Жанр: Триллер
Русский транзит 2.
...о
неожиданно для себя, после какой-то утомительной конференции Игорь Сергеевич
увез Оксану Николаевну к себе на дачу только на часок и... отпустил
хмыкнувшего
шофера. Там он, расслабившись (жена была где-то на вольной охоте в Москве),
начал играть в патриция, благородного, маститого и властного.
Оксана Николаевна искренне восторгалась красотами природы и шикарным
директорским строением; сняв простенькие туфли, она бродила по траве, сверкая
крепкими круглыми икрами, со смехом качалась в гамаке, а Игорь Сергеевич в это
время пытался проглотить свой прыгающий кадык, так она была восхитительна,
лениво лежащая с расстегнутой на шее пуговкой блузки, под которой тяжело
таилась
литая плоть...
Потом он провел ее в дом и поставил на стол яблоки и коньяк. Оксана все
время заливисто смеялась и пила столько же, сколько пил сам Игорь Сергеевич.
При
этом она совсем не морщила носа и не кривлялась, мол, ой-ой, что вы, что вы, я
не пью вина...
Игорь Сергеевич просто млел. Он был на вершине блаженства: вечер сулил
ему
неисчерпаемую радость. Как обычно, словно понарошку, он едва заметно начал
осторожно приставать к Оксане, которая, казалось, этого даже не замечала.
Наконец, расслабившись, Игорь Сергеевич медоточиво сообщил Оксане
Николаевне о только что возникшем у него пресловутом ощущении единения душ. Но
Оксана только пожала плечами. Она сидела, мечтательно глядя куда-то вверх
невидящими глазами, и странная едва уловимая улыбка нежно блуждала по ее
губам.
Сердце Игоря Сергеевича вдруг гулко и невыносимо тяжело застучало ему прямо в
уши, мешая слушать где-то тут в густой неподвижной кроне не на шутку
распалившегося соловья...
- Игорек, а женилки твоей хватит? - со смехом спросила Оксана Игоря
Сергеевича, когда он, совсем потеряв рассудок, стал валить Оксаночку на мягкую
кожу дивана, пытаясь погасить ее пылающие красным соком девичества губы своими
синевато-желтыми, хищно и жадно вытянутыми. При этом трясущейся рукой он все
время пытался нащупать потайные проходы в минных полях на переднем крае
обороны
Оксаны Николаевны.
И тут Игорь Сергеевич остыл. Навсегда остыл...
И после сего случая у него не то что на длительное время расстроилось
ЭТО,
а как-то вдруг сразу совсем перестало получаться с женщинами. Вообще
перестало...
Даже с секретаршей Екатериной Алексеевной, которая при этом отчаянно
жалела
Игоря и говорила, что ей с ним и так, безо всего этого хорошо. Игорь Сергеевич
прямо в голос матерился, а Екатерина Алексеевна, вдрызг измученная бесплотными
(именно бесплотными, то есть вялыми) попытками, плакала, сидя у него в ногах.
О, как он был одинок и несчастен!
А эта Оксана ходила с гордо поднятой головой по институтским коридорам и
с
усмешкой смотрела ему прямо в глаза. Обычно, завидев ее в конце коридора,
Игорь
Сергеевич начинал позорно метаться и потом исчезал (прятался!) в каком-нибудь
из
кабинетов. И горе было Игорю Сергеевичу, если сия нахалка вдруг заходила в
этот
кабинет и от неожиданности начинала смеяться, с почти животным любопытством
глядя на смертельно раненного льва, словно говорила: "Довольно, я видела твое
смятение!"
Ах, он боялся ее, боялся и ничего с этим не мог уже поделать...
И вот все последнее время, робко поглядывая на академический Олимп, он
только и утешался грядущим посвящением в боги. А теперь лопнула надежда на
последнее в этой жизни утешение: он никогда уже не станет академиком...
Да, он подозревал, что груз или называемые отходы металлургического
производства совсем не то, ну, или не совсем то. Что есть в этом деле двойное
дно. Нет, неспроста ему всучили эту экспертизу да еще и намекнули, что от ее
результатов зависит его будущее. Знали о его планах и надеждах... Ха-ха,
будущее!!! Да какое будущее есть у старика?! Гроб, мрамор надгробия, золото
лжи
"Дорогому товарищу и другу" по трауру лент от недоброжелателей, потирающих
ладони на веселой пирушке по поводу его безвременной кончины...
