Жанр: Триллер
Повести и рассказы
..., как стоять и смотреть наподобие зрителей на
казни, дожидаясь заключительной агонии.
Даже Стампф поднялся с постели и вышел взглянуть, что там за шум. Он стоял в
дверях, прислонившись к косяку, и не
верил своим глазам.
Еще минута, и Черрик ослабел от потери крови. Он упал навзничь, и
растянулся на полу. Дэнси подошел к нему и
присел на корточки возле головы.
- Он умер? - спросил Локки.
- Почти, - ответил Дэнси.
- Сгнил, - сказал Тетельман, как будто это слово объясняло весь драматизм
происходящего. В руках он держал
большое грубо вырезанное распятие. Наверное, индейская поделка, подумал Локки.
Распятый Мессия имел хитроватый
прищур и был непристойно обнажен. Несмотря на гвозди и колючки, он улыбался.
Дэнси взял Черрика за плечо, от чего
потекла еще одна струйка крови, перевернул тело на спину и склонился над
подрагивающим лицом. Губы умирающего едва
заметно двигались.
- Что ты говоришь? - спросил Дэнси; он еще ближе придвинулся к лицу
Черрика, пытаясь уловить его слова. Но
вместо слов изо рта шла только кровавая пена.
Подошел Локки. Мухи уже кружили над умирающим Черриком. Отстранив Дэнси,
Локки наклонил свою бритую
голову и взглянул в стекленеющие глаза:
- Ты слышишь меня?
Тело что-то промычало.
- Ты узнаешь меня?
Снова - мычание.
- Ты хочешь отдать мне свою часть земли?
На этот раз мычание было слабее, почти вздох.
- Здесь свидетели, - продолжал Локки. - Просто скажи - да. Они услышат
тебя. Просто скажи - да.
Тело силилось что-то сказать, его рот открылся чуть шире.
- Дэнси! - Локки обернулся. - Ты слышишь, что он говорит?
Дэнси побаивался Локки и не хотел бы влезать в его дела, но кивнул.
- Ты свидетель, Дэнси.
- Если так нужно, - ответил англичанин.
Черрик почувствовал, как рыбья кость, которой он подавился в деревне,
повернулась и добила его.
- Дэнси, он сказал "да"? - поинтересовался Тетельман.
Дэнси почти услышал, как рядом звонит по нему погребальный колокол. Он не
знал, что сказал умирающий, но
какая в конце концов разница?
Локки все равно приберет к рукам эту землю, так или иначе.
- Он сказал "да".
Локки встал и пошел пить кофе.
Первым движением Дэнси было закрыть глаза умершему; но от малейшего
прикосновения глазные впадины
разверзлись и наполнились кровью.
Ближе к вечеру они его похоронили. Хотя тело было спрятано от дневной
жары в самом холодном углу склада,
среди всякого барахла, оно уже стало разлагаться к тому времени, как его зашили
в мешок и понесли хоронить. В ту же
ночь Стампф пришел к Локки и предложил ему свою треть земли, в добавок к доле
Черрика, и Локки, всегда трезво
смотрящий на вещи, согласился. План карательных мер был окончательно разработан
на другой день. Вечером того же дня,
как Стампф и надеялся, прилетел самолет снабжения. Локки, которому надоели
надменные позы Тетельмана, тоже решил
слетать на несколько дней в Сантарем, вышибить там джунгли из головы алкоголем и
вернуться с новыми силами. Он
надеялся также пополнить там необходимые запасы и, если удастся, нанять надежных
водителя и охранника.
В самолете было шумно, тесно и неудобно, за все время перелета оба
попутчика не обмолвились ни словом.
Стампф просто глазел вниз на нетронутую дикую местность, над которой они
пролетали, хотя картина не менялась часами:
темно-зеленые полосы леса, прореженные кое-где сверканием воды; иногда языки
дыма, там, где выжигали лес, вот,
пожалуй, и все.
По прибытию в Сантарем они расстались, едва пожав руки. От этого каждый
нерв в руке Стампфа болезненно
съежился, и на мягкой коже между большим и указательным пальцем открылась
трещина.
