Жанр: Триллер
Московский душегуб
... с дьявольской усмешкой было выписано точно на холсте.
Она подумала, что если он вдобавок ко всему гипнотизер, то она крепко нарвалась и,
скорее всего, ей хана.
Из этой ловушки ее уже никакой Витенька Строгов не вытянет, хотя она велела ему
через часок пошуршать под дверью.
- Не гадай понапрасну, - пробурчала, с трудом одолевая сонную хмарь. - Сама все
расскажу, только ты попробуй поверить. Я порченая, сквозной дыркой уродилась,
потаскушкой, авантюристкой, но на тебе заторчала. Ей-Богу! Угодить хочу. Честное слово.
Пожалей меня, Миша! Просто так, не размышляя, сослепу, пожалей заблудшую душу. У тебя
же есть мать или сестра?
Ну какая-то у тебя есть женщина, которую ты жалел?
Пожалей и меня. Самому легче будет. Нельзя же вечно жить, как в панцире. Отдохни!
Выпей рюмку водки. Не смотри, как на гниду. Ну пожалуйста!..
Будто невзначай распахнула ворот блузки, засветилась, вспыхнула золотистая кожа.
Нежная грудь обнажилась. Ей было душно. Потянулась заново к бутылке.
Губин перехватил ее руку.
- Ступай в ванную, - сказал хрипло.
Пока принимала душ, он тщательно обследовал квартиру, проверил запор на входных
дверях. Разумеется, это была не ее квартира. Здесь жил, судя по всему, обыкновенный
бандерлог, обезьяна из джунглей, причем мужского пола. Множество "качковых"
приспособлений, а также журналы (типа "Плейбой") и книги (типа "Убийства под одеялом")
указывали на то, что здешний бандерлог воспитывал себя суперменом. Скорее всего, это
было логово Таниного телохранителя, который бдел на стреме. Возможно, ждал особого
сигнала, чтобы появиться пред светлые очи хозяйки во всей своей непреодолимой
обезьяньей красе.
Губин горько усмехнулся и пошел на кухню. Поставил чайник на огонь, чтобы попить
кофейку. Он был в растерянности. Дамочка попалась не с двойным, а похоже, даже с
тройным дном, но это было полбеды. Беспокоило его другое, в чем трудно было признаться
самому себе. Все, что она вешала ему, было, разумеется, ложью от начала до конца, но ложь
была такого свойства, что походила на невероятную правду. Еще в ресторане, вопреки
рассудку, он почувствовал, что его тянет к ней, как молодого жеребца на текущую кобылку.
Это было стыдное, паскудное, неведомое ему доселе ощущение, но двух толкований оно не
имело. Любовная лихоманка шарахнула его по мозгам, точно ломом, и весь вечер и всю
дорогу ему стоило чудовищных усилий вести себя нормально. Красивая, развратная ведьма
приворожила его, иначе не скажешь, но пока она этого не заметила, все козыри по-прежнему
у него на руках. Весь вопрос в том, надолго ли? В отношениях с женщинами у него, в
сущности, не было никакого опыта, потому что с той первой, несчастной, юной своей любви,
окончившейся крахом, он относился к ним чисто гигиенически. Брал, когда требовал
организм, использовал с медицинским прицелом, но ни к одной даже отдаленно не прикипел
сердцем. Он считал это естественным. У каждого своя судьба. Путь воина, внемлющего
космическим голосам, несовместим с убогими земными страстишками, которые обязательно
привносит в жизнь мужчины присутствие женщины. Похоть, обжорство и алчность - вот три
беса, мешающие эзотерическому прозрению, превращающие человека в скотину. Кто
поддался хоть одному из них, тот уже никогда не поднимется по лунному лучу.
Она замерла в дверях, как бы ожидая его указа, с умытым лицом, с распущенными
волосами, в длинной мужской рубахе до колен - приготовившая себя на убой невинная
курочка-ряба. И опять, как в ресторане, когда спешила через зал, вязкий сгусток, точно
застрявший вздох, запекся в его груди.
- Помылась? - спросил равнодушно.
Таня опустилась на стул и молча, косясь на него, потянулась к заветной бутылке. Миша
не останавливал.
