Жанр: Сказка
Рассказы
... - настоящая дриада, только немного
престарелая и одетая по моде 15 века, а так всем дриадам дриада, в
огромном венке из асфоделей, маргариток и каких-то уж вовсе неведомых
цветов объедала куст спелой малины в компании с Себастьяном
Тарасовичем. Неподалеку от них Фофаня мастерил удочку из орешника.
В тени огромного дуба неистовствовал оркестр - три феи со
скрипками; сурок-тромбонист, изо всех сил дувший толстые щечки; фавн
со свирелью, бэньши-волынщик и барабанщик-гном.
В нескольких шагах от ошеломленных Димыча и Тэтэ стояла
колыбель, сплетенная из плюща, дубовых листьев и цветущего
папоротника. В ней упоенно агукал Тошка, завороженный волшебным
зрелищем: перед ним в воздухе порхали крохотные нарядные человечки в
золотых коронах и со стрекозиными крыльями...
Вечный город
Каждое утро я встречаю эту милую даму, когда выныриваю из
перехода на Крещатике. Я иду в гастроном на Николаевской, она - в
обратном направлении. Она всегда ходит в гастроном на Николаевской на
час раньше, чем я. Зато я к этому времени успеваю побывать и в 7\9 и в
3\5. Названия киевских улиц меняются так часто, что последнее время
многие вообще названиями не пользуются. Есть гораздо более точные
ориентиры; слова-ключи, как для шифра. Обменялся парой фраз на таком
языке, и моментально принят в дружную и сплоченную компанию киевлян.
Правда, с каждым годом нас становится все меньше и меньше, но ведь
кто-то же должен прийти нам на смену.
- Доброе утро, - расцветаю я самой приветливой своей улыбкой. Я
искренне рада видеть эту даму, хотя не знаю, как ее зовут. Мы
встречаемся на этом самом месте тридцать первый год подряд. Тогда, в
шестидесятых, она была еще сравнительно молода, хотя уже не первой, а
скорее третьей молодостью, полная, яркая брюнетка. А я ковыляла,
судорожно цепляясь за бабушкин палец.
- Доброе утро, - говорила бабушка, улыбаясь.
- Доброе утро, - откликалась брюнетка с красной клеенчатой сумкой
и белой торбочкой в красные шарики. Помню, эти шарики меня тогда
поразили больше всего. - На Николаевской свежайшая рыба и крабы, а вот
молока нет.
Это ценная информация, и ритуал обмена ею отработан до мелочей
задолго до моего появления на свет.
- В 3\5 хороший сыр, а в 7\9 привезли соленое масло, - отвечает
бабушка мило.
Чтобы больше никого не интриговать: 3\5 - это гастроном в самом
конце парка Ватутина, а 7\9 - крохотный магазинчик напротив
одноименного памятника, на остановке 62 автобуса, высоко ценимый
завсегдатаями за кофе и шницели, которые можно было наскоро проглотить
до начала симфонического концерта.
Мы расходимся в разные стороны. До завтрашнего утра.
Бабушки давно уже нет, и за тридцать лет брюнетка стала седой и
морщинистой; но торбочка у нее все та же. Я, кажется, слегка подросла,
а на Николаевской больше не бывает свежих крабов, наваленных влажными
розоватыми грудами на белом подносе, с которого на каменный пол тихо
капает вода. Можно ли это считать переменами, если я сегодня, как
тридцать лет назад моя бабушка, рапортую о наличии молока у "Трех
мушкетеров"?
Они были продавцами в молочном магазине на Михайловской, трое
веселых, приветливых мужчин. Как-то само собой их стали называть "Три
мушкетера". Когда это было? Неважно...
Красная сумка и белая, в шарики, торбочка, удаляются,
покачиваясь, а я попадаю в объятия следующего персонажа из сказок
моего детства. Он снимает шляпу и раскланивается:
- Нас огорчили этой постановкой "Набукко", - доверительно
сообщает он. - Но я не отчаиваюсь. Все впереди - рывок, взлет,
парение. После войны тоже казалось хуже, чем до; после революции... -
он не договаривает.
- А я в филармонии вчера получила море удовольствия.
- Рад, - улыбается он.
Когда-то давно они с бабушкой так же говорили о Симеонове,
Рахлине, Шебалтиной. Похоже, ему больше ста лет. Но свою высохшую, как
у кузнечика, голову он еще носит высоко. Выцветшие, слезящиеся глаза
не кажутся старыми. А, может, это я себя обманываю.