Да, Сантарем - не Рио, думал Локки, направляясь в бар на южной окраине
города, куда часто наведывались
ветераны Вьетнама, любители этого своеобразного энимал-шоу. Оно было одним из
немногих удовольствий Локки, от
которого он никогда не уставал, - смотреть, как одна из местных женщин с
застывшим, как студень, лицом, отдается собаке
или ослу - и всего за несколько зеленых. Женщины в Сантареме были невкусными,
как пиво, но Локки не волновала их
внешность: главное, чтобы тело было в рабочем состоянии, и чтобы они были не
заразны. Разыскав бар, он подсел к какомуто
американцу, с которым весь вечер обменивался скабрезностями. Когда же ему это
надоело - уже заполночь, - он,
прихватив бутылку виски, вышел на улицу излить свои эмоции на чью-нибудь
физиономию.
Немного раскосая женщина уже почти согласилась на небольшой грешок с
Локки - от чего она решительно
отказывалась, пока очередной стакан вина не убедил ее, что не в целомудрии
счастье - когда в дверь негромко постучали.
- Суки, - выругался Локки.
- Si, - отозвалась женщина. - Зука. Зука. - Кажется, это было
единственным словом в ее лексиконе, напоминавшем
английское. Не обращая на нее внимания, пьяный Локки подполз к краю грязного
матраса. В дверь снова постучали.
- Кто там?
- Сеньор Локки? - голос из коридора принадлежал молодому человеку.
- Да! - Локки не мог отыскать брюк в складках простыни. - Да! Что тебе
нужно?
- Mensagem, - сказал юноша. - Urgente. Urgente.
- Ты ко меня? - Он, наконец, нашел свои брюки и теперь надевал их.
Женщина совершенно спокойно наблюдала за
происходящим, лежа в кровати и поигрывая пустой бутылкой. Застегнувшись, Локки
проделал три шага - от кровати к
двери. На пороге стоял мальчик, черные глаза и особенный блеск кожи
свидетельствовали о его индейском происхождении.
Он был одет в тенниску с рекламой "кока-колы".
- Mensagem, Сеньор Локки, - повторил он, - ...do hospital.
Мальчик смотрел мимо Локки на женщину в кровати, осклабясь от уха до уха.
- Больница? - переспросил Локки.
- Sim. Hospital "Sacrado Coraca de Maria".
Это может быть только Стампф, подумал Локки. Кому еще в этом богом и
чертом забытом месте он может
понадобиться? Никому. Он посмотрел на личико с раскосыми глазами.
- Vem komigo, - сказал мальчик, - Vem komigo. Urgente.
- Нет, - решил Локки. - Я остаюсь. Не сейчас. Понимаешь меня? Потом,
потом.
Мальчик пожал плечами.
- ...Ta morrendo.
- Умирает?
- Sim. Ta morrendo.
- Ладно, бог с ним. Понимаешь? Возвращайся и скажи ему, что я приду,
когда освобожусь.
Мальчик опять пожал плечами.
- E meu dinheiro? - сказал он, когда Локки уже закрывал дверь.
- Пошел к черту, - бросил Локки и захлопнул дверь.
Когда после двух часов и одного бездарного акта с безразличной особой
Локки открыл дверь, он обнаружил, что
мальчик в отместку нагадил на порог.
Больница "Sacrado Coraca de Maria" была плохо приспособлена, чтобы
болеть; уж лучше умирать в своей кровати в
компании с собственным потом, думал Локки, шагая по грязному коридору. Удушливый
запах медикаментов не мог
заглушить испарений больной человеческой плоти. Ими были пропитаны стены; они
жирной пленкой садились на лампы и
пол. Что могло стрястись со Стампфом, что он угодил сюда? Драка в баре? Не
сошелся с сутенером в цене за женщину?
Немец был просто слишком глуп, чтобы влипнуть во что-нибудь подобное. - Сеньор
Стампф? - спросил он у женщины в
белом, проходившей по коридору. - Мне нужен Сеньор Стампф.
Женщина потрясла головой и указала дальше по коридору на замученного вида
мужчину, который остановился на
мгновение, чтобы зажечь сигару. Локки подошел. Мужчина стоял в клубах едкого
дыма.
- Мне нужен Сеньор Стампф, - сказал Локки.
Мужчина, усмехнувшись, посмотрел на него:
- Вы Локки?