- Чем больше ты грубишь, - она робко заглянула ему в глаза, - тем больше желанен. Я
заболела, Миша.
Что-то вроде любовной кори.
Невероятная правда была как раз в том, что хотя эта женщина была соткана из лжи и
блуда, но все заметнее поворачивалась к нему незащищенным боком и делала это, как
трагическая актриса на сцене, с каким-то подчеркнутым зубовным самомучительством.
Точно так же пила и водку, словно заливала раскаленную, воспалившуюся плоть.
- Ты же не москвичка, гастролерша, - Губин чинно пригубил кофе. - Откуда
пожаловала в столицу?
- Давняя история, - задумалась, поскучнела. - Да и какая теперь разница?
- Елизар тебя откуда-то выписал?
- Мишенька, с кем ты воюешь? С женщиной, которая в тебя влюбилась? И не стыдно?
Все-таки она его переиграла. Слезы на ее ресницах сверкнули, как льдинки. Гениальная
была актриса. Он протянул руку и дотронулся до ее щеки:
- Надо же! Настоящие. Как ты это делаешь?
На секунду-то расслабился и чуть не пропустил удар.
Ее лихая пощечина смела со стола две чашки, заварной чайник и хрустальную вазочку
с печеньем. Все полетело на пол. Губин улыбнулся:
- С тобой не скучно, однако.
В следующее мгновение они целовались. Губин вместе со стулом оказался прижат в
угол, девушка удобно устроилась у него на коленях, ногами обхватив за поясницу, упершись
пятками в стену. Не отрываясь от его губ, попыталась расстегнуть, снять с него рубашку. Это
было весело. Они барахтались и пыхтели, как малолетки.
Попутно Таня ухитрилась зацепить столовый нож, который годился разве что для
разделки овощей. Этим декоративным тесаком она все же попыталась полоснуть
возлюбленного по шее, но Губин щелкнул ее по запястью, и нож умчался следом за разбитой
посудой. Когда он овладел ею, она вскрикнула так, словно потеряла невинность. Истошный
вопль достиг ушей Витеньки Строгова, который уже минут десять дежурил под дверью.
Пораскинув умишком, он сунул в замочную скважину ключ и осторожно прокрутил его. Но
дверь не открылась, потому что была замкнута на "собачку". Витенька спрягал ключ в
карман и закурил. Через некоторое время к нему на лестничную площадку вышел Губин, По
его строгому, неподкупному виду Витенька определил, что медлить нельзя. Своей правой
знаменитой колотушкой он нацелил Губину в лоб свирепую блямбу, но, как и в случае с
хозяйкой, нарвался на встречный блок, получил тычок в солнечное сплетение и присел возле
лифта, чтобы отдышаться.
- Ты зачем приполз, - пожурил его Миша. - Я же тебе велел не соваться.
- Так вроде звали?
- Это не тебя, дурака, звали. Ну что ж, зайди поинтересуйся, если тянет.
Витенька Отрогов уже выпрямился в полный рост, поднявшись на полметра выше
своего обидчика. Но отойти от лифта почему-то не решался: седьмое чувство подсказывало
ему, что этого не надо делать.
- Пусть сама выйдет. Ты не обижайся, мужик, я же на службе.
- Таня! - крикнул Губин в отворенную дверь. - Иди сюда, тут тебя спрашивают.
Таня возниюта в проеме двери, успев хитро перепоясаться махровым полотенцем, так
что груди и рыжий лобок сияли первозданной наготой, но сама она была как бы в одежде.
Витенька Отрогов в смущении потупился.
- Чего хочу спросить, Татьяна Ильинична: я вам еще понадоблюсь сегодня?
Таня не удержалась, пискнула от смеха:
- Не понадобишься, сынок. Ступай с Богом.
Витенька, забыв, видно, где его дом, ураганом ломанул вниз по лесенке. До конца
недолгой жизни в нем сохранилось кошмарное воспоминание об этой встрече, когда его
пудовый кулак обломился точно о каменный столб, а сам он был отброшен к лифту легким
толчком сатанинской длани.
Любовники вернулись на кухню, и Таня Француженка попросила разрешения выпить
еще водочки.
- Пей и рассказывай не спеша, - сказал Миша Губин.