Итак, с завтрашнего дня всем уже будет известно, что экспертизы и
экспертные заключения, которые всеми правдами и неправдами провели сотрудники
его института, липовые.
Боже мой, да ведь двое из экспертов уже на том свете: второй скончался
сегодня вечером в больнице. Они тоже, как и этот Юрьев, тоже указывали ему на
какие-то странности, а он только отмахивался и гнал: давай, давай скорей
зеленую
улицу!..
И вот теперь, похоже, его очередь: этот самый Крестовский говорил об этом
прямо. Но зачем им нужен я, старик, интересы которого лежат исключительно в
научной области? Мне ведь и денег-то больших не надо: у меня все есть, кроме,
кроме...
Игорь Сергеевич наконец вставил в тапочки свои узловатые ступни с
неудержимо растущими от суставов больших пальцев костными наростами -
результат
ношения модной обуви в последние годы - и вышел из спальни.
В гостиной он вытащил из бара бутылку коньяка и стал нетерпеливо срывать
пробку. Он так торопился, что даже не воспользовался ножом, чтобы вытащить
полиэтиленовую пробку, а попробовал сделать это зубами и обломил передний зуб
-
один из последних собственных, а не благоприобретенных.
- А, черт! - взвыл он от обиды и, уже ломая ногти, вырвал-таки
ненавистную
пробку из бутылки, беспрерывно матерясь.
Только проглотив целый стакан коньяка, он немного успокоился, вошел в
ванную комнату и стал набирать воду в дорогую импортную лохань, покрытую
изумрудной эмалью.
Игорь Сергеевич помнил Колю Самсонова, когда тот был еще подростком и его
дядя, крупный театральный деятель того времени, брал его с собой на охоту в
компании генералов и партийных товарищей. Игорь Сергеевич по настоятельной
рекомендации жены ездил на охоту вместе с тестем, матерым охотником, выпивохой
и
матерщинником.
Коля Самсонов был кротким и улыбчивым пареньком, и, внутренне съеживаясь
в
компании "зубров" из смольнинских кабинетов, Игорь Сергеевич искренне
симпатизировал ему, как березке среди горных хребтов, ища отдохновения в
простом, по-сиротски общении.
С детских лет Коля отлично стрелял и играл в бильярд, что делало его
всегда
желанным гостем на генеральских сафари. Старшие товарищи охотно учили его
жизни,
предоставляя тысячи возможностей в считанные годы взлететь на вершину
жизненного
успеха и благополучия. Все двери были для него открыты.
Но Коля выбрал физфак университета и скромно проучился в нем от звонка до
звонка, мягко, но решительно отвергая все предложения возглавить тот или иной
участок идеологическо-воспитательной работы по месту учебы.
Потом Коля Самсонов куда-то пропал и выплыл на свет Божий, нет, скорее
въехал на белом коне уже после перестройки и опереточных революций крупным
российским бизнесменом.
Игорю Сергеевичу, в общем-то, было понятно, как этот тюха смог
пробиться...
Конечно, у него были давнишние крепкие связи с сильными мира сего.
Именно Коля, Николай Алексеевич Самсонов - он и только он - мог сделать
ныне из Игоря Сергеевича академика, и не через Академию наук, а покруче: через
самый верх - от самых рубиновых звезд и мраморных залов, куда он был вхож и
где
имел влияние и право жать руку САМОМУ...
И вот Игорь Сергеевич не выполнил просьбы Самсонова. И даже не Самсонова
лично, а его помощника, референта, который оказался в курсе всех его, Игоря
Сергеевича, академических дел. Что ж, наверное, для Коли Самсонова этот вопрос
избрания в Академию был действительно пустяком, мелочью...
Игорь Сергеевич взглянул на себя в зеркало: с той стороны на него смотрел
старик с розово-воспаленными белками (даже, пожалуй, желтками!) глаз и
безвольно
шевелящимися губами. Образовавшаяся на переднем фланге холеного, но
безвозвратно
увядшего лица брешь каким-то неуловимым образом переводила Игоря Сергеевича из
благородных патрициев в жалкие плебеи.