- Да.
- Ага, - он затянулся. Дым был настолько едким, что мог бы вызвать
рецидив у самого тяжелого пациента. - Я
доктор Эдсон Коста, - сказал мужчина, протягивая холодную руку Локки. - Ваш друг
ждал вас всю ночь.
- Что с ним?
- У него болит глаз, - сказал Эдсон Коста, совершенно безразличный к
состоянию Стампфа. - И у него небольшие
ссадины на руках и лице. Но он не подпускает к себе никого. Он сам себе доктор.
- Но почему? - удивился Локки.
Доктор, казалось, был озадачен.
- Он платит за стерильную комнату. Платит хорошо. Поэтому я его туда
поместил. Хотите его увидеть? Может,
заберете его?
- Может, - ответил Локки без всякого энтузиазма.
- Его голова... - сказал доктор. - У него галлюцинации.
Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, он пошел широкими шагами, оставляя
за собой дымовой шлейф. Пройдя
через главное здание и небольшой внутренний двор, они оказались возле палаты со
стеклянным окошком в двери.
- Здесь, - доктор показал на дверь, - ваш друг. Скажите ему, - сказал он,
как будто дал прощальный залп, - чтобы
заплатил, или пусть завтра уезжает.
Локки заглянул в стеклянное окошко: грязновато-белая комната была пустой
- только кровать и небольшой стол,
освещенный тем же зловещим светом, что пробирался в каждый угол этого заведения.
Стампф не лежал в кровати, а сидел
на корточках в углу. Его левый глаз был скрыт большим тампоном, привязанным коекак
бинтами вокруг головы. Локки
уже довольно долго смотрел на Стампфа, прежде чем тот почувствовал, что за ним
наблюдают. Он медленно поднял голову.
Его здоровый глаз, как бы в компенсацию за потерю другого, казалось, расширился
в два раза. В нем был страх, которого
хватило бы на оба глаза; да хоть на дюжину глаз. Осторожно, как человек, кости
которого настолько ломки, что он боится их
переломать от малейшего движения.
Стампф отделился от стены и подошел к двери. Он не открыл ее, а стал
переговариваться с Локки через стеклянное
окошко.
- Почему ты не пришел? - сказал он.
- Я здесь.
- Но раньше, - лицо Стампфа все было в кровоподтеках, как будто его били.
- Раньше.
- Я был занят, - ответил Локки. - Что с тобой стряслось?
- Это правда, Локки, - сказал немец. - Все правда.
- О чем ты?
- Тетельман мне все рассказал. О тех словах Черрика. О том, что мы
изгнанники. Это правда. Они хотят
вышвырнуть нас.
- Мы сейчас не в джунглях, - сказал Локки. - Здесь тебе нечего бояться.
- О, если бы так, - глаз Стампфа расширился еще больше. - Если бы так. Я
видел его.
- Кого?
- Старика. Из деревни. Он был здесь.
- Забавно.
- Он был здесь, черт тебя побери! - воскликнул Стампф. - Он стоял тут, на
твоем месте, и смотрел на меня через
стекло.
- Ты, видно, слишком много выпил.
- Это случилось с Черриком, и теперь это происходит со мной. Они губят
нашу жизнь...
Локки хмыкнул:
- У меня нет проблем.
- Они не дадут тебе ускользнуть, - сказал Стампф. - Никто из нас не
ускользнет. Пока мы не заплатим сполна.
- Тебе придется освободить эту комнату, - Локки надоела эта болтовня. -
Мне сказали, что к утру тебе придется
убраться.
- Нет, - ответил Стампф. - Я не могу. Я не могу.
- Тебе нечего бояться.
- Пыль, - сказал немец. - Пыль в воздухе. Она меня поранит. Мне в глаз
попала пылинка - всего лишь пылинка - и с
тех пор он кровоточит без остановки. Я даже не могу лечь, простынь колет меня,
как гвоздями. Когда я хожу, мне кажется,
что ступни вот-вот растрескаются. Ты должен мне помочь.
- Как? - спросил Локки.
- Заплати им за комнату. Заплати, чтобы я мог остаться и дождаться
специалиста из Сан-Луиса. А потом, Локки,
возвращайся в деревню. Возвращайся и скажи им, что я не претендую на их землю.