- Ты останешься? Переночуешь со мной?
- Не мели чепухи. Если я тут усну, то уж скорее всего не проснусь. Это же очевидно.
- Разве тебе не хочется испытать судьбу?
- Она уже до тебя испытана.
Таня выпила, похрустела яблоком, закурила, оперла подбородок на кулачок и грустно
посмотрела на Мишу:
- Ну чего ты еще от меня хочешь?
- Зачем тебя послал Елизар?
- Какая разница. Все равно я не справилась. Ну и наплевать на все. Хочу быть с тобой.
Пойдем в постель.
- Пойдем, - согласился Миша. В постель она прихватила недопитую бутылку,
пепельницу и сигареты.
Миша помог ей лечь поудобнее, сам пристроился на краешке кровати. Горел ночник на
бронзовой подставке, упершись в потолок призрачной желтой стрелой.
- Чего надо от нас Елизару?
- Хочу быть твоей, Миша!
- Сейчас будешь, передохни немного.
Таня отхлебнула из горлышка, а Губин распахнул окно, чтобы табачная гарь
выветрилась.
- Тебя зовут Француженка?
Таня поперхнулась, и ее чуть не вывернуло на коврик. Губин заботливо похлопал ее
между лопаток. Оправившись, она попросила:
- Возьми меня хоть еще разочек, ну пожалуйста!
- Да хоть десять, - пообещал Губин. Он снял брюки и аккуратно повесил на спинку
стула. Потом перевернул Таню на живот, приладил повыше и вошел в нее без всяких
проволочек. Она так верещала, точно ее на шомполе сунули в пылающие угли...
- Ну вот, - заметил Губин незамутненным голосом, вернувшись на краешек кровати. -
Если еще понадобится, только намекни.
- Ты сволочь, - всхлипнула Таня. - Я не животное, подлец!
- Как не животное? Что ж ты такое говоришь-то?
Именно животное. Вдобавок ядовитое. Вроде тарантула.
И не надо этого стыдиться.
- А ты сам не такой?
- Нет, не такой. Я обыкновенный мужчина, без всяких закидонов.
- А я тарантул?
- Сильно не переживай, я у тебя жало скоро вырву.
По инерции шмыгнув носом, Таня опять прильнула к бутылке. Ей было так хорошо, как
никогда. Наконец-то она прибилась в тихую гавань, где не дуют промозглые ветры вечного
противостояния.
- Если меня бросишь, будешь самой последней сукой.
- Расскажи о себе.
- Тебе интересно?
- Может быть.
Ее рассказ затянулся надолго, и Губин чувствовал, как его усыпляет монотонное
бормотание. Он не хотел, чтобы ночь кончалась.
Глава 9
Иван Полищук, вольный сын Федора Кузьмича, в деньгах не нуждался, но нуждался в
душевном покое.
Он с горечью чувствовал, что не вписывается в острое и хваткое, новое рыночное
счастье. То есть он не чуждался радостей колониального бытия, ел и пил вволю, при случае
мог спекульнуть чем попало, но все-таки иногда с удивлением замечал, что ему не хватает
воздуха. В тех книгах, которые он проглотил к восемнадцати годам, а осилил он не одну
библиотеку, нигде не было сказано, что человек бывает счастлив, торгуя барахлом или
устрашая ближнего пистолетом и финкой; и напрашивался неприятный вывод: либо все эти
книги были сочинены людьми с совершенно иным мироощущением, чем у ныне живущих,
либо большинство его соплеменников, особенно ровесников, таких резвых, благополучных,
постоянно озабоченных легкой наживой, посходили с ума и пируют во время чумы. Можно
было предположить и другое. На рыночных дрожжах в России произросло одно или два-три
поколения с совершенно уникальными свойствами, и чтобы понять этих людей, разумнее
всего было сравнить их с племенами Новой Гвинеи того периода, когда туда Наведался наш
славный путешественник Миклухо-Маклай. Имея на руках большое количество красивых
стеклянных бус и других дешевых украшений (читай, долларов), он в короткое время стал
для папуасов лучшим другом, отцом и учителем, впоследствии практически
обожествленным. Сходство было настолько разительным, что у впечатлительного юноши,
когда он размышлял об этом, сладко кружилась голова.