Город меняется, обустраивается, хорошеет, дурнеет, как всякое
живое существо, которое физически не в состоянии вынести застой. Любые
перемены всегда необходимы. Рост - это тоже своего рода перемена. А
вот люди верны себе и своим привычкам; и они поддерживают состояние
вечности и незыблемости. Недавно выяснила, что у Даля в его словаре не
упоминается "вечность". Интересно, бывал ли он в Киеве?
У "Русской драмы" стоят все те же заядлые театралы. По моим
наблюдениям они выросли на тридцать лет, но ничуть не изменились,
постарели, разве что. По Крещатику широко шагает все тот же художник
со своим этюдником под мышкой. Я с закрытыми глазами скажу вам, куда
он идет: в Мариинский парк, писать пейзажи. Маслом. Восхитительные.
На музее украинского искусства все так же щерятся громадные,
наверное, пещерные львы. И так же, как и раньше, их моют теплой водой
с мылом раз в несколько месяцев.
Над Софией сияет квадрат совершенно особенного неба - голубого, в
яркие сиренеые, лиловые, розовые и золотые разводы. Когда
татаро-монголы шли на приступ через замерзшее Козье болотце, этот
квадрат должен был быть таким же. Он не меняется никогда. И вот уже
четыре поколения моей семьи, включая и меня, утверждают эту истину.
Воркуют голуби, вечные, как мир; хлопотливые, назойливые и
невероятно смешные. Киев непредставим без зелени, голубей, куска
чистого неба над Софией и старых киевлян.
Старые киевляне верны себе. Стуча палочками, тяжело дыша, они
карабкаются по ступенькам, ведущим в парк от Садовой, держа в руках
большие листы плотной, желтоватой оберточной бумаги, которую принято
стелить на скамейки. Им под ноги выкатывются каштаны в лопнувших
шкурках, улыбающиеся ослепительной глянцево-коричневой улыбкой. Все те
же каштаны...
Я сажусь в 62, который, пыхтя и сопя, везет меня в гору. Улицу
называют то Александровской, то Кирова, то Грушевского, но гора стоит
на месте, и ее трудно преодолеть. Когда я запрыгиваю на подножку через
задние двери, со мной раскланивается когда-то молодой человек с
коричневым, пузатым портфелем на двух ослепительных замочках. Портфель
давно уже потрепался и кожа местами потускнела, а местами обшарпалась,
но замочки сияют, как новенькие. Он здоровался сначала с бабушкой,
потом с мамой, а потом, по наследству, достался мне. Он всегда читает
фантастику; и, чтобы я не выворачивала шею, любезно показывает мне
обложку. Издалека - мы стоим через три-четыре человека, которым
выходить у Арсенала. Мне придется их выпустить.
Чаще всего, книга мне знакома, и я поднимаю вверх большой палец.
У него на самом деле хороший вкус; или похожий на мой, что одно и то
же. Когда же я вместо пальца поднимаю брови, что означает мою
непроходимую тупость, тогда о содержании книги сообщает он - тем же
незамысловатым жестом. А после еще раз дает прочесть автора и
название. Две милые старушки и молодой человек, которые всегда садятся
на Арсенале, отклоняются в стороны, чтобы нам не мешать. Через два дня
я читаю эту же книгу. А он цветет.
У окна сидит молодой человек в темных очках. Он специально ездит
на конечную, чтобы иметь возможность сесть под окном. Я смотрю на него
приветливо, но он меня редко замечает. Мне кажется, не замечает вообще.
У училища связи входит в заметно опустевший автобус счастливый
обладатель сенбернара. Сенбернар на моих глазах прошел все стадии от
пузатого, лопоухого щенка на разъезжающихся лапах до громадной
ухоженной собаки. Хозяин раскланивается сразу со всем автобусом, и
добрая половина отвечает ему приветствиями. Все взволнованны:
оказывается, пес недавно схватил простуду и пару дней отчаянно чихал.
Автобус проезжает мимо пары, чинно шагающей в "Овощной". Она была
красавицей лет этак сорок тому, красавицей осталась и по сей день. Они
все так же трогательно влюблены, хотя супруг несколько лет, как ослеп,
и больше не смотрит на нее обожающим взглядом. Но все же они вместе, и
я искренне надеюсь, что все у них хорошо...
Вчера, выходя из перехода, я снова встретилась взглядом с
шествующей навстречу красной клеенчатой сумкой и торбочкой в шарики.