Что больше ей не владею.
- Я вернусь туда, - сказал Локки, - когда будет время.
- Ты должен сделать это быстро, - настаивал Стампф. - Скажи им, что я
хочу жить.
Вдруг перевязанное бинтами лицо Стампфа исказилось, и его взгляд
устремился мимо Локки на что-то в глубине
коридора. Его дрожащие от страха губы прошептали только одно слово:
- Пожалуйста.
В недоумении, Локки обернулся. Коридор был пуст, за исключением жирных
мотыльков, которые кружили вокруг
лампы.
- Там ничего нет, - сказал он, снова поворачиваясь к двери. На забранном
проволочной сеткой окошке были
отчетливо видны отпечатки двух окровавленных ладоней.
- Он здесь, - немец неподвижно глядел на окровавленное стекло. Локки не
спросил, кто. Он потрогал отпечатки
рукой. Они, все еще влажные, были на его стороне двери.
- Боже, - выдохнул он. Кто мог проскользнуть мимо него и оставить
отпечатки, а затем так же незаметно
исчезнуть, в то же время как он обернулся лишь на мгновение? В это трудно было
поверить. Он вновь оглянулся на
коридор. Там не было никого. Только лампа немного раскачивалась, как будто
задетая движением воздуха, и мотыльки
шелестели своими крыльями:
- Что происходит?
Стампф, потрясенный отпечатками, слегка дотронулся пальцами стекла. В
месте прикосновения из его пальцев
проступила кровь, и поползла каплями по стеклу. Он не убирал пальцы, а смотрел
на Локки глазами, полными отчаяния.
- Видишь? - сказал он очень спокойно.
- Что ты выдумываешь? - Локки тоже понизил голос. - Это просто какой-то
трюк.
- Нет.
- Ты не болеешь тем, чем Черрик. Ты не можешь этим болеть. Ты не
притрагивался к ним. Мы с тобой заодно, черт
побери. - Локки начинал горячиться. - Черрик их трогал, а мы нет.
Стампф смотрел на Локки почти с жалостью.
- Мы были неправы, - сказал он мягко. Его пальцы, которые он уже убрал со
стекла, продолжали кровоточить,
красные струйки потекли по рукам. - Это не тот случай, когда ты можешь чтонибудь
сделать, Локки. У нас руки коротки.
Он поднял свои окровавленные пальцы, улыбаясь невольной игре слов:
- Видишь?
Внезапное, безнадежное спокойствие немца напугало Локки. Он взялся за
дверную ручку и дернул ее. Дверь была
закрыта. Ключ бил изнутри - ведь Стампф за это заплатил.
- Убирайся, - сказал Стампф. - Убирайся прочь.
Улыбка исчезла с его лица: Локки навалился на дверь плечом.
- Я сказал, убирайся, - завизжал Стампф. Он отпрянул от двери, когда
Локки во второй раз ударил в нее. Затем,
видя, что замок скоро поддастся, начал кричать о помощи. Локки не обращал на
него внимания, и продолжал выбивать
дверь. Раздался треск.
Где-то рядом Локки услышал женский голос, отзывающийся на призывы
Стампфа. Ерунда, он доберется до немца
раньше, чем подоспеет помощь, и потом, с божьей помощью, вышибет с его
физиономии эту ублюдочную улыбку. Он бил
в дверь со все нарастающей яростью. Еще и еще, и дверь поддалась. Стампф
почувствовал, как в его стерильную комнату
вторглись извне первые клубы загрязненного воздуха. В его временное убежище
проникло лишь легкое дуновение, но оно
несло с собой микроскопический мусор Внешнего мира. Копоть, перхоть, вычесанная
с тысяч голов, пух, песок, блестящие
чешуйки с крыльев мотыльков, такие маленькие, что человеческий глаз едва
различит их в луче солнечного света,
безобидные для почти всех живых организмов. Но для Стампфа они были смертельны;
в считанные секунды его тело
превратилось в скопление микроскопических, кровоточащих ранок.
Он завопил и бросился к двери, чтобы захлопнуть ее, чувствуя себя под
градом мельчайших лезвий, и каждое из
них раздирало его тело. Пока он сдерживал дверь от вторжения Локки, кожа на его
израненных руках разорвались.
