Жанр: Сказка
Рассказы
...запросов как таковых, и вдруг решился на другую жизнь.
По сути, на чужую судьбу, в чужой стране, под чужим именем. Да,
возможности, да продвижение по службе и работа. Это если рассуждать с
точки зрения разума. Но у человека есть не только разум, но и сердце.
Кто знает, отчего оно имеет равные права в обсуждении таких важных
вещей. Но если имеет, значит, это кому-нибудь нужно.
Жоркино сердце было категорически против этой аферы.
Он сам не был так против, как его сердце.
Даже удивительно.
Он знал, что Миха сидит сейчас ни жив, ни мертв, ожидая его
решения, как приговора. Как же это больно - расставаться с другом, и с
каким! Но только есть что-то неуловимое, не названное словами...
- Помнишь, - спросил он, - ты за мной на площадь прилетел. А все
говорили, что ты конченый, потому что это все, глына. А ты прилетел...
- Ты не можешь со мной? - с каким-то упорным отчаянием спросил
командир об уже очевидном.
- Я и сам не знаю. Ну не дает мне что-то внутри согласиться, хоть
и хотел бы. Понимаешь, какая хренотень выходит: я хочу и согласен, а
оно не хочет и не согласно, и выходит по его, а не по-моему. Совесть,
душа ли голосит - кто меня разберет?!
Прав ты, прав, Миха, и в том, что сказал, и в том, что думаешь. И
в том, чего еще придумать не успел. И выбор твой не то чтобы
правильный, но по-человечески понятный. А я же люблю тебя. Я же
никого, кроме тебя, на этом свете не люблю. И я на это дело тебя
благословляю... Просто я как ты - конченый, но не могу иначе.
Они были так близко, так невозможно близко к цели... И командир
остановил машину.
Черный, матовый, похожий больше на те самые НЛО, что так
будоражили воображение агента Малдера, повис в воздухе уникальный
вертолет. Винт работал почти бесшумно, а треугольное монокрыло,
распластанное по воздуху, действительно напоминало парящего в толще
воды красавца-ската. Того оружия, что висело у него под брюхом,
хватило бы, чтобы закатать где-нибудь еще один кратер Аризону.
Он понимал, что сейчас будет. Даже не понимал, а знал наверняка;
потому что сам бы поступил именно так, если бы они поменялись местами,
если бы это было Жоркино решение, а он не мог решить по-его. Выход был
всего один. Безысходный и тупой. И хотя это все-таки был выход, он не
устраивал. Потому что без второго, без стрелка, все это просто не
имело смысло. Всегда встает вопрос, какой, собственно говоря, ценой. И
странно порой получается, что за что-то весомое, солидное, ощутимое и
даже более того подобная цена оказывается слишком высокой. И ты
отказываешься ее платить. А за ничто, за фитюльку какую-то, за то,
чему названия еще нет, и в самом пухлом словаре такого слова не
найдется; за кроху какую-то, за уголечек, душу прожигающий - очень
даже вполне.
Кто их, людей, разберет?
Поэтому заговорили они одновременно:
- Слышишь, - сказал второй, - ты лети. Я согласен.
- Черт с тобой, остаемся, - сказал первый. - Я наизусть знаю, что у
тебя на уме.
Они говорили хором, но поняли друг друга прекрасно.
- Откуда ты это знаешь? - подозрительно спросил стрелок.
- А чего там сложного?! Две извилины и пару мыслей, - буркнул
командир. - Мы же с тобой - одно целое. Ты это брось. Я не дух, так
что не трать на себя последнюю.
- А как же с чистого листа?! - спросил второй растерянно. - Я не
хочу тебе мешать. Я тебя люблю. Просто я сам не могу, но дело ведь
только во мне, а не в тебе.
- И во мне тоже. Двинули!
Он рявкнул, как отрубил, чтобы не говорить дальше. И так
протрепались, Бог знает сколько - действительно, лекция по половому
воспитанию. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, приехали...
Хоть их и звали Два Архангела, но Михаил прекрасно помнил, что
архангелом был только его небесный тезка. А Георгий был святым. Ох уж
эта святость - выше разумения и понимания. А, может, только такие, как
он, и правы, и на их плечах держится планета. Он не знает, он в этом
не силен.
Командир осторожно тронул кнопку, переключая управление
вооружением на кабину стрелка:
- Цель видишь?
И подумал, как разительно изменился смысл этого слова всего за
последние полчаса.
- Вижу.
- Сейчас мы там объявимся, только мне последний звоночек сделать
нужно. Потому тот заокеанский чудак в нашей дурости уж никак не
виноват...
- А что дальше?!
- Сделаем свое дело и обратно... Как положено.
Треск в наушниках. Потом спокойно:
- Слышишь, архистратиг. А ведь в одном ты точно прав - терять нам
там нечего. И возвращаться тоже некуда. И потом, слишком мы близко,
чтобы нам дали вернуться... что те, что эти.
- Что ж. Тогда просто сделаем свое дело.
Ты это, когда я переговорю, сразу начинай бить по целям - работы
невпроворот...
Я вот все никак не пойму: или это облака вблизи очень похожи на
белые крылья.
Или это белые крылья вблизи похожи на облака.