"Промчались годы, страсти улеглись, и высоко..." невольно вспомнилось ему
перед зеркалом и почему-то захотелось побриться.
Он взял в руки опасную бритву с платиновым лезвием - подарок тестя на
свадьбу - ив задумчивости налил себе еще полстакана коньяка.
- Сегодня - это сегодня... А завтра - когда оно еще будет! - произнес
Игорь
Сергеевич и, сбросив с себя пижаму, с улыбкой, кряхтя, погрузился в горячую
воду.
Рядом на табурете стояла недопитая бутылка со стаканом, за которым лежала
бритва.
Игорь Сергеевич подумал о жене: а хорошо было бы сейчас же спокойно и
расчетливо подойти к ней, спящей, и быстро перерезать ту изношенную и дурно
пахнущую трубу, по-мужичьи издающую это бульканье и хрип!
Игорь Сергеевич вылил в стакан остатки коньяка и, не ощутив его крепости,
выпил. Потом неуверенными пальцами взял бритву и поднес ее к глазам. Он с
удивлением смотрел на этот бесстрастный и безъязыкий кусочек остро наточенного
металла, стоящий при определенных обстоятельствах целой жизни, кусочек,
который
в настоящий момент был гораздо существенней, чем сам Игорь Сергеевич со всей
его
чудесной биографией и сложной психологией, потому что был по-настоящему
бессмертен.
Хитро улыбаясь, Игорь Сергеевич поднес лезвие бритвы к запястью и
скользнул
им по руке. Получилось что-то вроде царапины, кровь из которой сразу же смыла
вода.
"А ведь они думают, что скрутили меня, что я уже, как мертвец, никуда не
гожусь. Это даже хорошо! Пусть думают; я их опережу. Тут самое главное
опередить
их! Ах, с каким удовольствием я буду смотреть на их испуганные лица, как я им
буду улюлюкать - уже ОТТУДА, с высунутым языком. И та тварь, что в моей
постели
теперь надрывает воздух, как она будет визжать, когда увидит ЭТО!!!"
Игорь Сергеевич погрузил обе руки под воду и со злорадной ухмылкой,
зажмурившись, с нажимом полоснул запястье сжатой в кулак руки. "Надо платить!
А
вы как думали?"
Он даже не почувствовал боли, просто - облегчение, что вот, наконец, и
его
хватило на поступок. Игорь Сергеевич улыбнулся, глядя, как быстро прозрачная
вода густо окрашивается в цвет его, может быть, единственной победы...
Легкий холод поднимал Игоря Сергеевича все выше и выше над миром; вот уже
и
Олимп с этими плешивыми и завистливыми богами остался где-то далеко внизу...
Ему
было страшно пошевелиться: больше всего на свете он боялся теперь потерять эту
сладостную невесомость избавления...
Дверь в ванную резко распахнулась. На пороге стоял Марсель, сжимая в руке
пистолет с глушителем, а из ванны на него отрешенно смотрел стеклянными
глазами
щербато улыбающийся мраморный патриций...
- Петя, надо что-то делать, и сейчас же,-говорил Юрьев.-Я боюсь за Игоря.
Ведь теперь, когда у них сорвалось дело с грузом, они могут решить избавиться
от
парня.
- Да. Но тут есть еще кое-что кроме аферы с грузом, что надо иметь в
виду.
Скажи, а где официально работает этот Леонид Михайлович?
- Не знаю.
- Это плохо: больниц-то в городе много Пока все объедешь, столько времени
уйдет...
Счастливчик вел свой автомобиль по пустынным улицам с черепашьей
скоростью:
он думал. На заднем сидении, свернувшись калачиком, спал Максим. Они бесцельно
кружили по проспектам и переулкам Петроградской стороны, над которой уже
стояло
питерское предрассветное небо - серое и безжизненное.
- Слушай, Толя, а в какой больнице тебе хотели вкатать укольчик для
психов?
Юрьев назвал адрес, и Петенька сказал:
- Давай-ка туда. Все может быть... Уж больно их методы лечения травм и
сотрясений меня смущают. И потом, надо ведь с какой-то из больниц начинать.