Впрочем, Локки все равно было не удержать. Широко распахнув дверь, он входил в
комнату, каждым своим движением
вызывая новые движения воздуха, на погибель Стампфу. Он взял немца за запястье,
и под рукой кожа расползлась, как
будто разрезанная ножом.
Позади него женщина испустила крик ужаса. Локки, видя, что Стампф уже
достаточно раскаялся в своем смехе,
отпустил его. Весь покрытый ранами, и получающий все новые и новые, Стампф
попятился, как слепой, и упал за кровать.
Воздух-убийца все резал его, уже умирающего: дрожа в агонии, он поднимал вихри и
водовороты, и они раскрывали его
кожу.
Бледный, как смерть, Локки отошел от тела и попятился в коридор. Там уже
толпились любопытные, впрочем, они
расступились перед ним, слишком напуганные его ростом и диким выражением лица.
Пройдя воняющим болезнями
лабиринтом, он пересек двор и вошел в главное здание. Мельком он увидел Эдсона
Косту, спешащего ему навстречу, но не
стал задерживаться для объяснений.
В вестибюле, который, несмотря на поздний час, был забит всевозможными
страдальцами, его взгляд упал на
мальчика, сидящего на коленях у матери. Очевидно, у него что-то было с животом.
На его рубашке, не по росту большой,
было кровавое пятно, на лице - слезы. Его мать не взглянула на Локки, когда тот
пробирался сквозь толпу. Но мальчик
поднял свою головку, как будто зная, что Локки должен проходить мимо, и лицо его
осветилось улыбкой.
Из знакомых Локки по лавке Тетельмана не было никого, и все, чего он смог
добиться от прислуги - большая часть
которой была пьяна в стельку - это то, что их хозяин на днях отправился в
джунгли. Локки отловил одного относительно
трезвого, и угрозами вынудил его сопровождать его в деревню в качестве
переводчика. Он еще не придумал, каким образом
будет мириться с племенем. Но он знал точно, что должен доказать свою
невиновность. В конце концов, скажет он, ведь это
не он совершил тот роковой выстрел. Конечно, были недоразумения, но он не нанес
вреда никому из людей. Ну, как можно,
если по совести, обвинять его в преступлении? Если они хотят покарать его, он
готов их выслушать. Разве возмездие уже не
наступило? Ведь он видел так много горя в эти дни. Он хочет искупить свою вину.
Все, чего они не потребуют, в пределах
разумного, он примет, только не умереть, как те. Он даже отдаст землю.
Локки гнал жестоко, и его неприветливый компаньон постоянно бурчал что-то
недовольное. Локки пропускал это
мимо ушей: нет времени мешкать. Джип болтало и подбрасывало, его двигатель
жалобно завывал при каждом толчке, и их
шумное продвижение взрывало джунгли по обе стороны дороги воплями, кашлями и
визгами всех мастей. Страшное,
голодное место, подумал Локки, и впервые за все время пребывания на
субконтиненте он возненавидел его всем сердцем.
Невозможно было постичь происходящее здесь, самое большее, на что можно было
надеяться, так это на временную нишу -
подышать, пока тебя не выживет следующее поколение.
За полчаса до наступления темноты, измотанные дорогой, они, наконец,
добрались до деревушки. Она совершенно
не изменилась за те несколько дней, но была покинута ее обитателями. Дверные
проемы глядели пустотой; общинный
огонь, который поддерживался день и ночь, превратился в угли. Входя в деревню,
он не встретился ни с чьим взглядом - ни
ребенка, ни свиньи. Дойдя до середины, он остановился, пытаясь понять, что же
случилось. Однако, это ему не удавалось.
Он так устал, что уже перестал чего-либо бояться, и, собрав остатки своих
истощенных сил, крикнул в безмолвие:
- Где вы?!!
Два отливающих красным попугая взлетели с криком с дерева в дальнем конце
деревни; через несколько
мгновений из зарослей бальзы и джакаранды появилась фигура. Но это был не
индеец, а Дэнси собственной персоной. Он
немного потоптался на месте, затем, узнав Локки, вышел, широко улыбаясь,
навстречу. За ним, шелестя листвой, вышли
остальные. Среди них был Тетельман, а также несколько норвежцев во главе с неким
Бьенстремом, которого Локки как-то
встретил на фактории. Над его красным, как вареный рак, лицом нависала копна
выбеленных солнцем волос.