Но когда подняла глаза, чтобы поздороваться, то не увидела знакомого
лица. К прекрасно известным мне сумкам прочно прицепилась какая-то
неизвестная мне женщина. Правда, она чем-то смутно напоминала мою
милую даму - такая же полная, седоватая... Я не знаю, что сказать, мы
не знакомы, а сердце как-то отчаянно сжимается, предчувствуя дурное.
Женщина внимательно смотрит на меня, и тут я обнаруживаю, что мы стоим
на течении: мимо нас в обе стороны бегут люди, и только мы застыли во
времени и смотрим друг на друга.
- Мама умерла вчера вечером, - наконец говорит она.
И только тут я замечаю, что глаза ее сплошь покрыты сеточкой
красных сосудиков: она плакала много и долго. Наверное, я тоже плачу.
- Просила передавать Вам привет, прдеставляете? Вспоминала...
- Спасибо.
Больше мне сказать нечего, потому что сухое "соболезную" не имеет
никакого отношения, к тому что происходит здесь и сейчас. Внезапно она
улыбается сквозь слезы и говорит:
- Столько хлопот, столько мороки. Зять с дочерью поехали
документы оформлять, а мне оставили внуков. У "Трех мушкетеров" молоко
есть? Не видели? Надо же их чем-то кормить.
- Свежий кефир. Жирный и хороший. Рекомендую.
Давно мир не наблюдал более странного зрелища. Люди плачут,
говоря о кефире.
- А крабов нет, - шепчет она.
- Даст Бог, еще будут, - говорю я...
Интересно, бывал ли Даль в Киеве? Наверное, нет. Потому что вот
же она, вечность, примостилась на краю тротуара, слушая наш разговор.
Монологики
Меня тошнит над унитазом, и я поневоле гляжусь в его блестящее
нутро. Отмытый, черт.
Душу выворачивает наизнанку, но это-то и хорошо; хочется вместе с
тошнотой выплюнуть и себя самое. Может, тогда жизнь наконец станет
человеческой. Выплюнуть и забыть.
У сердца примостился какой-то маньяк-садист и пилит, пилит, пилит
его тупым ножом. В грудной клетке кто-то уже выгрыз порядочное
отверстие, и через него тянет сквозняк - холодный и неуютный.
Интересно, видал кто-нибудь уютный сквозняк? Между прочим, это самый
настоящий Новый год, без балды. Тридцать первое декабря на календаре.
Никогда не могу напиться, если захочу. Все помню и все понимаю,
как компьютер, с той только разницей, что из компьютера не
вываливаются внутренности на третьем стакане водки.
Слова смешиваются в голове в неудобоваримую кашу, лепятся в ком и
выскальзывают из памяти на крейсерской скорости, стремясь вернуться к
тому единственному Слову, с которого начиналось все. Или, которым все
заканчивалось.
Все когда-нибудь заканчивается, не замечали?
Водка оказалась теплой и жирной. Независимо от стоимости, пить ее
невозможно; а икра явственно пахла керосином. Эта гремучая смесь и
повергла меня в полное ошумление. Странно, как я это раньше пила?
Противно, что невозможность жить и дышать происходит из-за
отсутствия одного только человека. Целый мир вокруг - живи и радуйся;
забудь о плохом и помни о хорошем. Но память избирательно подсовывает
моменты, свидетельствующие в пользу ушедшего.
А зато... А зато... Что же - зато? Да! Зато вещи лежат на своих
местах и никто не разбрасывает их по всей квартире. Никто.
Правду говоря, в его пользу уже ничто свидетельствовать не может.
Бросил, бросил, бросил меня, подлец! Какой подлец! Господи! Неужели ты
не видишь, что теперь не жить и не дышать?! Уму непостижимо: взять и
оставить меня в одиночестве на совершенно пустой и обезлюдевшей
планете. Это на него так похоже. Боже, какой подлец...
Надо будет завтра сходить к нему - прибрать могилу.
Новый год все-таки.
Должен сразу и со всей откровенностью предупредить тебя, что
любить я не умею. Не обучен, не готов, вообще не знаю, как это.
Я и в детском саду ни разу не влюблялся; и в первых классах тоже
- даже в самых хорошеньких учительниц. И мимо одноклассниц совершенно
спокойно проходил. Равнодушно. На выпускном балу - как сейчас помню -
все разбрелись по темным уголкам и целовались взахлеб; а я остался в
одиночестве. Но самое главное, что меня это вовсе не угнетало.