Это ведь было своего рода научное открытие, равных которому, пожалуй, не было в
палеонтологии. Природа была циклична во всем: как в смене времен года, так и в
воспроизведении человеческих конгломератов. Если внимательно вчитаться в дневники и
жизнеописания Миклухо-Маклая, то становилось очевидным, что дикари Новой Гвинеи
были не только простодушны и неприхотливы, как молодые русские рыночники, но также в
полной мере коварны, жестоки и злопамятны, и за лишнюю нитку бус им ничего не стоило
перерезать всю родню. Иное дело, что у них не было в наличии танков, пушек и автоматов,
чтобы одним чохом покончить с зазевавшимися конкурентами, поэтому разборки между
тамошними племенами затянулись на полтора столетия, пока всех не выстроили по ранжиру
английские колонизаторы.
Каждый день без устали Иван бродил по родному городу и повсюду видел одно и то
же: слезы и стоны проторговавшихся и восторженные вопли победителей, сорвавших
дневной куш. Все было точно по Герману: пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу.
Между двумя основными категориями московского населения - жуликами-везунчиками и
жуликами-банкротами - иногда выныривали промежуточные фигуры: азартного,
полупьяного нищего с протянутой рукой да нервного обывателя, промышляющего
неизвестно чем, крадущегося вдоль домов зябкой походкой и напоминающего своими
повадками кладбищенского вора. Еще много шастало по улицам взвинченных, нарядно
одетых женщин разного возраста, у которых, у всех без исключения, было написано на лицах
одно нестерпимое желание: дай доллар, прохожий, а уж я дам тебе все остальное. Куда
повымело с улиц нормальных обыкновенных людей, прежде так густо населявших Москву,
догадаться было невозможно, и это была тайна, которая его довольно сильно занимала.
В одном из подземных переходов он купил любимую президентом газетку
"Московский комсомолец", наскоро ее пролистал и сразу наткнулся на заметку, которая в
общем-то косвенно приоткрывала тайну исчезновения из столицы нормальных людей.
Заметка игриво называлась "Выпал из гнезда" и рассказывала о пожилом господине, который
от недоедания и ужаса текущих дней еле добрался до окна и сиганул с шестого этажа на
мокрый асфальт.
Тут к Ивану приблизилась девочка лет двенадцати, в опрятном школьном фартучке,
тронула его за рукав и пропищала прокуренным детским голоском:
- Дяденька, у вас не найдется двести рублей?
- Может, и найдется. А зачем тебе?
Кроха озорно подмигнула:
- Дедушке капли купить, зачем же еще. Но если вы хотите развлечься, это обойдется
дороже.
- Как это развлечься? - удивился Иван, хотя мог бы догадаться без глупых вопросов.
Кроха оглянулась по сторонам:
- Можем пойти ко мне, я ведь недалеко живу.
- Сколько же стоят твои развлечения?
- Вы такой красивый. Десять долларов меня устроят.
- А если отведу тебя в милицию?
Девочка отшатнулась, скривила губы:
- Нет, дяденька, не отведете.
- Почему?
- Вы же добрый, я вижу.
Обескураженный этой встречей, Иван, как во сне, проехал пять остановок на
троллейбусе до ларька, где работал его недавний однокашник и друг Дема Смирнов. Его
впустили в палатку, усадили на стул и сунули в руки банку немецкого пива. Кроме Демы, тут
управлялся еще один смуглоликий паренек лет двадцати двух, а у стеночки прямо на полу
кемарила девица в растрепанном обличье, как бы приготовленная на выставку нижнего
дамского белья.
- Знакомься, - сказал Дема. - Это Рувимчик, он из Мелитополя. А это Нинка, она скоро
очухается. Немного забалдела натощак. Ну как, надумал?
- Чего надумал?
- Вот, - сказал Дема Рувимчику. - Был человек человеком, а стал как пидер
малахольный. Последний раз говорю, Ванек, вступай в долю, и завтра же открываемся на
Краснопресненской. Или я контачу с другим пацаном.
- А бабки у него есть? - спросил Рувимчик.
- В том-то и дело. У него бабок, как у нас с тобой гороха. Плюс такая крыша, которая
нам и не снилась.