- Бог мой, - воскликнул Тетельман, - что вы здесь делаете?
- Я мог бы спросить вас о том же, - ответил Локки с раздражением.
Бьенстрем жестом опустил ружья своих компаньонов и шагнул навстречу, с
умиротворяющей улыбкой на лице.
- Мистер Локки, - сказал он, протягивая руку в кожаной перчатке. - Рад с
вами познакомиться.
Локки с отвращением посмотрел на запачканную перчатку, и Бьенстрем,
скорчив виноватую физиономию, убрал
руку.
- Прошу нас простить, - сказал он. - Мы работаем.
- Над чем же? - поинтересовался Локки, чувствуя, как желчь клокочет у
него в горле.
- Индейцы, - сказал Тетельман и сплюнул.
- Где племя? - спросил Локки.
Тетельман вновь подал голос:
- Бьенстрем заявляет свои права на эту территорию...
- Племя, - повторил Локки. - Где оно?
Норвежец поигрывал перчаткой.
- Вы что, выкупили у них землю, или как? - спросил Локки.
- Не совсем, - ответил Бьенстрем. Его английский был так же безупречен,
как и профиль.
- Проводи его, - предложил Дэнси с каким-то воодушевлением. - Пусть сам
посмотрит.
Бьенстрем кивнул:
- Почему бы и нет? - сказал он. - Только не притрагивайтесь ни к чему,
мистер Локки, и скажите своему спутнику,
чтобы оставался на месте.
Дэнси пошел первым, вглубь зарослей: Бьенстрем сопровождал Локки, когда
они направлялись через деревню к
коридору, вырубленному в густой растительности. Локки едва передвигал ноги; с
каждым шагом они слушались все
меньше. Идти было трудно - масса раздавленных листьев и орхидей смешалась с
пропитанной влагой землей.
На небольшом расчищенном участке ярдах в ста от деревни была вырыта яма.
Яма была не очень глубокой, и не
очень большой. Смешанный запах извести и бензина перебивал все остальные.
Тетельман, который дошел до ямы первым,
невольно отпрянул от ее края, Дэнси же был менее чувствительным: он зашел с
дальнего конца ямы и стал жестами
предлагать Локки заглянуть в нее.
Тела уже начали разлагаться. Они лежали, сваленные в кучу, груди к
ягодицам и ноги к головам, пурпурно-черной
массой. Мухи во множестве кружили над ямой.
- Воспитательный момент, - прокомментировал Дэнси.
Локки стоял и смотрел, Бьенстрем обогнул яму и присоединился к Дэнси.
- Здесь все? - спросил Локки.
Норвежец кивнул:
- Одним махом, - каждое слово он произносил с уничтожающей правильностью.
- Одеяла, - Тетельман назвал орудия убийства.
- Но так быстро... - пробурчал Локки.
- Это очень эффективное средство, - сказал Дэнси. - И почти невозможно
что-либо доказать. Даже если кто и
заинтересуется.
- Болезнь самая обычная, - заметил Бьенстрем. - Да? Как у деревьев.
Локки потряс головой; ему резало глаза.
- О вас хорошо отзываются, - сказал ему Бьенстрем. - Думаю, мы могли бы
работать вместе.
Локки даже не пытался ответить. Другие норвежцы положили свои ружья и
теперь возвращались к работе,
сваливая в яму оставшиеся тела из кучки, сложенные рядом. Среди прочих трупов
Локки разглядел ребенка, а также
старика, которого как раз в этот момент тащили к яме. Когда его раскачивали
перед ямой, конечности болтались, как будто
лишенные суставов. Труп скатился немного боком, и замер лицом вверх, с поднятыми
над головой руками, то ли в знак
повиновения, то ли изгнания. Это был тот самый Старший, с которым имел дело
Черрик. Его ладони все еще были
красными. В виске отчетливо была видна маленькая дырочка от пули. Очевидно,
болезни и несчастья не всегда столь
эффективны.
