Жанр: Триллер
Московский душегуб
...и высоко ценит вашу дружбу...
- Но он болен, ему нельзя волноваться.
Кутуй-бек церемонно поцеловал ей руку, жадными очами охватив всю целиком.
- Зачем нервничать, дорогая?! Я привез ему добрые вести.
При виде Кутуй-бека Алеша самостоятельно поднялся из кресла и протянул навстречу
обе руки:
- Кутуюшка, брат! Видишь, я уже без костыликов!
Горец заключил его в объятия, похлопал по спине, отстранился и заглянул в глаза.
- Щекотно, бек! - захихикал Алеша.
Кутуй-бек уселся в кресло напротив, Ваня-ключник подкатил столик с угощением -
вино, фрукты, шоколад. Настя опустилась на стул рядом с Алешиным креслом, Вдовкин
устроился в углу со своей суверенной бутылкой массандровского портвейна, - Рад видеть
тебя в добром здравии, брат! - торжественно начал гость. - Теперь оторву язык сплетникам.
Алеша прыснул в кулачок, но тут же нахмурился:
- Не надо, брат. Это ведь очень больно, когда отрывают язык.
Настя поспешила разлить по рюмкам коньяк, одну подала Алеше, который с
удовольствием ее понюхал и, дернув рукой, расплескал на колени.
- Мне врач разрешил, разрешил, - доверительно сообщил он гостю, - Правда, Настя?
- Да, милый, конечно. Выпей немного ради праздника.
Кутуй-бек переводил горящий взгляд с Алеши на его жену. Произнес не по-восточному
короткий тост:
- Чтобы в этом доме не умирала любовь. За тебя, брат!
- За тебя, Кутуй-бек!
Гость обернулся к Вдовкину:
- И за тебя, Евгений Петрович! Все знают о твоих заслугах.
- За тебя, генацвале! - отозвался из угла Вдовкин, поднимая бутылку. Он взял за
обыкновение после четырех часов пить исключительно из горлышка.
На Алешу глоток коньяка подействовал мгновенно: он беспокойно завертелся на
кресле, счастливо улыбаясь, и видно было, что готов выкинуть какой-то номер.
Настя нежно погладила его руку:
- Хочешь яблоко, милый?
- Хочу!
Настя потянулась к столику, но Алеша ее опередил:
- Подожди, Настенька, ну подожди немного! Сейчас покажу фокус. Кутуйчик не знает.
Меня Ваня научил. Смотри, Кутуй-бек!
Он протянул открытые ладони, на одной лежал желтый полтинник. Потом сжал кулаки,
спихнув денежку в рукав. Открыл ладони, сунув их Кутую под нос.
- Смотри, смотри! - завопил в полном восторге. - Видишь, нету монетки! А-а?! Где
она, где?!
Вдовкин в углу обреченно вздохнул.
- Хороший фокус, - сказал Кутуй-бек, - и я рад, что ты его мне показал... Но теперь
поговорим о делах, если ты не очень устал.
Алеша хитро сощурился:
- Хочешь, объясню тебе фокус? Это очень просто.
Ты тоже сможешь показывать, когда немного потренируешься. У Вдовкина, правда, не
получается, но у него терпения не хватает.
- Потом, брат, - отмахнулся Кутуй-бек с понимающей улыбкой. - У нас будет время
дня фокусов, когда решим, как поступить с Грумом.
- Надо позвать Ваню-ключника. У него получается даже с большим железным рублем.
- Позовем и Ваню, в чем проблема. - Не было заметно, чтобы Кутуй-бек нервничал,
напротив, он был странно внимателен. - Но сперва о Груме. Он предлагает хорошие условия.
Давай будем откровенны. Ты веришь ему?
- Маленький, круглый и потный, - хихикнул Алеша. - Похожий на черепашку ниндзя.
- Он коварен, как паук, - темной яростью полыхнул взгляд бека, и Алеша испуганно
прижался к Насте.
- Как паук? - повторил он, завороженный. - Это плохо. Я не знал, - вдруг лицо его
озарилось пророческой догадкой. - Нечего бояться, бек! Миша Губин на дворе. Он его сюда
не пустит.
Кутуй-бек скользнул косым оком по замершей Насте, подмигнул ей:
- Я тебя понял, брат... В Таджикистане нарывается на неприятность Рустам-бай. Он
твой старый должник.
Отдай его мне.