Счастливчик переключил скорость и стал выжимать газ. Машина,
прокашлявшись
орудийной канонадой и перебудив половину квартала, понеслась вперед,
подпрыгивая
и невольно внушая почтение к ушедшим в прошлое совнархозам, когда-то с детской
прямотой выдававшим на-гора продукцию с десятикратным запасом прочности.
"Лимузин" катил по широкому проспекту в сторону белых пароходов,
равнодушно
закрывших серенькое окно в Европу от жадно-завистливых глаз многосумчатых
отпускников и командированных своими многопалубными надстройками, напичканными
блеском и мишурой шикарной жизни.
Миновав медного вождя мирового пролетариата, скромно голосующего среди
зеленых насаждений за железной оградой перед травмпунктом, они свернули
направо,
проехали квартал, потом свернули еще раз.
Когда Петенька выруливал к мрачным больничным корпусам из красного
кирпича,
занимавшим почти два квартала, Юрьев вдруг привстал, глядя куда-то в
полусумрак.
Ночь кончилась, но день еще робко стоял на пороге, словно ожидая чьей-то
команды
и не смея , наступить.
- Эй, парень, просыпайся. Ну же! Смотри, это та машина, о которой ты мне
говорил? - Юрьев обернулся к Максиму.
Максим едва успел протереть глаза, а Юрьев с Петенькой уже вышли из
автомобиля
- Похожа на ту. Может, и та...
- Теперь, Толя, покажи, куда тебя привезли позавчера после встречи с
Вовой
и Витей.
- Не знаю. Помню только, как выходил отсюда через приемный покой...
- Ага, значит, это была дежурная смена. Давайте пройдем туда. Так,
Максим,
держи дядю с того края, я с этого... А ты. Юрьев, будешь изображать угодившего
под колеса бомжа. Все, вперед! Эй, пушку-то свою в машине оставьте.
Максим вернулся к машине и стал прятать помповик под старые чехлы. Потом
он
в нерешительности остановился и сказал:
- А может, лучше возьмем с собой? Нас ведь там обыскивать не будут.
- Верно,- поддержал подростка Юрьев.- Эти Колины ребята, если-только
кто-нибудь из них сейчас там, способны на все. Возьмем, от греха подальше.
Так,
Максим, отдай Петру пушку. Вот тебе, Петенька, патрон: один остался, и в пушке
три. Всего четыре. А ты, парень, отдай мне "шокер" и бери пистолет. Вот,-он
вытащил из-за пояса пистолет и передал его Максиму.
- Что у тебя, Толя, в кармане, какой такой гостинец? - спросил
Счастливчик.
- А что, заметно? Да парень у Николая Алексеевича на всякий случай из
арсенала "лимончик" прихватил, вот я его и таскаю - от греха подальше...
В это время Петя возился с помповиком, не зная, куда в окрестностях
своего
мускулистого торса его пристроить,- всюду выходили углы, а он был в одной
рубашке.
- Дайте мне,- сказал Максим.- Я его под пиджаком спрячу.
Счастливчик поменялся с подростком оружием и сунул пистолет за ремень у
себя на животе. Некоторое время он задумчиво смотрел на выглядывавшую из-за
пояса массивную ручку и затем, вытащив из-под ремня рубаху, прикрыл оружие.
- Даже прилично получилось,- сказал он.
- Суньте пистолет сзади за ремень. Вы что, американских детективов не
видели? - спросил Максим.- Там пушку на спине прячут.
- Так то в Америке, паря, какие-нибудь Джеймсы Бонды. А наши майоры
Пронины
пушки на боку носят или, как я, на пупке. А на пояснице - у нас климат не
позволяет: того и гляди радикулит скрутит. Все, пошли. Ну, Юрьев, ты хотя бы
постонал для приличия.
В медсестре, которая провела их в кабинет, Юрьев узнал ту самую, которая
по
доброте душевной собиралась прошлой ночью, следуя рекомендации дежурного
врача,
всадить ему в задницу смирительный укольчик всеобщего паралитического
действия.
- Вы опять к нам? - спросила она, острым глазом выделив Юрьева из
возбужденно суетящейся компании доброхотов.- Ну, что на этот раз? Мне ведь
тогда
из-за вашего бегства от доктора здорово попало. Если он вас сейчас увидит, не
ждите хорошего отношения! - И она погрозила Юрьеву пальцем.