Нет, женщины меня интересовали - я же нормальный. Но интересовали
как казус, как некий не изученный до конца феномен. И поэтому я уходил
с такой же легкостью, с какой появлялся в чьей-нибудь жизни. И потом,
я никогда не был готов к тому, чтобы это затянулось надолго. Не дай
Бог - на всю жизнь.
И еще. Есть такое понятие: брать на себя ответственность. Я
глубоко убежден, что брать ответственность на себя нужно осознанно и
добровольно, а не под давлением обстоятельств, которые как-то вдруг и
внезапно становятся безвыходными. Ненавижу безысходность. Чувство
долга - это великое чувство, я не спорю; но не имеет никакого
отношения к любви.
Я человек разума, а не чувств. И не могу под влиянием момента
круто менять свою судьбу. Я никогда и ни в ком не испытывал
потребности, пойми. Женщин воспринимал как легкий и непрочный сплав
естественной нежности и бездумной готовности принадлежать мужчине.
Меня никто не учил любить; я и сам этому не учился до сих пор.
Почему? Недавно задал себе этот вопрос, и вдруг подумал:
наверное, потому, что всю жизнь ждал именно тебя.
Вокруг темно, тихо. Только немного шумит в ушах.
Очень удобно.
Ничего не вижу и не осязаю, но мне не страшно. Это бывало уже
много раз; и начиналось всегда одинаково. Вот продолжалось и
заканчивалось... Иногда события развивались неожиданно; иногда
логично; случались и трагедии, и триумфы, но привыкнуть я так и не
смог. Единственное, что утешает, что и никто другой - тоже. Всякий
раз, как в первый и, что самое странное, как в последний.
Я нахожусь в воде. Покрыт ею полностью, и ею же дышу. Воспринимаю
это как единственную реальность, хотя прекрасно знаю, что там,
снаружи, все обстоит иначе. Мое имя, пол и возраст не имеют никакого
значения: за пределами этого убежища я буду их моментально лишен. Что
ждет меня впереди? Кем я стану на сей раз? Какая судьба мне уготована?
Насколько мне известно, всех эти вопросы волнуют до последнего
мгновения - как будто после мы об этом вспомним.
Немного страшно. Всякий раз немного страшно, хотя и не верится до
конца, что еще немного, и полностью забудешь самое себя. Разве так
бывает? Прежде я надеялся, что мне удастся сохранить в памяти хоть
что-то - осколки, обрывки, пусть бессвязные и бесполезные, но
свидетельствующие о том, что я есть. Что я бессмертен, что
продолжаюсь. Но именно это и запрещено: настрого; категорически.
Ну и шут с ним, с этим упрямым мной, которому суждено умереть при
рождении. Главное - в другом. Я поэт! Я поэт, я умею складывать слова;
я владею ими, я им хозяин. Это я хочу пронести через смерть и
рождение, через боль и беспамятство и через грядущую немоту. Я умею
складывать слова таким образом, что они приобретают новый,
дополнительный смысл. Это не просто важно; возможно, это единственная
значительная для меня вещь во всей Вселенной.
Ну же, малыш! Запоминай! Я поэт, я поэт, я знаю о человеческой
душе так много, что просто грешно заставлять меня забыть об этом.
У меня маленькое тельце, крохотные, слабенькие ручки и ножки;
непропорционально большая голова, почти лишенная волос. Сморщенное
страдальческое личико. Я даже не знаю, уродлив я или красив - точнее,
каким я стану - красивым или уродливым.
Скоро наступит миг, когда мне суждено будет появиться на свет из
материнской утробы. Этот свет ослепит и оглушит меня, сомнет и
раздавит. И в это мгновение мне суждено забыть все; эти минуты, тоже.
Впереди целая жизнь, и не только от меня зависит, какой она будет. Мне
всегда казалось, что это не совсем честно, но кто я такой, чтобы
рассуждать об устройстве мира? И потом, не это сейчас главное...
Ну же, малыш, запоминай! Ты поэт, ты умеешь обращаться со
словами!
В общем-то роман получился ничего себе. Стоящий.
Кто ж виноват, что издателю нужен не роман, а рассказ объемом не
более двадцати машинописных? Эх, где наша не пропадала! Посмотрим, что
тут можно сделать...
Первая любовь. Тэ-эк, тэ-эк; что же делать с первой любовью? А
что с ней делать: с одной стороны, все было какое-то целомудренное,
настоящее, чистое. И отличалось от остального, как подлинник
"Сикстинской мадонны" от репродукции в "Огоньке". Много было обещаний,
много надежд, много светлых планов на будущее - гори оно синим
пламенем! А здорово я здесь закрутил, молодец... Но женился-то все
равно не на ней - так что первую любовь вычеркиваем.