- Бери! - Алеша обрадовался, что может оказать гостю услугу, слова из него
посыпались, как пули из автомата, - Все бери, Кутуй! Все мое - твое. Хочешь дом, хочешь
деньги, хочешь - Настю. Поедешь к беку, Настенька? Смотри какой красивый, усатый. За
меня не волнуйся, за мной Ваня-ключник приглядит! Да я уже сам все могу делать. Георгий
Степанович обещал, на праздники плясать будем. Только не помню - на какие. На какие
праздники, Настенька? Помнишь доктор обещал?
- На Рождество, милый!
- Вот! - Алеша гордо поднял палец. - На Рождество!
В углу Вдовкин забулькал остатками портвейна. Растроганный Кутуй-бек заметил:
- За тебя, Алеша, пьем! За твою щедрость, за твое великое сердце.
Но выпить вторую рюмку Алеша не успел: слишком большое напряжение его
надломило. Жалобно захлюпал носом, прикрыл веки - и мгновенно тихонько засопел,
задремывая, как засыпают малые дети посреди шумной, веселой игры, падая на руки матери.
- Не буди джигита, Настя, не надо, - с неожиданной лаской в голосе пробормотал
Кутуй-бек. Поднялся и деликатно, мягко ступая по половицам, покинул гостиную.
В соседней комнате ждал Губин. Поднялся навстречу, настороженный, быстрый:
- Что скажешь, бек?
- Все врали, шакалы, здоров Алеша, век проживет!
Губин заподозрил, что глумится горец: уж больно рожа паскудная.
- О деле поговорили?
- О всем поговорили. Алеша верный кунак. Ты тоже добрый кунак, Губа! Приезжай на
Кавказ с Алешей, ой, гулять будем! Ты еще Кавказ не видел, сам тебе покажу.
- Обязательно приедем.
Кутуй-бек шутливо ткнул его перстом в живот: никогда Губин не видел сурового,
вспыльчивого горца в таком игривом настроении. Подумал в недоумении:
"Успел накуриться, что ли?"
Проводил гостя до машины. Кутуй-бек обнял его на прощание, доверительно шепнул:
- Береги Алешу, брат. Ему цены нет.
Кавалькада рванула с места, врубив сирены и мигалки, ошарашив мирный поселок
праздничным всхлипом.
Губин вернулся в дом. Вдовкин и Настя сидели в гостиной, вид у них был
остолбенелый.
- Ну что? - спросила Настя. - Уехал?
- Бек тоже чокнулся, - лаконично ответил Губин. - Вы ему что-то в коньяк подсыпали?
Настя грустно призналась:
- Алеша ему дом подарил - и меня в придачу.
- А-а... То-то он такой довольный умчался. Алеша спит?
- Не знаю, - сказала Настя. - Я вообще ничего про него теперь не знаю. Как помочь
ему, ребята?
- Ему не поможешь, - заметил Губин. - Как бы он сам нам всем скоро не помог.
Вдовкину эта мысль понравилась.
- Тонко замечено, - одобрил он. - Гляди-ка, как на одном человеке свет клином
сошелся. Уму непостижимо.
- Да, - согласился Губин. - Он был воином, без него, как без счета в Сбербанке.
Настя вспыхнула от мгновенного гнева:
- Он не был, он - есть.
Так до сумерек просидели, словно в блаженном забытьи. Потом на кухне истошно
загомонила деревенская девка Галина, а это значило, что вместе с Ванейключником они
приступили к приготовлению ужина...
ЭПИЛОГ
Подполковник Веня Суржиков отдыхал за кладбищенской оградкой, возле могилы
единственного близкого человека - матушки-покоенки. В будний день на Щукинском
погосте было пустынно. Да и мелкий дождик накрапывал с утра. Суржиков надвинул на
брови брезентовый капюшон, замечтался слегка. День поминовения свят. На дощатом
столике перед ним стояла почти допитая бутылка водки, две стопки, лежали два зеленых
яблока и надкусанный плавленый сырок. Горбушка черного хлеба размокла и превратилась в
комок глины. Суржиков думал о том, как хорошо ему жилось с матушкой, пока она была в
здравии. Она заботилась о нем, обихаживала, готовила вкусную домашнюю еду, и никогда
между ними не случалось недомолвок и ссор. С ее уходом он никогда и ни к кому уже не
испытал той глубокой сердечной привязанности, которая одна дает человеческому
существованию незатейливый, но надежный смысл. В последнее время Суржиков частенько
задумывался, почему так получилось, что ни к одной из женщин, которые перебывали в его
неутомимых лапах, он так и не проникся не то чтобы любовью, а хотя бы теплой, ровной
приязнью, позволяющей мужчине чувствовать себя в безопасности и покое. Бывали
красавицы, простушки, немудреные городские дурочки, заботливые хлопотуньи, похотливые
сучки - но во всех одинаково, словно дьявол подчернял ему зрение, он без натуги различал
за всеми обольстительными ужимками одномерную порочную сущность и отчетливо
проблескивающие ядовитые клыки. Он брал их без разбору, грубо и мощно, но всегда после
очередного знакомства и неизбежной случки на губах оставался легкий тошнотворный
привкус гнилого плода. Вероятно, какой-то изъян был в нем самом, в его вечно
настороженной, воинственной натуре, подлый изъян, но что теперь с ним поделаешь.
