Жанр: Триллер
Русский транзит 2.
...шкой пожал
плечами
Максим.
- Ты не знаешь, что это со мной стало? - продолжал, не вдаваясь в
подробности, Игорь.- Вчера вечером шестьдесят килограммов от груди жал, а
сегодня руки поднять не могу
- Что? Вчера?!
- Да. А ты что, не помнишь, как сам вес на штанге устанавливал?
- Ну, парень, и силен же ты спать! - заключил Счастливчик, и Максим
засмеялся, внезапно осознав, что все кончилось
- Все на выход! - сказал Счастливчик и, навалившись плечом на входную
дверь, выдавил ее на улицу
- Давай к "лимузину"! Петька, быстрее! Заводи! - стонал Юрьев, боясь
свихнуться от счастья и едва удерживая в груди радость, бьющую огромными
крыльями и рвущуюся из клетки на волю.
Счастливчик завел свой времен Куликовской битвы "москвичек", смертельно
харкающий и мучительно скрипящий, который, хотя бы из уважения к бессмертному
отечественному железу, стоило, пожалуй, занести в книгу рекордов Гиннеса и
потом
с чистой совестью отправить на свалку.
Не обращая на них никакого внимания, на больничном дворе суетились люди в
белых халатах и немногочисленный контингент только что продравших глаза
больных,
забинтованных преимущественно в верхней части и по этой причине - от греха
подальше! - покинувших свои прокисшие палаты с тайной уверенностью в том, что
если кто-нибудь сегодня и сгорит, то только не они. Люди с усердием искали,
где,
собственно говоря, этот самый пожар.
- Юрьев, а ты заметил, что тачки-то красной нет во дворе?
- Узрел, Петенька. Уехал наш доктор...
- И второй машины нет - "мерседеса",- сказал Максим.
- "Мерседес" - машина Марселя, но... - начал было Юрьев и замолчал.
- Ладно, доктор уехал,-сказал Счастливчик,- это мы понять можем. Но вот
хотел бы я знать, кто уехал в "мерседесе", если его хозяин двадцать минут
назад
катапультировался на Луну?
- Не нравится мне это,-сказал Максим. А Юрьев, сидя на заднем сидении,
только счастливо щурился на солнце, обнимая за плечи сына. Уже отключившись от
всего сущего, от плывущих мимо домов с жарко освещенными крышами, от
товарищей,
радостно и возбужденно переговаривающихся в узком, изъеденном временем салоне,
он безнадежно тонул в ласковых волнах безмерного личного счастья.
Навстречу им с пронзительным визгом проехали две пожарные машины.
Счастливчик выехал с больничного двора и повернул к проспекту.
- Прячь пушки! - сказал Счастливчик товарищам и притормозил.
Вернувшись из своих бездонных морей, Юрьев увидел, что им с обочины
жезлом
сигналит милиционер. Рядом с ним, прислонившись к желтому милицейскому УАЗу,
стояли еще трое. Петенька открыл дверь и собрался выйти из автомобиля, но
милиционер сам подошел к ним.
- Сержант Волков,- приложил он к козырьку ладонь.- Из больницы едем?
- Да вот, парня забрали,- энергично начал Счастливчик.- Лечиться больше
не
хочет.
Сержант вопросительно посмотрел на Игоря. Игорь только хмыкнул и кивнул
головой. Тогда сержант медленно перевел взгляд на Юрьева, который продолжал
глупо улыбаться, ерзая на помповике. Сержант недоверчиво оглядел его помятую,
с
желтыми разводами перезревших синяков физиономию и коротко сказал:
- Выходи.
- В чем дело, сержант? - возопил Петенька, прекрасно понимая, что, если
Юрьев сейчас поднимется, милиционер сразу увидит ружье и что-либо доказать
судьям в народном суде, дабы хоть отчасти смягчить приговор, будет уже
невозможно.
- Выходи, я сказал. Ты,- милиционер указал пальцем на Юрьева и, отойдя на
шаг, помахал своим товарищам, чтобы те подошли.
- Да в чем дело?-кричал Петенька.- Зачем ему выходить? Человек сына домой
везет. Он - полярник, дома полтора года не был, с тех пор как ураганом
оторвало
его льдину и унесло в бескрайние просторы Ледовитого океана. Теперь ему орден
будут вручать. Что вам, физиономия его не понравилась? Так он с лестницы упал,
когда лампочку вкручивал.
