустая квартира... Не знаете, ведь вы женаты, наверняка
женаты! И ваша милая жена ждет вас там, далеко-далеко - за полями и снежными
вершинами...
- Нет! Я нет! - Лысоватый в ужасе отдернул свою руку и, бросив чемодан,
стал за спиной судорожно срывать с безымянного пальца обручальное кольцо,
рискуя
в горячке оторвать себе пару фаланг.- Я нет! Ну там, холодная квартира,
одиночество... Даже борща нельзя не покушать - сготовить некому,- канючил он в
ухо незнакомке, забыв о чемодане.
- Не лгите! У таких мужчин всегда есть жены: маленькие, любящие, уютные.
(Ну уж нет, лысоватый рассказал бы ей какие они любящие да уютные!) Этого
просто
не бывает, чтобы такие сильные, благородные и мужественные (живот молодца
снова
начал прилипать к позвоночнику, и он даже хрипло засипел от напряжения),
такие,
такие... Что я говорю! Прощайте, прощайте, вам надо лететь!
Очередь у стойки регистрации уже рассосалась, и успокоившаяся публика,
отправив свою поклажу по ленте транспортера на суд грузчикам, меланхолично
направлялась в зал ожидания.
Лысоватый затравленно посмотрел на стойку регистрации потом на красотку,
которая чутко уловив смятение чувств молодца, тут же зашмыгала носом и почти
закричала:
- Одна в огромной пустой квартире без капли человеческого тепла! Ах,
улетайте, вам пора... А мне, а мне...
- Я никуда не лечу! - заорал лысоватый больше самому себе, чем ей, и
схватил томную красавицу за руку, чтобы чего доброго не исчезла, хотя она и не
думала убегать.
- А как же билет? - тревожно спросила она, с любовью глядя на него своими
большими карими глазами.
- Плевать на билет! Порву! - щедро пообещал сердцеед, теряя чувство
реальности и ощущая лишь исключительное личное счастье, поскольку положил свою
по-жабьи влажную и уже холодную ладонь на спину красотки Красотка передернула
плечами, и он поспешил приписать это пылающей в ее душе страсти.
- Ой! - вскрикнула незнакомка.- Что вы, такие деньги!
- А что мне деньги, когда это, ну, в огромной пустой квартире!
- Но что скажет та далекая и нежная, так любящая вас? Она будет страдать!
Ах, как она будет страдать!.. Ой-ой, сейчас уже рейс закроют, сдавайте же
скорее
свой билетик, милый. Ну же, быстрее! - И красавица, взяв лысоватого за руку, с
силой потянула его, как теленка, к кассе.
- А они возьмут?
- Возьмут, возьмут. Я их порядки знаю, вы даже свои проценты не
потеряете.
Сообщение о процентах приятно обрадовало уже плывущего по жарким волнам
воображения молодца: он прикинул, что приключеньице обойдется ему задаром.
- Вот, пассажир сдает свой билет! - закричала Оксана Николаевна
удивленной
кассирше, указывая на лысоватого, который не отрывал восхищенных глаз от шеи,
плеч, спины и всего такого прочего этой шикарной дуры, втюхав-шейся в него по
уши.
- Так вы не летите, молодой человек? - спросила кассирша, недоверчиво
глядя
на лысоватого.
- Нет.
- Точно не летите? Ведь вы часть денег теряете.
- Это ничего, девушка! - сказала Оксана Николаевна, беря из рук
лысоватого
паспорт с билетом и протягивая их в окошко кассы.- Иди, милый, подожди меня
там,
я сейчас с ней разберусь,- шепнула она молодцу, который в полном расслаблении
ослепленного вожделением ума, качнувшись, отвалил от кассы в пространство
огромного зала.
- Что это с ним? - спросила кассирша Оксану Николаевну, удивленно глядя
вслед лысоватому.
- Рук перед едой не помыл. Диаррея.
- Что-что?
- Понос.
- Ой, ему же лететь надо!
- Ничего, дня через три будет в норме.
- Так я на вас выписываю?
- Да-да, девушка, пожалуйста, переоформляйте билет, ведь уже посадка
началась, а мне еще проститься надо,- сказала Оксана Николаевна, торопливо
протягивая кассирше свои документы и деньги.- А сколько он теряет при сдаче
билета?..
- Ну вот, я все устроила.- Незнакомка протягивала расплывшемуся в
идиотской
улыбке молодцу деньги и паспорт.- Тут ровно столько, сколько билет стоит.
Правда, хорошо?