На четвертом десятке, вступив в таинственную пору созерцательного бытования,
Суржиков уже не чаял встретить женщину, подругу, с которой захотелось бы ему повязаться
навеки, завести семью и детей. Это было, конечно, обидно, но не смертельно.
"Вроде все у меня есть, - пожаловался он матушке, - а все же чего-то ты, видно, мне
недодала. Честно сказать, обретаюсь в потемках, как суслик, и не вижу, где свет".
Потянулся он к недопитой бутылке и в это мгновение краем глаза заметил, как от
соседних кустов как-то чересчур стремительно отделилась гибкая мужская фигура и замерла
сбоку. Суржиков спокойно долил стопку, опрокинул, поморщась, и только после этого
поднял глаза. Перед ним с невеселой гримасой на худом лице стоял Миша Губин.
- А-а, - произнес Суржиков безразличным тоном, - это ты?
- Угу, - кивнул Губин. - Извини, что побеспокоил в таком месте, но накопилась
парочка вопросов.
Суржиков уже смекнул, что Губин подловил его классно. В таком положении у него
нет ни единого шанса на спасение, даже если Губин пришел один, а это вряд ли. Суржиков
был безоружен (никогда не брал пистолет на свидание с матушкой), полупьян, в неудобном
дождевике и на низенькой скамеечке над могилкой сидел, как на корточках. Утешало лишь
то, что концы отдавать, видно, придется рядом с матушкой.
- Подними-ка ручонки, заведи за голову, - сказал Губин. Суржиков выполнил
приказание и почувствовал, как сноровистые руки обшмонали его сверху донизу.
- Будешь мочить? - спросил утвердительно.
Губин переместился за оградкой так, чтобы им было удобнее глядеть друг на друга. Он
был в спортивной куртке, в джинсах, в десантных ботинках, с непокрытой головой, с
мокрыми волосами, свесившимися на лоб.
Ориентировка на него была такая: один из самых опасных и лютых бандитов в Москве.
При задержании чрезвычайно опасен. И это, вероятно, судя по его послужному списку, было
мягко сказано.
- Что ты сделал с Француженкой? - поинтересовался Губин.
- Я ее пристрелил. Она же была маньячкой.
- И что дальше?
- Как это - что дальше?
- Ты ее пристрелил - и куда дел?
- А-а... Отвез в управление. Оформил протокол. Все по закону. У тебя своя работа, у
меня - своя. Что тебя смущает?
- Где ее похоронили?
- Обычно в таких случаях труп сжигают. Разумеется, с соблюдением всех
формальностей.
- У нее что же, не было никаких родственников?
- Покурить можно?
- Кури.
Суржиков достал из плаща портсигар, с наслаждением затянулся "Явой". Незаметно
проверил упор правой ноги. Но это ему только показалось, что незаметно.
- Не делай глупостей, подполковник, - предупредил Губин. - Хотел бы я тебя убить,
зачем бы мы тут сидели?
- Почему же не убил?
- А ты меня?
- Сначала собирался, - признался Суржиков. - Потом решил, вроде мы в расчете.
- Не совсем, - сказал Губин. - Эту женщину я любил.
- Вот оно как, - удивился Суржиков. - Что ж, бывает.
Дождик припустил погуще, но им обоим было не до этого.
- Ты насчет родственников не ответил.
- Какие родственники, Губин? Зачем? Кто сейчас будет с этим возиться... Но весточку
от нее могу тебе передать.
У Губина странно дернулось лицо.
- Передай, будь добр.