- На льдине, что ли, вкручивал? А потом его под ноль белые медведи
постригли? - ухмыльнулся сержант.-И вы все выходите. Проверка документов. Тут
в
больнице пожар. Сообщили, что какие-то посторонние люди проникли в морг.
- Покойников воровать? - съязвил Счастливчик.
- Попридержи язык, разговорчивый. Ну, я же сказал: выходи! Щас посмотрим,
что вы за фрукты.
Счастливчик, чертыхаясь, выбрался из "лимузина" в надежде как-нибудь
заговорить сержанта и все же избежать обнаружения тайного арсенала
представителями компетентных органов.
- А, это опять вы! - крикнул Счастливчику подошедший к ним лейтенант -
тот
самый, который пропустил их этой ночью через заслон у Тучкова моста.- Ну как,
уже доложили о выполнении на Литейный, четыре? А ордена вам вручили? - весело
балагурил он.
Услышав знакомое заклинание с магической в условиях криминальных кругов
Питера четверкой на конце, сержант немного смутился и стал чесать свой
затылок.
- Ты что, Волков, своих героев не узнаешь? - Лейтенант хитро подмигнул
Петеньке, который, ухватившись за предложенную ему лейтенантом Кенарем игру,
как
за соломинку, уже предчувствовал вкус очередного чудесного хепи-энда.
Торжественно раздувшись жабой. Счастливчик посуровел.
- Ты же понимаешь, брат,- обратился он к лейтенанту, солидно качая
головой,- мы - бойцы невидимого фронта и нам, естественно, огласка ни к чему.
Там,- Петенька показал пальцем вверх,- этого не прощают. Вот, пацана
встретили.
Выполнял спецзадание в логове врагов народа. Сейчас едем к САМОМУ - доложить о
выполнении, а потом - ордена, благодарность всего населения, белый костюм,
Золотые Пески, шампанское со льдом и разведенными танцовщицами на коленях...
Шучу, конечно, но дело у нас нешуточное, это уж точно.
- Пропусти их, Волков! - смеялся лейтенант.- Я их знаю: это бойцы
невидимого фронта с высшим цирковым образованием.
- Но ведь в больнице пожар, товарищ лейтенант, а я чувствую, от них вроде
дымком тянет! - сказал сержант, скорее защищаясь, чем нападая.
- Это мы на работе горим, товарищ сержант! Горим, не жалея себя, как
бикфордовы шнуры! - подмигнув лейтенанту, торжественно сказал Счастливчик и
вновь торжественно надулся жабой.
- Да пропускай же ты этих... шнурков! - хохотал лейтенант, схватившись за
живот.- Это же придурки, Волков, разве не видишь?
Сержант плюнул и, тихо буркнув себе под нос: "Сам ты придурок. Кенарь!" -
пошел прочь к УАЗу от хохочущего по-ребячьи заливисто лейтенанта.
- Ну, как знаете, дело ваше, начальник,- сказал он не оборачиваясь.
- Что, Толя, штаны промочил? - подал голос Счастливчик, когда УАЗ с
милиционерами пропал из поля зрения в зеркале заднего вида.
- Не успел, Петенька.
- А я, признаться, уже почувствовал неприятное расслабление в области
мочевого пузыря... Но бывают же дураки на свете! Что бы мы без них делали? А,
Юрьев? - восхищенно говорил Счастливчик, стараясь выжать все, что было
возможно
выжать из старой колымаги.
Юрьев с Игорем вышли из метро на Гражданке.
Громыхали трамваи. Троллейбусы, срывая зеленую искру, щелкали своими
большими усами в местах стыка электропроводов. Гудели автомобили и, красуясь
друг перед дружкой зеркальными капотами, спешили занять место у светофора.
На площади перед метро унылые краснолицые тетки продавали жареные сосиски
в
цементе позавчерашней выпечки, на которые не клевали даже дети. Ясно сознавая
всю безнадежность данного предприятия, тетки мечтали о пивных киосках и
рюмочных, где бы жизнь бойко кипела от зари и до зари, наполняя разноцветным
хрустом их безразмерные косметички, заменившие собою ограниченные пространства
кошельков.