Лысоватый только глупо улыбался и все пытался обнять красотку за бока,
однако та мягко, но решительно отстраняла его руку.
- Ну, не надо милый, не здесь. И все же у меня душа болит за ту, далекую,
нежную, любящую...
- Да хрен с ней, с далекой! - совсем уже расслабился молодец. Липкие
пряди
на его макушке встали дыбом, приоткрывая всем окружающим жирно блестящую
вершину
горящего нетерпением естества.
- Нет, надо обязательно позвонить. Ведь тебя будут ждать, дорогой! Я не
буду тебе мешать.
- Я щас, подожди меня тут,-сипло сказал обалдевший "дорогой" и, качаясь,
словно находился в состоянии сильного опьянения, отправился звонить по
междугородному.
- Слышь, Теря, да, это я. Да слушай ты, слушай! Я тут еще с недельку
погужу! Что? Нет... Да нет же. Меня тут одна "телка" заклеила, клевая, но
какая-то чокнутая. Говорит, я на артиста похож. Да не вру, на американского!
Ага, "телка" просто класс, закачаешься, все при ней... Ага, ну ты сам
понимаешь,
щас к ней еду на квартиру - согревать буду, пока родственники в отсутствии...
Слушай, Теря, зайди вечером к моей "клизме" и скажи ей...-почти рычал в трубку
разгулявшийся сладострастен, уже не в силах сдерживать свою жеребячью радость,
пока Оксана Николаевна бежала с сопровождении недовольной дежурной к трапу
самолета, готового к взлету. Единственное, что ей сейчас хотелось - вымыться с
головы до ног. "Ну и тип! Прямо мыло какое-то,-думала она.-И ведь жена у него
есть, и любит, наверное, его, такого липкого... Чуть не залепила ему, когда
лапать стал. Все, как прилечу, сразу пойду речку искать. А если нет там реки,
хоть в пожарном водоеме с лягушками да искупаюсь. А Крестовский у меня за это
попляшет. Ой, как под душ хочется!"
В самолете Оксане Николаевне досталось место у прохода, и она некоторое
время вертелась: никак не могла устроиться поудобнее. К тому же ее немного
мутило от отвратительного представления, которое, вопреки собственному
душевному
строю, ей только что пришлось разыграть с этим липким командированным.
- Пересаживайтесь на мое место. Смотрите в окно и забудьте об этом
дураке.
Он не стоит ваших переживаний.
Оксана Николаевна обернулась. Рядом с ней сидел подтянутый мужчина в
дорогом сером костюме и черной шелковой рубашке. Лоб и часть скулы его
закрывала
волна светло-русых блестящих волос, на глазах были черные очки. Левая половина
лица соседа не походила на правую: она была чуть искривлена многочисленными с
спинами и шрамами.
- Я о том провинциале, которого вы окрутили в аэропорту. Ну, не
переживайте
же так! Право, он того не стоит: обыкновенный экземпляр жвачного, этакий бычок
без страха и упрека. Уверяю вас: этот урок пойдет ему только на пользу, собьет
немного самодовольства с его потной лысины... Я с удовольствием за вами
наблюдал. Вы очень способная, очень... А за него не беспокойтесь. Это животное
дождется следующего рейса без всякого ущерба для здоровья: купит бутылочку,
развернет тряпицу с салом и, как они говорят, похавает... Или вы думаете, что
где-нибудь из-за него остановится прокатный стан?
- Нет, не думаю,- с благодарной улыбкой сказала Ксюша, невольно глядя на
шрамы соседа.
- Вот видите,- указывая пальцем на собственное лицо, сказал сосед, тяжело
вздохнув, но все же улыбнувшись,- никогда никому не доверяйте свою жизнь, тем
более случайному человеку...
- Вы попали в автомобильную катастрофу? - спросила с участием Ксюша.
- Попал.
- Ну и...
- Ну и в итоге остался в живых, но только наполовину. Как видите, вторая
половина лица уже не моя.
- Знаете, вас это совсем не портит, вы же мужчина. Вот если б такое
случилось с женщиной...- пыталась утешить несчастного пассажира Оксана
Николаевна.
- Не портит? Вы так думаете?
Оксана Николаевна выходила из самолета вместе со своим соседом -
интересным
человеком и приятным собеседником. Давно уже не доводилось ей беседовать с
мужчиной (за исключением, конечно, Крестовского), который без видимых усилий
относился бы к ней не как к объекту сладострастного вожделения, а как к
равной,
то есть как к человеку. Пожалуй, ей было просто по-настоящему хорошо с ним,
подтянутым и энергичным: она чувствовала его мужественную силу и одновременно
какую-то скорбную обреченность. Возможно, это были последствия аварии. Да,
рядом
с таким мужчиной можно было вить гнездо. Правда, его глаза...