Что у нас дальше? Становление личности. Высокие идеалы, пламенные
убеждения. Между прочим, мечтал написать второго "Идиота", идиот...
Ну, и чем все закончилось? Работой второразрядным писакой; это бы не
беда - какое-никакое становление. Беда в том, что личность напрочь
отсутствует. Укатали, как говорится, сивку не очень крутые горки.
Долой к черту становление личности - а то самому тошно. К черту...
Женитьба героя. Главное, не забыть упомянуть, как белая шляпка на
ее очаровательной белокурой головке с течением времени плавно
преобразуется в постоянные бигуди на пегих космах - наполовину
крашеных, наполовину отросших естественными, то есть
серо-буро-малиновыми. У-у, чувырла. Милая улыбка сама собой
превратилась в оскал, в котором не хватает зубов этак семи-восьми,
причем на самом видном месте. Крохотные ножки... Ну, это я хватил
лишку. Ножки у нее отродясь крохотными не были, а теперь и вовсе
копыта. О характере молчим; не к ночи будь помянуто. Короче, оставим
вот это и это. И пару пикантных подробностей присовокупим. Публика
любит пикантные подробности.
Дети и тихие семейные радости. Ой, не смешите меня! Ладно, ладно,
оставим пару страниц. Было же что-то хорошее, иначе вообще впору
повеситься.
Работа. Ну, здесь придется переделать. Убедительно описать, как
человек, стремившийся к вершинам, понял, что серенькая, тихая,
скромная жизнь вполне его удовлетворяет; что он обрел наконец свою
тихую гавань и... Интересно, как у меня это получится написать
_убедительно .? Хотя, деньги понадобятся - сразу нужные слова найдутся,
со мной всегда так. Принципами сыт не будешь; особенно, если принципы
давно сдохли - не то от голода, не то от тоски. Шучу-шучу.
Смерть. Убрал бы, убрал бы с удовольствием, только от нее,
голубушки, никуда не денешься. Придется оставить, и даже со всеми
подробностями. Какая разница: положим, я сокращу текст; а все равно
все именно так и будет - некрасиво, нелепо. Смерть бывает красивой
только в кино, а я занимаюсь литературой, что есть словесная живопись
- писание живого...
Ну, что. Набралось текста как раз на двадцать страниц. Тут
подправим; тут перепишем, и готово.
А хорошая жизнь могла быть, честное слово!
Жаль, что мне понадобился сокращенный вариант.
Жила-была елка
Утро 31 декабря началось с жуткого грохота.
Точнее, утро началось восхитительными запахами, которые
беспрепятственно шныряли по всей квартире, забираясь в ноздри, щекоча
гортань и будоража воображение. Создавал эти запахи непревзойденный
поэт соусов и творец жарких - пан Лех Копыхальский. Судя по всему, ему
удалось-таки раздобыть где-то упитанного гуся, и теперь он готовил его
своим особенным способом. Надо отметить, что соседи пана Копыхальского
- то бишь, мы - просто обречены были стать настоящими гурмэ. А гурмэ -
это высшая ступень гурманства; гастрономический Олимп.
Раздавшийся грохот несколько выбил нас из сладких грез о
новогоднем столе, хотя и не сильно удивил - мы уже привыкли за многие
годы.
Дело в том, что бесконечный коридор, уходящий в космическую
темноту нашей квартиры, где-то там, вдалеке, резко поворачивает
направо; и эта великая тайна передается жильцами из поколения в
поколение. А в первые несколько лет жизни теоретические знания
подкрепляются стойким условным рефлексом. Это могут подтвердить все
жители коммунальных квартир, у которых как бы существует автопилот,
укомплектованный радаром, позволяющий двигаться в кромешной тьме.
Непосвященным это не дано.
Непосвященные на полном ходу врезаются головой в двери пана
Копыхальского - аристократа от кулинарии и поэзии - производя тот
самый шум, который ни с чем не спутаешь, и пан Копыхальский приветливо
кричит:
- Открыто! Прошу!
На сей раз жертвой коридора стал какой-то несчастный, заплутавший
Дед Мороз, призванный соседями снизу к их детям, чтобы обеспечить
юному поколению атмосферу волшебства и торжественности приближающегося
праздника. Мой ближайший сосед Петр Сидорович открыл ему двери и
удалился к себе, ни о чем не спрашивая - у него был полон рот воды, по
примеру Демосфена. Правда, великий грек брал в рот морские камешки, но
в пределах нашей квартиры их отродясь не водилось, и Петр Сидорович
разумно соединил греческие традиции с русской народной поговоркой.