Черноусый кавказец, тот самый Бармалей-свежеватель, во все горло зазывал
платежеспособное население с утра пораньше отведать шашлыков с пивом:
- Барашек только вчера бегал! Подходи, пальчики оближешь!
Юрьев подошел к Бармалею:
- Ну, где твой барашек? Нет, ты мне Свинину не показывай, где барашек?
- Нету, дорогой,- сказал Бармалей, разводя руками и пряча от Юрьева
глаза.
- А в пятницу был. Живой. Я помню, как ты его...
- В пятницу был, а теперь нету.-И Бармалей сокрушенно покачал
головой.-Украли... Совсем плохо. Теперь хороший шашлык никак не сделать! Нет
ягненка, как торговать буду?! Хочешь, из свинины тебе сделаю? Э-э, не хочешь!
Вот все вы так: вам только барашка подавай, а где я на всех возьму?
На Игоря, который шел по улице в больничной пижаме и одних носках,
по-барски дарованных ему Максимом, никто из прохожих не обращал никакого
внимания: уже несколько лет, как до формы одежды простого советского прохожего
в
этой удивительной стране никому из сограждан, насмерть заеденных бытом, не
было
дела.
- Сынок, пройдемся хоть немного пешком,- сказал Юрьев, осторожно неся под
пиджаком помповик, стволом засунутый в брюки.
- Но я же в носках... Ума не приложу, как я очутился в больнице и где моя
одежда, где мои кроссы и кожаная куртка с джинсами? Папа, почему меня положили
в
больницу? Что со мной произошло?
- Перетренировался, Игорек,- сказал, глядя перед собой, Юрьев.
- Ладно, скажи правду: что со мной произошло? Ведь вы с Максимом и дядей
Петей пришли в эту больницу с ружьем не просто так. Ведь что-то нехорошее
должно
было произойти, да? Сколько я спал?
- Денек провалялся.
- Папа, я же умею читать. В газете, которая висела на стенде у метро, я
увидел, какое сегодня число: я спал десять дней! Что со мной произошло???
- Успокойся, Игорь, теперь все позади. Поехали скорее, тебя ждет мама,-
сказал Юрьев, крепко беря за руку сына и запрыгивая на заднюю площадку
троллейбуса.
Когда они уже подходили к дому, кто-то поднялся со скамейки в парке,
аккуратно занявшем четырехугольное пространство, ограниченное "кораблями"
двенадцатиэтажек. Человек пошел им наперерез.
- Вон мать нас встречает. Сейчас будет ругать,- с улыбкой сказал Игорь.
Ирина с вытянувшимся за эти два дня лицом и воспаленными глазами быстро
подошла к Игорю и молча прижала его голову к груди.
Она хотела что-то сказать, но слова не шли, и она только часто и глубоко
дышала, уткнув лицо в курчавую макушку сына. Потом Ирина подняла лицо к
Юрьеву,
покорно стоящему в стороне, и спросила:
- Чего вы так долго? Я вас еще ночью ждала.
- Почему ночью? - спросил, в свою очередь несколько удивленный таким
вопросом, Юрьев.
Ирина вдруг впервые за последние дни улыбнулась:
- Я ведь только вчера вечером от слепой приехала. Она мне говорит: "Все,
езжай домой встречать своих. Вымолила ты их, матушка!" Мне сразу так легко
стало, и я домой поехала. В квартиру вошла как раз, когда ты позвонил. Сначала
все в кухне сидела, в окно на дорогу смотрела... А часы все тикают, тикают.
Потом сосед за стенкой кричать стал: он там с дружками что-то празднует.
Чувствую, сидя на одном месте, не выдержу ожидания. Вышла на улицу, вот, даже
одеяло с собой взяла. Знаешь, Юрьев, на улице ждать легче.
- Ну, я пойду, Ира...
- В таком виде пойдешь? Да тебя же в метро не пустят!
- Да нет, пустили вроде, когда сюда ехали.
- А теперь не пустят. Нет, Юрьев, ты видел себя в зеркало? - Ирина
внезапно
засмеялась, пряча лицо в шевелюру сына.
- Нет, а что? - спросил, улыбнувшись, Юрьев.
- Ты теперь на ковбоя похож, помнишь, из "Великолепной семерки"? Юл
Бриннер
- так, кажется, звали артиста. Лысый и очень... мужественный. Ну, пошли домой.