- Про крышу откуда взял? - второй раз за утро удивился Иван, но тут же сообразил, что
Дема последние полгода тайно ухлестывал за Леночкой Савицкой, вот она ему, видно, что-то
такое и наплела.
- Жри пиво, конспиратор, - развеселился Дема. - На размышление даю еще сутки.
Думай.
- А чего думать? - вступил Рувимчик. - Навар без булды. Четыреста процентов
гарантирую.
- Рувимчик знает, что говорит, - пояснил Дема. - Он в этом бизнесе с колыбели.
- В каком бизнесе?
Дема покосился на спящую красавицу.
- "Травка", чудак. При этом без всяких приколов.
Напрямую.
- Круто, - кивнул Иван; - Но я - пас.
- Слабо, что ли?
Иван поднял на него холодный взгляд, и старый кореш нервно хихикнул:
- Шутю, шутю! Не хочешь, не надо. Пацанов хватает нуждающихся.
Закопошилась девица на полу, отворила пустые подрисованные глаза:
- Мальчики, помираю. Дайте глоточек.
Рувимчик, не глядя, протянул ей открытую бутылку портвейна. Девица запрокинула
голову и жадно забулькала. Снаружи возник покупатель и попросил две пачки "Кэмела".
Первый покупатель за полчаса. Это была еще одна из маленьких тайн рынка, неразгаданная
Иваном.
Откуда бралась прибыль в "комках" при таком спросе?
Девица, утерев рот ладошкой, капризно протянула:
- Где же моя юбка? Эй, кобели! Куда дели юбку?
Дема деловито поинтересовался у однокашника:
- Не хочешь с утра разговеться? Очень полезно для здоровья.
- Черт поганый! - завопила девица. - Ты чего за меня распоряжаешься?! Ты что, меня
купил?
Рувимчик сказал примирительно:
- Не надо шуметь, Ниночка. Люди мимо ходят, чего подумают. Мы же тебе дали
пятьдесят штук, разве мало?
- За пятьдесят штук, - злобно прошипела Ниночка, - кобылу трахай в своем
Мелитополе, чурка вонючая! А я...
Досказать не успела, потому что Рувимчик с короткого взмаха вмазал ей ребром ладони
по губам. Иван отставил пиво и со словами: "Как-то у вас душно, братцы!" выскользнул из
палатки. Не успел прикурить, следом вылетела Ниночка с юбкой в руке и с окровавленным
ртом. Иван загородил ее от прохожих, пока она одевалась, и дал платок, чтобы вытерла
кровь. Пошли рядом по набережной. Девушка то и дело спотыкалась и хватала Ивана за
локоть.
- Тебя как зовут?
- Иван.
- Слушай, давай выпьем где-нибудь, а то меня всю трясет.
По пути как раз попался шалманчик, в котором подавали горячие сосиски, а также пиво
и коньяк. Столики на открытом воздухе.
- Учти, я угощаю, - предупредила Нина.
- Да мне ничего не надо. Посижу с тобой просто так.
Он донес до столика коньяк, пиво и сосиски. Кроме них, клиентов не было.
После коньяка Нина действительно немного успокоилась, а то ее колотило как в
лихорадке. Лицо у нее было нежное, симпатичное, с задорным прищуром, но чересчур
озабоченное. Обыкновенно Иван сторонился припадочных девах, сшивающихся в "комках".
- Какие ублюдки, да?! - сказала Нина. - Ты тоже с ними заодно?
- Я сам по себе.
- Знаешь, почему я к тебе потянулась?
- Почему?
- У тебя глаза хорошие. Ты не такая свинья, как они. Можешь отомстить за меня?
- Как это?
- Поклянись, что отомстишь!
- Клянусь, - сказал Иван. На набережную свежо тянуло ветерком от Москвы-реки, и
солнышко проглядывало сверху как-то по-особенному ласково.
Нина объяснила, что ему необходимо сделать. Он должен подстеречь Рувимчика
поздно вечером возле его дома, в удобном месте, которое она заранее покажет.
Рувимчик возвращается домой всегда точно в половине первого, потому что у него в
квартире живет какая-то приезжая телка, которая сечет его по минутам. Рувимчик никого не
боится, кроме своей телки. Иван должен его подстеречь и по-тихому замочить.