- Девушка, что вы такое говорите' - деланно возмутился Петенька.- Человек
лежал на дороге в полном одиночестве. Возможно, по нему проехалась колонна
автобусов с детьми, едущими на свидание с веселым пионерским летом, или
тяжелые
грузовики с личным составом шестнадцатой пехотной дивизии имени Александра
Македонского, тайно телекинезируемой совместными волевыми усилиями Чумака и
Кашпировского в район приземления летающих тарелок для решительной схватки с
внеземным агрессором... Но ведь мы с вами бывшие советские люди, ведь так,
девушка? - продолжал Петенька, видя, что медсестра улыбается.- Мы ведь поможем
этому несчастному бедолаге, по бессмертной душе которого жестоко проехали
шипованные колеса судьбы?.. А Леонид Михайлович сегодня дежурит?
Медсестра, продолжая смеяться, утвердительно кивнула и вдруг осеклась.
- Какой Леонид Михайлович? - спровила она, забегав глазами по сторонам и
отворачивая лицо к окну.
- Да мой знакомый хирург. Он у вас работает. Вот, увидел его ВМW во
дворе,
ну, думаю, Леня на срочной операции. Правильно?
- Я ничего не знаю. Я его сегодня не видела. Ну давайте, кладите
потерпевшего сюда...
Девушка,-сказал Юрьев, садясь на кушетку,- помните, я вам прошлой ночью
говорил, что у меня пропал сын и я его ищу, ну, помните?
- Ничего я не помню.
- Нет, помните. Так вот, его куда-то увез этот ваш Леонид Михайлович, и я
сейчас обязательно найду его. Скажите мне, где он, в каком корпусе? В
хирургии?
Медсестра бросилась к двери, но Петенька мгновенно преградил ей путь и
равнодушно скрестил на груди руки.
- Я ничего не знаю! - закричала медсестра--Уходите отсюда! Я сейчас на
помощь позову!
- Зови, милая.-Спокойно сказал Петенька.- Нам как раз твой напарник
нужен.
Хочу спросить, где его научили нормальным людям прописывать такие веселенькие
укольчики, который он назначил моему другу. И зря вы не хотите сказать нам
правду. Дельце-то сие с запашком. Думаю, если вы будете продолжать молчать,
следователь и против вас, как пособницы, уже завтра начнет шить, ну, в общем,
сами знаете, что...
- Я ничего не знаю, ничего не знаю, ничего...-вдруг зашлась в истерике
медсестра.
- Что вы тут делаете?! Наталья, это что такое?! Почему эти люди здесь?! -
грозно кричал стремительно вошедший в кабинет доктор.
- Вот,- плача жаловалась медсестра,- обманом проникли сюда и хулиганят...
- Вон отсюда! - торжественно сотрясаясь всем телом, еще более грозно
изрек
доктор, тот самый, который собирался лечить Юрьева прошлой ночью
квадратно-гнездовым методом.- Тут больница, а не кабак!
- Послушайте, доктор,- с некоторым вызовом произнес Юрьев,- мне от вас
ничего не надо, только скажите, где, в каком корпусе сейчас находится Леонид
Михайлович и, если можете, проведите нас к нему.
- Что?! Они еще что-то требуют!
- Не требуют, милостивый государь,- вступил в пререкания Петенька,- а
просят. У этого человека ваш Леонид Михайлович увез сына, и, естественно,
ему,-
Петенька указал пальцем на Юрьева,- хотелось бы узнать, зачем уважаемый Леонид
Михайлович это сделал, ну и, конечно же, вернуть сыночка домой. Кстати,
любезный
доктор, у вас есть дети?
- Это не имеет значения. Убирайтесь отсюда. Ничего я вам не скажу! Тоже
выдумали: шастать по ночам с какой-то бредятиной в мозгах...
Доктор был крепкий парень. Пожалуй, даже слишком. Коротко остриженная
голова тридцати-тридцатипятилетнего мужчины с сицилийским темпераментом сидела
на толстой и мускулистой, как у борца вольного стиля, шее. Волосатые руки были
грубы, а плечи настолько широки, что невольно возникал вопрос: а не коновал ли
он? С такими физическими данными можно было в одиночку прооперировать и слона.