Оксана Николаевна так и не увидела их. Всю дорогу он ненавязчиво
развлекал
ее, обнаружив острый, насмешливый ум, и она с неподдельным интересом
слушала...
Уже на выходе в город в толпе радостно возбужденных пассажиров,
обремененных поклажей и гнусящими отпрысками, Ксюша потеряла из виду своего
загадочного попутчика.
Теперь она тревожно озиралась по сторонам, ища глазами возмутителя
спокойствия Петра Крестовского.
"Ну и рожа у этого Николая Николаевича,- отметил про себя Паша
Колпинский,
разглядывая старичка, этого стручка червивого, которому он теперь должен был
подчиняться.- Урка, точно урка: зубов нет, морда с кулачок, глаза как плошки с
оловом, кожа по-черепашьи сморщена, а на ней - сплошь веселые картинки. У
него,
наверное, и на заднице какие-нибудь "Три богатыря" Васнецова зафиксированы
или,
на худой конец, "Утро в сосновом лесу" Шишкина. А надо терпеть его.
Но что поделаешь?! Бабки-то уже получены. Гора бабок, так что потерпеть
придется..."
Паша и еще четыре человека братвы со скрипом разместились в двухместном
номере местной гостиницы. Правда, двое из них должны были постоянно находиться
при грузе в пакгаузе на товарной станции и охранять его. Паша ходил обычно с
Корейцем худеньким молчаливым каратистом, которого никогда прежде не видел.
Другую пару составляли Болек и Лелик - "браты-акробаты", как любовно называл
их
старый козел Николай Николаевич, восхищаясь их исключительными габаритами,
потрясающими воображение. Белобрысый бугай Витенька - "правая рука" Николая
Николаевича - ходил на дежурство в одиночку... Нет, все они, конечно же, могли
бы взять себе по отдельному люксу и водить сюда девочек, но стручок вонючий
запретил. Сам-то он по-царски разместился в соседнем двухместном люксе и все
ждал кого-то.
Поодиночке выходить из гостиницы никому из братвы не разрешалось: Николай
Николаевич сказал, что береженого Бог бережет и что лучше всем им, пока груз
не
прибыл на конечную станцию, иметь прикрытую задницу, а то на том свете
потратить
свои баксы будет уже негде... Что за груз находится в контейнере, стручок не
распространялся; когда его об этом спрашивали, он лишь ласково улыбался и
просил
"сынка" повторить вопросик, а то "батька" не расслышал. "Ну че ты, Николаич,
че
ты в натуре заводишься! Уже и спросить нельзя!" - приходил в разум "сынок" и,
осторожно похлопав Николаича по плечу, снимал вопрос с повестки дня. Однако
Паше
Колпинскому да и остальной братве было известно, что везут они в контейнере
какую-то химию, кажется, мочевину или суперфосфат с повышенным уровнем
радиации,
чтобы захоронить ее на каком-то полигоне...
Дни, которые братва куковала в этой областной дыре всероссийского
масштаба,
неизвестно чего ожидая, тянулись невыносимо долго. Вокруг царило почти
вселенское уныние. По окраинам городка ходили коровы с козами, подгоняемые
матерящимися пастушками, грязные мужики то там, то здесь отсыпались в канавах
прямо у заборов, подростки голодными стаями рыскали по закоулкам, ища чего бы
стянуть. В магазинах продавались "марсы" и "сникерсы" американского
происхождения, "столичная" цыганского разлива и государственные грабли...
А далеко-далеко в родном Питере остались в красноватом возбуждающем свете
любимые прохладные бары с запотевшими бутылочками голландского и немецкого
пива,
послушными девочками, медоточивой музыкой и подобострастными улыбками
всяческих
Рудиков, Эдиков и Мариков, кивающих им из-за стоек, а главное ежесекундное
ощущение себя званым дорогим гостем на бесконечном шумном празднике жизни,
когда
даже шевелиться не надо, ибо люди добровольно любезно улыбаются тебе, как
китайский народ своему кормчему Мао, и "бабуль-ки" - синие, лиловые, лучше,
конечно, зеленые - прямо из воздуха, шурша что-то ласковое, сыпятся в твой
натруженный кошелек...
Правда, выпало на их долю здесь одно р
...Закладка в соц.сетях