- Согласен? - настороженно спросила Нина, пронзая насквозь бедовым пьяным
взглядом.
- Конечно, согласен. Только не пойму, за что ты на него так взъелась? Неужто из-за
одной оплеухи?
- Не только из-за этого. Он, гнида поганая, обращается со мной, как со скотиной, а
обещал... Он мне про эту телку ничего не говорил, так пел, так пел!
Я уши и развесила. Стала бы я с ним по всем углам шарашиться, с трихомонозой
вонючей. Он знаешь сколько бабок имеет на своей "травке"? Но на мне он осекся.
Я не подстилка.
- Он что, обещал жениться?
- Пошел он со своей женитьбой! Обещал квартиру снять - раз. Шубу купить - два. А
оказалось, я для него тряпка половая, чтобы ноги вытирать. Но у меня своя гордость есть,
как ты думаешь?
- Так это сразу видно, - признал Иван. - Но все-таки, может, не стоит так уж сгоряча
мочить? Может, изувечить для начала. Вдруг он одумается?
- Я тебе нравлюсь?
- Еще бы.
- Не врешь?
- Да нет, ты красивая женщина.
- Ну вот, - сказала она удовлетворенно. - Сделаешь, и я вся твоя. В любом месте,
сколько хочешь раз.
- Заманчиво, - задумался Иван. Нина допила коньяк, а он отхлебнул пива. Некоторое
время они молча, будто в сонной одури, любовались белым катером, который выгребал на
середину реки, обвешанный рекламными плакатами. Отсюда, издалека, можно было
разобрать только один: "У МММ - нет проблем".
- Ладно, - сказал Иван. - Поехали, провожу домой, а вечером позвоню.
Нина уткнулась носом в пустой стакан и вдруг разрыдалась.
- Ты чего?
Оказалось, ей некуда идти. Из квартиры ее не далее как сегодня утром вышвырнул
пьяный безумный отец, вдруг взбесившийся якобы оттого, что она не ночевала дома. Но это
была просто придирка, повод. На самом деле он терроризировал и ее и мать из-за того, что на
своем говенном заводе зарабатывал двести тысяч в месяц и еле сводил концы с концами,
тогда как у них с матушкой иногда водились крупные бабки. По своей "совковой"
психологии вот именно этого он не мог им простить. Из ее слезного бормотания Иван понял
только одно: после того как разделается с Рувимчиком, ему неминуемо предстояло мочить и
батюшку-тирана.
- Чего же ты такая свирепая, Нин, - осудил ее Иван. - Только один у тебя приговор:
мочить и мочить.
Да так мы с тобой пол-Москвы перемочим.
- Купи еще коньяку. У тебя деньги есть?
Пока ходил к окошечку раздачи, обдумал создавшееся щекотливое положение. Бросить
пьяную потаскушку посреди Москвы было как-то не по-мужски, вроде она ему как бы и
доверилась; а куда ее деть? Разве что отбуксовать домой и дать ей часика три соснуть, но
перед матерью неловко. Хотя все же он склонялся к тому, что придется отбуксовать.
После очередной дозы Нину потянуло на откровения. Но сначала она попыталась
причесаться и подкрасить губы и одарила Ивана сокровенным многообещающим взглядом.
- Меня, если хочешь знать, два раза в кино приглашали сниматься. Не веришь?
Настоящий режиссер, без туфты, не хочу называть фамилию, тебе плохо станет.
- Это неудивительно. Такие девушки на дороге не валяются.
- Ты дурачок, внешность не главное. Главное - талант. Хочешь, стихи почитаю?
- Конечно, хочу!
Нина еще раз попробовала привести в порядок волосы, отчего прическа ее стала
похожа на копнушку сена, поваленную набок, и заунывным голосом, но очень громко, с
отчаянной жестикуляцией и немыслимыми ударениями провыла два четверостишия
Евтушенко.
Впечатление было настолько сильным, что несколько прохожих, пригнув головы, как
при бомбежке, перебежали набережную на другую сторону, а из палатки выглянул
испуганный продавец.
- Ну как? - спросила Нина самодовольно.