Юрьев сидел за столом. Не имея возможности произнести хотя бы слово туго
набитым ртом, он молча, с жадностью поедал макароны с сосисками. Игорь не
отставал от отца. Ирина просто сидела за столом и, вскинув брови, поражалась
скорости поглощения пищи и полному отсутствию предела насыщения изголодавшихся
желудков.
- А вам плохо не будет? - спрашивала она смеясь.
За стеной, в соседней квартире, шла гульба. Там что-то надсадно кричали,
пели и потом долго похабно матерились, то и дело тяжело стуча им в стену.
Юрьев
даже слышал отдельные фразы: кто-то звал свою ненаглядную поскорее... Далее
следовала невыносимая похабщина.
- Не обращай внимания. Юрьев. Это сосед, ну тот, который в последний раз,
когда ты был здесь, стоял с тобой на лестничной площадке... С компанией
гуляет.
И как его только тут прописали? Хотя, конечно, отсидел свое - имеет право.
- Это он тебе так? - удивился Юрьев.
- Я тебе говорю, не обращай внимания. Он пристает иногда по пьяной
лавочке... Но ведь я женщина здоровая, так что отпор хулигану могу
дать,-говорила она, нервно улыбаясь и как бы оправдываясь перед Юрьевым.
Юрьев перестал жевать, отставил тарелку и встал.
- Да, непорядок...
- Толя, я прошу тебя, не ходи туда, слышишь? Они погуляют и успокоятся.
Умоляю тебя, Юрьев...
- Они успокоятся, но лишь до следующего раза. Увы, это патология... Нуну,
не волнуйся так, Ира, я просто попрошу их гулять потише.
- Юрьев, они тебя убьют!
Взяв вскочившую Ирину за плечи и со спокойной ухмылкой усадив ее за стол,
Юрьев смешно округлил глаза:
- Кого? Меня?! Игорь, успокой мать. Я сейчас приду.- Он похлопал сына по
плечу.- А ты, Ирина, завари чай. Мне - покрепче.
Ирина хотела что-то еще сказать, но только покачала головой и вдруг
заплакала, прижав к лицу ладони.
- Я быстро! - сказал Юрьев и вышел.
- А, мужик! - пьяно сказал сосед Валера, распахнувший перед ним дверь
квартиры.
- Войти можно?
- Входи, пока не внесли! - И вся компания гнусно загоготала.
В грязной, насквозь прокуренной комнате вокруг пластикового кухонного
стола, по всей видимости доставленного сюда со свалки, сидело еще трое пьяных
гостей. Стол был уставлен всевозможными пузырьками и бутылками, немытыми
стаканами и разнокалиберными тарелками с высохшими холодными закусками,
вышедшими из употребления более сорока восьми часов назад и обильно
сдобренными
пеплом.
- Во, братва, сам пришел. Я его шугнул тут намедни, чтоб не клеился к
моей
бабе, а он опять у нее сидит. Думаю, пора восстановить справедливость.
- Восстанови, Валера! - вопили собутыльники.- Сегодня же! - веселилась
братва.
- Минуточку,-спокойно сказал Юрьев,- все те слова, которые я только что
слышал из-за стены, они, надеюсь, адресовались не вашей соседке? - И Юрьев
указал на стену, за которой помещалась Иринина "хрущевка".
- Во дает лысый! - загоготал сосед.- Ей, ей, моей ненаглядной, а кому ж
еще.
-Вопросов больше нет,-сказал Юрьев, глядя себе под ноги, и расчетливо
пробил глупо улыбающемуся и дышащему трехдневным перегаром Валере левой снизу
в
челюсть, вытягиваясь при этом в струнку и почти вставая на цыпочки.
Левая рука помнила свою работу: сосед сначала резко откинул назад голову,
потом качнулся вперед и упал Юрьеву на грудь. Пытаясь зацепиться за Юрьева,
Валера как-то тихо и безнадежно сполз на пол.
Зло вспыхнув глазами и предвкушая легкую поживу, братва с готовностью
повскакивала со своих табуреток.
Не сходя с места, Юрьев все так же спокойно вырвал своей левой рукой
справа
из-под мышки помповик и передернул затвор.
- Ну что, пошумели? Теперь я пошумлю! - и, наведя ствол в самый центр
стола, он спустил курок.