- Она сама просила. Погоди, вспомню. Вот она как сказала. Передай Мише, что я могла
тебя убить, но не убила. Да, именно так. Она сказала: он поймет.
- Она в самом деле могла?
Суржиков помедлил с ответом. Похоже, этот парень действительно настроен
миролюбиво. Что само по себе подозрительно. Каждое неосторожное слово сейчас грозило
обернуться пулей в лоб.
- Да, могла, - сказал он со вздохом. - Но не захотела. Может, смалодушничала. Не
знаю.
- Какая же она после этого маньячка?
- Вот про это она, наверное, и хотела, чтобы ты знал.
Губин пялился на него бессмысленным, ненавидящим взглядом, потом отвернулся на
миг. Будто кто-то его окликнул за оградой. Для Суржикова этого хватило, чтобы резко
кувырнуться вперед, но бросок вышел глупым. Лбом он точно нарвался на упругий
десантный ботинок Губина, и забавно было, что оказался в том же виде, в каком был, на
корточках, но с оранжевыми звездами в глазах. Тупо крутнул башкой, стряхивая одурь.
- Мать бы постыдился, - брезгливо укорил Губин. - Что же вы никак не угомонитесь,
паскуды?!
- А ты сам, ты-то сам не паскуда, да?! - разбитыми губами прошамкал Суржиков. -
Чистенький, что ли?
- И сам я такой же, - горько согласился Губин. - Прощай, вояка! В другой раз
попадешься, не помилую.
Исчез в мареве дождя, как смутное видение.
Суржиков обтер рукавом плаща одеревеневшую рожу.
- Видишь как, мама! - посетовал шутливо. - То я все бил, а то самому попало. Да
больно-то как! Не горюй, мама, живой еще покамест твой Венечка. А подохну, скорее
свидимся.
В сновидении пришел к нему отец, Петр Харитонович. Он был в полном полковничьем
параде, с чистым лицом, неулыбчивый, строгий. "Лежишь? - спросил издевательски. - А
лежать некогда. Наших бьют!"
Видение было реальным, как все видения в северных широтах. Отца можно было
потрогать, обнять - от его кожи тянуло теплом. "Кого это - наших?" - удивился Алеша.
Елизар Суренович поманил его издали - в руках у него что-то пестрое, колеблющееся
на ветру: то ли одеяло, то ли крылья. Алеше не терпелось взлететь и окинуть взглядом
заиндевелую планету. Острое, знобящее чувство. Сердце таяло в предвкушении. Солнце
желтым краем лизнуло облака. Рванулся было Алеша, но Петр Харитонович уцепил его за
плечо. "Не набегался еще, сучонок, да?!" Прежде не было в его голосе столько силы и
власти. Алеша виновато пробормотал: "Я болен, папа! Отпусти меня!" Петр Харитонович
гулко хохотнул.
"Ты здоров, сын! Протри глаза, симулянт!"
В тот же миг Алеша осознал, что впрямь здоров и промежуток болезни иссяк. Переход
из видения в явь совершился без всяких усилий. Он открыв глаза и увидел ночь в окне.
Повел плечами, уперся пятками в спинку кровати и сел. Тусклый лунный блик высветил
Настино лицо. Оно было таким же, как с вечера, как всегда - прекрасным. Горечь
неслыханной потери смутила Алешин ум. Запутанная страница жизни перелистнулась с
тихим шорохом. Больше не будет видений и встреч. Прощай, отец, прощай, Елизар
Суренович, прощайте все, кто остался в прошлом.
Алеша склонился, легонько дунул в Настино ухо:
- Эй, детка, проснись.
- Я не сплю, - ответила Настя. - Я жду.
- Я придумал имя для сына.
- Какое?
- Федор. Федор Алексеевич - разве плохо?
- А если будет девочка?
Алеша бережно положил ей руку на живот.
- Откуда взяться девочке? Пусть родится солдат.
- Как себя чувствуешь, милый?
- Как с похмелья.
Как с горы, соскользнул пальцами с круглого живота ближе к скучающему, ждущему
лону, и это была его прежняя ласка, решительная, неотвратимая.
- Ты с ума сошел? - выдохнула Настя.
- У меня его никогда и не было.
Испуганным взором Настя потянулась к окну: до рассвета еще далеко. Да и незачем его
торопить. Алеша был злодей, но он был ее мужем и он вернулся к ней.
1995 год
Поділитися у соцмережах