- Гениально! - искренне восхитился Иван. - Куда там старухе Тереховой.
- Хочешь спою?
- Не надо. Пойдем ко мне, познакомлю тебя с матушкой. Ей споешь.
- Ты хочешь познакомить меня со своей мамой?
- Ну а чего тянуть.
- Ваня, ты что же, влюбился в меня?
- Есть маленько, - скромно признался Иван.
Ася всех гостей принимала одинаково - с христианским смирением. Ее не слишком
смутило, что девушка пьяна и с разбитым ртом. Она сводила ее в ванную и переодела в свой
халат, а потом предложила молодым людям пообедать, но сын сказал, что Ниночке прежде
всего следует выспаться, потому что она с ночной смены. Нина прошептала уже в полусне:
- Ты разве не ляжешь со мной?
- Пока нет. Для меня это слишком серьезно.
Ася приступила к сыну с расспросами: кто она да что она?
- Сиротка, мамочка. Несчастное дитя красивой рыночной мечты. Мне никто не звонил?
- Да от кого ты все ждешь звонка?
Иван редко посвящал мать в свои проблемы и часто водил ее за нос для ее же
спокойствия. Она хоть и обложилась религиозными справочниками и молитвенниками, но от
любого шороха вздрагивала. Башлыков сказал ему: жди! - и он ждал уже вторую неделю.
Матери врал, что устраивается на работу. Ему действительно надоело болтаться без дела. Но
что он мог придумать? Разве что приткнуться в какой-нибудь институт. Это было теперь
легко: отстегивай сумму - и учись на здоровье. Филипп Филиппович предлагал обосноваться
в университете на мехмате. Он говорил: все пройдет, а точные науки пребудут вовеки. В
ответ Иван резонно напоминал, что точно так же патриоты думали о России. И где она
теперь?
- Это твоя сиротка? - спросила мать. - Она что же, надолго у нас поселится?
- Что ты, мамочка! - Иван со скукой поедал котлеты. - Поспит пару часиков и снова на
панель.
- Какой ты бываешь жестокий... А родители ее что же? Умерли?
- Да нет, вроде живы.
- Как же она может быть сироткой при живых-то родителях?
- Выгнали ее.
- За что?
- За проституцию, я полагаю. Вдобавок наркоманка.
- Бедная девочка... Такая еще молодая...
В эту минуту раздался долгожданный звонок Башлыкова. Со странным томлением
Иван вслушивался в его напористый голос.
- Можешь сейчас подъехать ко мне?
- Да, конечно, - сказал Иван.
Через полчаса добрался до Лесопарковой и поднялся в лифте на шестой этаж
обыкновенного жилого дома.
Дверь открыл Григорий Донатович и провел его в комнату. Подозрительно спросил:
- Пьешь, что ли? Почему пивом воняет?
- Нет, не пью.
- Если пьешь, разговора не будет.
- Я же сказал, не пью.
Башлыков усадил его на стул, сам сел напротив. Глядел строго, будто обнюхивал. Глаза
сухие, пристальные.
- Помнишь, кем был твой отец?
- Кем же?
- Он был мужественным человеком. Богатырем.
- Возможно Но у меня два отца, - усмехнулся Иван, чувствуя непонятную ломоту в
суставах.
- Что сам умеешь делать? Чему-то ты ведь научился за восемнадцать лет?
- Думать научился.
- Это немало. И что же надумал?
- Вот к вам прийти.
Ивана не смущал чудной допрос, хотя он был не совсем в своей тарелке. Получалось,
что этот сероглазый, лысоватый мужик с первой минуты знакомства как бы имел право
распоряжаться его судьбой, и, кроме прямого разговора, между ними шел какой-то тайный
головокружительный сговор.
Башлыков хлопнул в ладоши, и с кухни явилась статная молодая женщина с подносом
в руках. На подносе кофейник и чашки.
Хозяин их познакомил:
- Моя маруха, Людмила Васильевна. А это Ваня Полищук. На работу его беру с
испытательным сроком.
Женщина, пока разливала кофе, два раза крепко прижалась к нему бедром. Башлыков
это видел.
- Девушка у тебя есть, Вань? - спросил он.
...Поділитися у соцмережах