Выстрелом, подобным пушечному в ограниченной кубатуре чахоточной
"хрущевки", с открытого настежь окна сорвало липкую занавеску, а "праздничный"
стол со всем вонючим содержимым разнесло вдребезги.
- Ну, погуляли, братва, и будет. Пора по домам. Сорок пять секунд -
подъем!
Выходи строиться! - кричал Юрьев лежащей рядом с обломками стола насмерть
перепуганной компании.
Он еще раз передернул затвор, и братва, вращая обезумевшими от
неожиданности глазами, с готовностью повскакивала на ноги.
- Я теперь там (Юрьев показал рукой на стенку) живу. Думаю, больше вас
здесь не увижу. Правильно думаю?
- Верно, мужик,- мотнул головой один из братвы и спиной двинулся к
выходу,
не сводя глаз с Юрьева и вытирая рукавом с лица кровь - результат покаянно
брызнувшей стеклом початой бутылки водки.
- Я не люблю вас,- сказал Юрьев,- поэтому прошу больше мне не попадаться.
Братве, мгновенно протрезвев, выскочила на улицу и, не оглядываясь,
наперегонки
устремилась вдаль.
- А тебе, тухлый мой соседушко, неделю на сборы и обмен. Через неделю
увижу
здесь - приведу приговор в исполнение.- Юрьев кивнул на помповик.-И народ мне
только скажет спасибо. Веришь?
Валера испуганно закивал головой: Извини, брат, я не знал. Ошибся,
исправлюсь... Во!-с угодливой улыбкой он протянул Юрьеву передний зуб -
результат его удара.- Вылетел, а я уж хотел идти вырывать! Ну, спасибо! - И
Валера гаденько захихикал, словно приглашая соседа разделить свою большую
радость.
На пороге Юрьев обернулся.
- Неделя. Уяснил?
- Уяснил, уяснил, начальник!
Вернувшись от соседа со словами: "Ничего страшного, у них там шкаф упал!"
-
Юрьев неожиданно наотрез отказался от бутылки вина и закончил обед горячим
чаем,
невозмутимо его прихлебывая под неотрывными взглядами изумленной Ирины и
смеющегося Игоря.
После обеда он засобирался к себе домой, но уже успокоившаяся и
повеселевшая Ирина тоном, не терпящим возражений, сказала:
- Юрьев, я тебе уже постелила, тебе надо поспать... И, кроме того, кто в
следующий раз там,-Ирина показала рукой на стенку, за которой теперь стояла
гробовая тишина,- шкаф уронит?
Юрьев только пожал плечами.
- Юрьев, останься. Игорю нужен отец...
- А тебе нужен муж? - нагловато спросил Юрьев, осовевший от обильной еды.
- У меня уже есть.
- И кто он?
- Дурак,-сказала она, грустно улыбнувшись, и отвернулась к окну, боясь
обнаружить слезы.
Юрьев спешил на Московский вокзал. Поезд Крестовского уходил около десяти
часов утра.
Юрьев был одет в тщательно отутюженный серый костюм в полоску и новые
черные туфли (Ирина настояла). Белоснежная сорочка небрежно подчеркивала
красноватый загар его крепкой шеи. Даже легкая желтизна вокруг глаз
(последствия
синяков) и глубокий порез на щеке не нарушали спокойной законченности лица
уверенного в себе человека. В руке он , нес тяжелый сверток.
Петенька стоял у своего вагона.
- В чем дело, Петя? - тревожно спросил Юрьев.
- Контейнеры ушли в неизвестном направлении...
- Как ушли?! Ты что, ничего не сообщил городским властям? Но хотя бы в
прокуратуре ты был?
- Везде был. Всем сообщил. Вот, смотри, заметка в "Вечерке".
Юрьев быстро пробежал глазами коротенькую статью, в которой сообщалось,
что
в Питерском порту находится иностранное судно с опасным для жизни и здоровья
соотечественников грузом...
- Все правильно, Петя. Ну и что?
- А то. Вот тебе другая заметка. Опровержение...- И Петя протянул Юрьеву
следующий номер "Вечерки", где редакция приносила свои извинения читателям и
капитану иностранного судна за ту дезинформацию, которую она преподнесла своим
читателям в прошлом номере по вине отдельных недобросовестных сотрудников,
которые, к счастью, уже уволены.
- Почему, Петя?