Локки смотрел, как следующее тело было сброшено в общую могилу, а за ним
еще одно.
Бьенстрем, стоя на дальнем краю ямы, закуривал сигарету. Он поймал взгляд
Локки:
- Вот так, - сказал он.
Из-за спины Локки подал голос Тетельман:
- Мы думали, ты уже не вернешься, - сказал он, видимо, пытаясь как-то
объяснить свой альянс с Бьенстремом.
- Стампф умер, - сказал Локки.
- Ну, что ж, нам больше достанется, - Тетельман подошел к нему и положил
руку на плечо. Локки не ответил: он
все смотрел вниз на тела, которые уже засыпали известью, не обращая внимания на
теплую струйку, стекающую с того
места, где легла рука Тетельмана. Тот с отвращением отдернул руку: на рубашке
Локки расплывалось кровавое пятно.
Клайв БАРКЕР
ПОЛНОЧНЫЙ ПОЕЗД С МЯСОМ
...Леон Кауфман уже хорошо знал этот город. Дворец Восторгов - так он
называл его раньше, в дни своей
невинности. Но тогда он жил в Атланте, а Нью-Йорк еще был неким подобием
обетованной земли, где сбывались все самые
заветные мечты и желания. В этом городе грез Кауфман прожил три с половиной
месяца, я Дворец Восторгов уже не
восторгал его.
Неужели вправду миновало всего четверть года с тех пор, как он сошел с
автобуса на станции возле Управления
порта и вгляделся в заманчивую перспективу 42-й улицы, в сторону ее перекрестка
с Бродвеем? Такой короткий срок и так
много горьких разочарований.
Теперь ему было неловко даже думать о своей прежней наивности. Он не мог
не поморщиться при воспоминании о
том, как тогда замер и во всеуслышание объявил:
- Нью-Йорк, я люблю тебя. Любить? Никогда.
В лучшем случае это было слепым увлечением. И после трех месяцев,
прожитых вместе с его воплощенной
страстью, после стольких дней и ночей, проведенных с нею и только с нею, та
утратила даже ауру былого великолепия.
Нью-Йорк был просто городом. Может быть, столицей городов.
Столицей - буквально. Он видел ее утром просыпавшейся, как шлюха, и
выковыривавшей трупы убитых из щелей
в зубах и самоубийц из спутанных волос. Он видел ее поздно ночью, бесстыдно
соблазнявшей пороком на грязных боковых
улицах. Он наблюдал за ней в жаркий полдень, вяло и безразличной к жестокостям,
которые каждый час творились в ее
душных переходах.
Нет, этот город не был Дворцом Восторгов. Он таил не восторг, а смерть.
Все, кого встречал Кауфман, были отмечены клеймом насилия; таков был
непреложный факт здешней жизни было
даже что-то утешительное в том, чтобы вновь узнать о чьей-нибудь насильственной
смерти. Это свидетельствовало о жизни
в этом городе.
Но он почти двадцать лет любил Нью-Йорк. Свою будущую любовную связь он
планировал большую часть своей
сознательной жизни. Поэтому ему нелегко было забыть о своей страсти, как будто
ее не существовало. Порой очень рано,
задолго до воя полицейских сирен, все еще выдавались минуты, когда Манхеттен попрежнему
был чудом.
Вот за эти-то редкие мгновения и ради лучших снов юности он дарил бывшей
возлюбленной свои сомнения в ней -
даже если она вела себя не так, как положено добропорядочной леди.
Она не дорожила его щедротами. За те несколько месяцев, что Кауфман
прожил в Нью-Йорке, на улицы города
были выплеснуты целые потоки крови.
Точнее, не на сами улицы, а в тоннели под ними. "Подземный убийца" -
таково было модное выражение, если не
пароль того времени. Только на прошлой неделе сообщалось о трех новых убийствах.
Тела были найдены в одном из
вагонов сабвея, на Авеню оф Америка - разрубленные на части и почти полностью
выпотрошенные, как будто какой-то
умелый оператор скотобойни не успел закончить свою работу. Эти убийства были
совершены с таким отточенным
профессионализмом, что полицейские допрашивали каждого человека, который, по их
сведениям, когда-либо имел дело с
торговлей мясо
...Закладка в соц.сетях