И этот доктор знал себе цену. Уверенной походкой, которой неведомы
сомнения
и страх, он подошел к Юрьеву и, схватив его своей левой с мгновенно
налившимися
тяжелой ртутью венами рукой за грудки, с легкостью отшвырнул к двери, словно
замызганный халат после последней, утомительной операции перед летним отпуском
в
компании с какой-нибудь белокурой простушкой.
- Но-но, милейший, полегче! - восхищенный броском врача-атлета, сказал
Петенька... и тут же, получив крепкий удар в скулу, с грохотом сел на пол.
- Да я тебе сейчас голову оторву! - с угрозой прошипел зло улыбающийся
доктор и, приподняв Петеньку за грудки, собрался ударить его еще раз, чтобы уж
наверняка успокоить того минут на двадцать, вероятно, справедливо видя в
крепком
и невозмутимо наглом очкарике своего основного на данный момент оппонента.
- Оставь его, Айболит!
Доктор обернулся и недоуменно посмотрел на подростка, в руках которого,
как
сторублевка в руках виртуозного Акопяна, вдруг буквально из воздуха возникла
здоровенная пушка.
- Ты что, мальчик? - сказал доктор и, оставляя контуженного Петеньку на
полу, двинулся на Максима, показывая ему свои голые руки.
- Стой, Айболит, стой на месте, иначе...
- Ну-ну, сынок, разве ты хочешь проковырять в дяде докторе дырку? -
говорил
он, медленно идя на Максима и уже понимая, что тот не выстрелит, побоится.
- И не одну! - сказал Юрьев и вонзил усы "шокера" в бычью шею Айболита.
Раздался хлопок, и доктора тут же, словно взрывной волной, бросило лицом
вниз - прямо на стол с бинтами, склянками и медицинским инструментарием.
Медсестра пронзительно взвизгнула от страха, как обезьянка Чичи, полагая что
доброму доктору пришел конец...
- Кира, вставай,- теребил за плечо резко всхрапывавшую Киру Мироновну
Марсель.
- Что?! Что такое?! Марсель, ты с ума сошел, зачем ты здесь, что ты здесь
делаешь? - жена Игоря Сергеевича испуганно вращала глазами, озираясь по
сторонам
и тыльной стороной ладони вытирая с губ выражение безмятежной глупости,
которое
посещает во сне иные, отягченные сознанием собственной исключительности,
головы.- А где Игорь? Куда он делся?
- В ванной.
- Что он там делает?
- Уже ничего.
- Что ты с ним сделал, ну, говори? Что?
- Ничего, успокойся. Он все сам сделал. Так что, слава Богу, обошлись без
ритуального жертвенника. Ну, что ты на меня смотришь? Ты же этого сама хотела.
Твой козлик перерезал себе вены. Не ори, а то весь дом разбудишь!
- Нет, это ты его. Я знаю! Ты убил его!
- Тебе жаль этого импотента? Кира, я тебя не понимаю. Да не вопи ты. Иди
сама полюбуйся. Лежит там в собственном соку и улыбается сам себе в зеркальный
потолок. Кстати, не ты ли ему зуб выбила? Одного не хватает... Похоже, кто-то
ему доложил о грузе. Иначе с чего бы ему себе кровя пускать, да еще на пороге
новой жизни, ведь с академством его ничего пока не известно? Ты ему ничего не
говорила?
- Он сам вскрыл себе вены?
- Сам, выходит. А ты говорила - слизняк, тряпка... Ну все, мне теперь
надо
в больницу: если уж этот Юрьев смог вырваться от ментов и узнать о начинке
контейнеров, то вполне, вполне мог пронюхать и о хозяине.-Это Марсель говорил
уже себе, а не с завываниями всхлипывавшей вдове, которая, умирая от тяжести
свалившегося на нее факта, однако судорожно пыталась перед трюмо навести хоть
какой-нибудь порядок в развалинах былой красоты, вдруг оказавшихся вне
спасительного прикрытия ланкомовской бутафории под безжалостным огнем
хрустальной люстры.