- Я же тебе говорю: груза на судне уже нет. Никаких документов,
подтверждающих его существование, тоже нет. Данные о нем на таможне
отсутствуют,
как будто он испарился или невинной птичкой улетел к месту назначения. Вообще
ничего нет. Даже этого.-Петя показал Юрьеву остаток порошка.-В прокуратуре
сначала заинтересовались, а потом сказали, что сами как-нибудь позвонят, когда
надо будет. На Литейном, четыре, не поверили: мол, не сам ли я этот порошок
зловредный сотворил в лаборатории, чтобы прославиться. Будто я сумасшедший
какой-то и ради славы бренной храм сжечь могу. В городской администрации
вообще
не приняли. Чиновники сказали: идите в ГорСЭС, потому что порошки, грызуны и
тараканы-это по их части...
- Но в газете-то поверили. Ведь напечатали...
- В то же утро, Толя, когда мы расстались, я проводил домой Максима и
пошел
по редакциям. Везде с интересом слушали, но печатать отказывались, пока не
проверено. В "Вечерке" взялась одна моя хорошая знакомая, пристроила заметку.
Теперь она безработная... А я ведь, дурак, думал, что стоит только сообщить им
обо всем этом, как сразу же десять тысяч одних только представителей
"компетентных" органов...
- Значит, нет груза, Крестовский?
- Значит, нет.
- И искать не будут?
- Не будут. Зачем искать то, чего нет?
- Скоро начнут умирать люди, так, Петя?
- Ну, не скоро, а недели так через две, может, и через три. Так что есть
время в Америку смыться.
- Брось, ведь это страшно, Крестовский, это...
- Нет, Юрьев, гораздо страшнее, чем ты думаешь.
- Значит, все зря, Петенька? И эти люди, которые заказали музыку, теперь
сыграют нам похоронный марш? - У Юрьева от волнения дрожал голос.
- Пойми, Юрьев, ты и я - мы здесь, по эту сторону, а все они, вместе с их
властными полномочиями, их правом пускать или не пускать, давать или не
давать,
вкупе с этими чудесными докторами Леонидами Михайловичами, продажными Игорями
Сергеевичами, сумасшедшими Марселями, крутыми Витями и даже безобидными
Николаями Алексеевичами,- по ту. И пусть они меня лучше убьют здесь, по эту
сторону, чем я уйду отсюда и перейду к ним. Для них ведь нет ничего святого.
Они
не верят в человеческую душу, они не верят в Бога и в его Суд, и они ничего не
боятся. Юрьев, они все-сумасшедшие. Их нужно остановить. Нет, не то, их нельзя
остановить. Их можно только истребить...
- Нет, Петя, ты, ей-Богу, какой-то пожилой ребенок. Но разве это твое
дело?
Разве ты Бог, чтобы карать их: "Мне отмщение, и аз воздам!"? Оставь ты их,
Счастливчик. Ведь мир именно так и устроен. Разве ты не знал, что ложь и
насилие
в нем побеждают чаще, чем правда?! Уж не хочешь ли ты сказать, что, в мире до
вчерашнего дня торжествовала добродетель, а не обыкновенный порок?.. Уймись.
Ведь дело тут не в пороках мира, а в тебе, Петенька: у тебя есть способ
противостоять им. Ты можешь не принимать их игры, можешь оставаться в стороне
и,
значит, не мараться. Спаси себя сам, потому что и "ради одного праведника
город
сей сохранен будет".
- Ты в чем-то прав. Толя... Но они считают меня попкой, дураком на
нитке,
бараном, который обязан вписаться в их систему, чтобы удобнее было дергать и
стричь. Обидно, Юрьев. Я - не дурак на нитке и меня нельзя стричь. Поэтому
пусть
лучше они попробуют содрать с меня шкуру! И если я не выйду на них, пусть даже
в
одиночку, то все они, гадко хихикая и с удовольствием потирая ручки, будут во
веки веков учить нас, что все продается и все можно купить. Но меня-то им не
купить. Ведь нас, Толя, нельзя купить, верно?
- Верно, Счастливчик...
- Прости за пафос, но я готов умереть. Только я знаю, что у них в руках,
и,
значит, только я могу защитить теперь всех остальных.