Брошенный на произвол судьбы Дед Мороз моментально обнаружил полное
отсутствие коммунального автопилота, и получил легкий стресс от
столкновения с дверью пана Копыхальского, а потом и с самим пылким
последователем Мицкевича, явившимся ему в творческом трансе - то бишь,
с заведенными глазами и томной бледностью.
Выскочившие на шум и грохот жильцы проявили всяческое понимание и
сочувствие, наперебой предлагая холодные примочки, обезбаливающее,
стопочку с соленым огурчиком и валерьянку. Немного ошалевший Дед Мороз
выбрал последнее. Отпоив пострадавшего валерьянкой и проводив его до
дверей в целости и сохранности, Петр Сидорович и пан Копыхальский
срочно собрали военный совет.
Совет происходил, естественно, на кухне; и был уже вторым по
счету за последние два дня. Первый был посвящен самой проблеме встречи
Нового года. Сперва призвали к ответу нас - молодежь, как определил
Петр Сидорович - чтобы выяснить, где мы собираемся праздновать.
Вот уже полгода прошло с тех пор, как мужчина моей мечты появился
в нашей квартире, сразу и навсегда покорив сердца ее обитателей. Он с
одинаковой легкостью и доброжелательностью переносил и подробный
пересказ очередного творческого замысла пана Копыхальского, и скорбную
повесть отшумевшей любви Полины - со всеми деталями и психологическими
зарисовками (в три часа ночи и обильно политые слезами несчастной); и
исторический экскурс по ветвям генеалогического древа соседа
Пупочкина; и даже пророческие сны Таси и Миси Карповн.
Кажется, счастливы были сразу мы все, но при этом я находилась в
преимущественном положении, потому что я была счастлива постоянно -
двадцать четыре часа в сутки без перерыва на обед (хоть это и кажется
невозможным). А вот драгоценных соседей волновало наличие довольно
большой и совершенно отдельной жилплощади у моего избранника. Трагедия
заключалась в том, что на квартиру Сергея никто не претендовал - и три
просторные комнаты вкупе с уютной кухней и всеми удобствами пустовали,
что естественно наводило на здравую мысль о переезде и обустройстве на
новом месте. Время от времени то Петр Сидорович Пупочкин, то пан
Копыхальский, то сестрички Карповны отзывали Сергея в сторону, чтобы
обстоятельно и подробно изложить ему двести-триста причин, по которым
нам с ним не имеет смысла переезжать в изолированную его квартиру.
Никакие доводы и обещания, никакие уверения и даже клятва,
произнесенная в наиболее торжественную минуту, не смогли убедить их в
том, что мы никуда и не собираемся.
Таким образом, наступающий Новый год стал поводом для множества
волнений.
Не успели все договориться о том, что семейный праздник - это
святое дело, и ничто не должно его омрачить, как сразу выяснилось, что
его омрачает проблема новогодней елки.
О елке мечтали неистово. Новогоднее дерево должно было быть
высоким, до потолка ( а потолки у нас огромные - предмет всеобщей
зависти), пышным и свежим. Но при этом выяснилось, что никто не хочет
покупать срубленную елку, протестуя таким образом против уничтожения
наших природных богатств; и тем более, никто не хочет коротать
праздничную ночь в компании с пластиковым чудовищем, каковые во
множестве расплодились в последние годы на полках наших магазинов.
Сергей попытался внести ясность в происходящее:
- Так не бывает, - мягко сказал он, - или пластиковая, или
настоящая, и тогда свежая - неважно, купим мы ее или сами срежем в
лесу.
- Не подходит, - ответствовал пан Копыхальский. - Смерть живого
существа, пусть и растения, не может принести радость другим. Времена
бездумности и безответственности уходят в глубокое прошлое. Языческие
предки были более благоразумны, чем мы, и украшали живые деревья...
- Не хотите ли Вы, Лех, вытащить нас в лес и заставить сидеть в
сугробах? - возмутились Тася и Мися Карповны.
- Ну-у-у, это было бы романтично, - начал пан Копыхальский, но
увидев воинственный блеск в глазах старушек, поспешно добавил, -
однако есть некоторые трудности и неудобства. Признаю, проше пани. - И
даже руки поднял, сдавая
...Закладка в соц.сетях