- Не оставляй меня, слышишь? Хоть пять минут посиди со мной, иначе я тут
сойду с ума... Там, в гостиной, в баре должен быть коньяк; принеси мне. Как
нет?
- Коньяк он выпил - в ванной пустая бутылка стоит. Да не трясись ты так.
Лучше выпей водки. Ты дала команду в порт по поводу контейнеров? Молодец! Ну,
я
пошел, а ты вызывай "скорую" и оформляй тут все...
- Ну и кабан! Ну и Голиаф! - восхищенно сказал Петя Счастливчик, с
интересом разглядывая на полу нешевелящегося доктора, как ценный экспонат
редчайшей формы жизни из недр краеведческого музея.- Вот это экземплярчик!
Представляешь, Толя, ведь и он, мазурик, давал когда-то клятву Гиппократа! Вот
это Айболит, вот это я понимаю: без лишних разговоров - прямо в зубы. Ему бы
дантистом быть: работал бы и без анестезии.
- Петя, сейчас он придет в себя и сразу покажет тебе все, на что
способен.
Вяжи его.
Руки что-то невнятно бормочущего Айболита связали его же кожаным ремнем.
Счастливчик взял со стола графин и обильно полил живой водой крутую голову
поверженного Голиафа. Тот застонал и открыл свои блеска никелированной
операционной глаза.
- Милейший, я и мои товарищи хотим знать, где в настоящий момент
находится
любезный Леонид Михайлович, в каком корпусе ваш коллега соизволяет ныне
пребывать и, главное, какие такие врачебные подвиги вершит он этой ночью? -
спокойным голосом говорил Петенька, стараясь допросу с пристрастием придать
доверительный тон исповеди.- У него наш мальчик; мы только заберем его и сразу
же покинем это гуманное учреждение. Ни вас, ни вашего коллегу трогать мы не
собираемся. Поймите, мы только хотим вернуть себе наше. Ну как, мой вопрос
ясен?
Голиаф, совсем по-детски моргая своими маленькими глазками, смотрел на
Петю
Счастливчика, явно не сознавая, где он, что он и почему он... Наконец
подсознание доктора вернуло его пошатнувшемуся сознанию смысл последней перед
электрическим ударом картины, и, угрожающе зарычав, он попробовал рывком
освободиться от пут.
- Зачем же вы так напрягаетесь? Когда будет надо, мы вас и сами развяжем.
Ну так где же наш Леонид Михайлович? - продолжал Петенька.
С мучительным скрипом покрутив могучими плечами и оставив бесплотные
попытки разорвать на запястьях собственный кожаный ремень. Голиаф, иронически
качая головой, посмотрел сначала на поблескивающего "велосипедами"
Счастливчика,
потом на Юрьева, на всякий случай сжимавшего в кармане американскую
электрическую игрушку, и, даже не взглянув на стоявшего у окна с ружьем в
руках
Максима, сказал:
- Ладно, вам, козлы, теперь уже ничего не поможет! Сами виноваты...
- О, это уже теплее! Я слышу знакомую лексику: нам опять угрожают,
значит,
мы на правильном пути! - сказал Петенька.
- Что его спрашивать? Давайте я пробегусь по двору и посмотрю, в каком из
корпусов горит свет. Он наверняка там,- предложил Максим.
- Верно, парень,- сказал Петенька.- Действуй.
Спрятав ружье под широкий Петенькин пиджак, рукава которого были закатаны
до локтей, Максим исчез за дверью. Юрьев сел на клеенчатый диванчик рядом с
пустой каталкой, покрытой свежей простыней, и решил немного вздремнуть, пока
подросток сделает свой обход. Петенька пытался продолжить душеспасительную
беседу с Голиафом, но тот мрачно отмалчивался, зловеще играя желваками на
багровом от гнева лице.
Юрьев в белых паруси новых брюках и в майке навыпуск, крепко держа за
руку
сына, шел вдоль залитого ослепительным светом пирса, в который мерно ударяли
бледно-изумрудные волны.
Странно, но только сегодня никто за ними не гнался и не угрожал им. Этих
страшных и упорных ребят с ножами вдруг не стало: то ли они выдохлись, то ли
совсем исчезли. Вокруг было тихо.
Юрьев вспомнил, что еще совсем недавно м
...Закладка в соц.сетях