- Ладно, Счастливчик, успокойся. Какая муха тебя укусила? Ты просто
обиделся, что тебе не поверили. Поверили, уверяю тебя, только правда твоя
пришлась им не по зубам, вот они и развели руками. Разве тебе не ясно, что
если
бы там, на самом верху, только пожелали победить этот беспредел, то все было
бы
сделано за одну ночь. Просто им так выгодно: они с этого имеют. Они все с
этого
имеют: и те, кто грабит или убивает, и те, кто охраняет или пресекает. Они -
как
две стороны одной медали. Единство и борьба противоположностей. Только я
переставил бы: борьба и единство противоположностей. Все по науке, дорогой мой
Петенька. А мы - мы только заложники в собственной стране, бараны, как они
любят
выражаться. Мы, Петруша, мясо, которое, когда только им будет нужно, пойдет на
стол...
- Я знаю. Юрьев, и поэтому...
- Нет, Крестовский. Знание не обязательно предполагает действие. Может
быть, оно как раз предполагает бездействие, мудрое и достойное.
- Но разве ты бездействовал, когда они взяли твоего сына, прости меня, на
мясо? Ладно, Юрьев, не будем больше об этом. Я уже все решил.
- Куда же ты едешь, Крестовский?
- Пока до конца не знаю... Вчера мне удалось познакомиться с одним из
рабочих порта, у которого в ту памятную ночь была смена.
Поставил ему пару бутылок. Ну, он и рассказал, как грузили контейнеры;
хозяин груза, говорит, прилетел на шикарной тачке вместе с каким-то большим
начальником из органов; кричали: "Груз государственной важности!", совали всем
наличные, лишь бы побыстрее. Говорит, что контейнеры поставили на две
железнодорожные платформы и вывезли из порта. Он мне после второй бутылки и
наколку дал, куда повезли,- Петенька вдруг поднял голову и, улыбнувшись,
помахал
кому-то рукой.
Юрьев обернулся и увидел спешившую к ним Ксюшу. Теперь он вспомнил, где
ее
видел: у себя в институте, в профкоме.
- Здравствуйте! - сказала она, грустно улыбнувшись.
- Здравствуйте, Оксана Николаевна,- сказал Юрьев и посмотрел на Петеньку,
который вдруг смутился.
- Петр, вы уезжаете? Куда? Зачем? Что-то случилось? - с нотками тревоги в
голосе спрашивала Оксана Николаевна, морща лоб.
- Спасибо,-сказал неотрывно смотрящий на нее Петенька.
- За что спасибо?
- За то, что пришли и... за Петра.
- Не понимаю...
- Просто Петр, Оксана, означает камень Мне это важно, особенно теперь...
- Вы что это с "ты" на "вы" перешли? - попытался Юрьев перевести разговор
на шутливые рельсы.
- Я тут вам кое-что написал,- продолжал Крестовский, не обращая внимания
на
Юрьева,- вот, потом прочтете. Оксана, вы, пожалуйста, не думайте... Я не
такой..
- Я знаю,- сказала Оксана Николаевна очень серьезно.
На город с запада огромным черным плащом наползала грозовая туча. Ее
чернильные края хищно поглощали легкие барашки облачков, не успевавшие
скрыться
за горизонтом. Туча тащила за собой сумерки и пронизывающий до костей ветер.
Счастливчик стоял рядом с проводником и жал протянутую Юрьевым руку,
когда
поезд плавно тронулся.
- Крестовский, учти: в игрушке только одна "слива". Вторую я у соседей
оставил: пришлось им мозги вправлять.
- Ничего, Толя, "у меня с собой было",- попробовал отшутиться
Счастливчик,
глядя через его голову на Оксану Николаевну, которая, хмуря брови и закусив
губу, шла по платформе за все убыстрявшимся поездом.- Вот остаток порошка.
Толя,
попробуй убедить их, ну или найди какую-нибудь газетку, пусть маленькую, но
только ни от кого не зависимую...
- Крестовский, нас двое, ты понял? До конца двое. Счастливчик! - крикнул
вдогонку убегавшему вагону Юрьев.
- А как же я? - спросила Оксана Николаевна Юрьева, пробежав глазами
Петенькину записку и растерянно смотря вслед поезду, который уже накрыла
грозовая тьма.- Что же мне делать? - Ее чистые прекрасные глаза совсем подетски
смотрели на него, как на старшего, сильного и бесстрашного, кот
...Закладка в соц.сетях