Виктория Угрюмова
Киев,
июль 1998
Дом там, где ты
(рассказ)
... И хотя в паспорте вполне определенно значилось "Татьяна
Евгеньевна Иловайская", исходя из чего родственники и знакомые
обращались к ней как к Танечке - и были в своем праве - он именовал ее
Тэтэ.
Ей нравилось. Ей вообще нравилось все, что делал или говорил
Димыч.
Голос Элеоноры Степановны с легкостью преодолевал такие хилые
препятствия, как закрытая дверь, работающий магнитофон и нежелание
потенциальных слушателей слышать все, что предназначалось именно для
их ушей. Тема выступления была до боли знакомой, и, откровенно говоря,
Димыч мог бы и сам наговаривать этот текст без особых сложностей.
Более того, он бы с радостью взял на себя этот труд, чтобы дать
бесценной теще передохнуть, но неутомимая обличительница не мыслила
спокойного бытия. Для своих ближних, разумеется.
За последние несколько месяцев молодожены выяснили немало
интересных и пикантных подробностей о себе, своей анатомии, физиологии
и "облико морале".
Интеллигентная и милая Тэтэ была ошумлена. Единственной реакцией
на первое выступление Элеоноры явилось искреннее недоумение:
- И ЭТО моя мама?!
Но дальше стало хуже, и перед счастливой во всем остальном
семейной парой остро встал вопрос, который, по определению Воланда,
сильно испортил людей. Квадратура круга, жизненное пространство,
экологическая ниша - все эти понятия людьми, нуждающимися в укромном
месте, которое могло бы стать заодно их собственной крепостью,
воспринимаются иначе, нежели счастливцами, обеспеченными уже отдельной
норой, где они и скрываются от житейских бурь.
Димычу и Тэтэ было грустно признаваться вслух - но факт от этого
не менялся - что денег на покупку минимального количества квадратных
сантиметров у них не только нет теперь, но не будет и в ближайшем
обозримом будущем. А вот перспектива загреметь в Кирилловскую после
продолжительного общения с Элеонорой Степановной, напротив, была. И
хотя знаменитый архитектурный памятник расписывал фресками не
кто-нибудь, а сам Врубель, это обстоятельство даже не подслащало
пилюлю. Психушка и есть психушка, какими бы шедеврами ни были украшены
ее скорбные стены.
Обо всем этом упоминать лишний раз воообще не хочется, и мы не
станем. Это так - несколько штрихов; первоначальная расстановка сил, а
заодно и объяснение тому, отчего Тэтэ лежит, свернувшись калачиком, на
узеньком и продавленном диванчике, тесно прижавшись к мужу, и пытается
сконцентрироваться на содержании газетных объявлений.
Волей-неволей, но они пришли к выводу, что единственным выходом
для них является поиск тех престарелых и одиноких людей, которые
предоставят им крышу над головой в обмен на уход и общение. На
наследование квартиры молодые люди не претендовали; сама возможность
избавиться от Элеоноры и ее пронзительного всепроникающего голоса
пробуждала надежду и ассоциировалась с побегом из Шоушенка.
"Великая иллюзия" одним словом. И только Жана Габена в ней не
хватает для полноты сходства.
Но зато возникает вопрос, что такое интеллигентность? Продукт
цивилизации, ее достижение и гордость - либо все-таки генетическая
болезнь, ведущая в результате к полному уничтожению особей, являющихся
ее носителями? Потому что будь на месте Димыча человек попроще, он бы
просто пару раз грюкнул кулаком по столу или дверью о притолку, или
Элеонорой обо что-нибудь увесистое - так, чтобы без уголовных
последствий, но со смыслом и значением. И все. И не было бы ничего...
Так стоит ли?
Тэтэ небрежно отбрасывала внимательно изученные газетные листы, и
они с шелестом падали на пол, взмахивая широко распахнутыми крыльями;
и останавливались, не решаясь подняться в воздух:
- Вот и мы так, - пробормотала Тэтэ, утыкаясь лицом в диванную
подушку.
- Что с тобой? - забеспокоился Димыч, удивляясь себе и тому, что
еще задает подобные вопросы. Причина, как говорится, была налицо.
- Ничего-ничего, - устыдилась она своей слабости. Зачем портить
мужу и без того испорченное настроение. - Просто газетный лист при
таком освещении был похож на большую и важную птицу, которая так и не
решилась взлететь. Осторожненько так подобралась к окну, остановилась,
и все... Не ощутила себя птицей в самый важный момент. Осталась
газетой. Простой газетой с дурацкими объявлениями.
- Ну, почему с дурацкими? - расстроился Димыч. - Объявления-то
тут причем?
- Прости, - пожала Тэтэ плечами. - Представила, что и мы не
решаемся на что-то важное, остаемся газетами, в каком-то смысле - и
огорчилась. Но чтобы тебе было приятно, я прошу прощения у всех
объявлений и оптом, и в розницу, и торжественно заявляю, что никакие
они не дурацкие, а очень даже полезные, и мне жаль, что я их
незаслуженно обидела.
- То-то же, - улыбнулся Димыч и наклонился, чтобы ее поцеловать.
В этот самый момент очередной разворот и очутился прямо у него
перед глазами. Впоследствии Димыч неоднократно утверждал, что газета
отчаянно старалась, чтобы объявление не осталось незамеченным, и с
этой целью даже несколько раз повернулась и покрутилась на месте. И
те, кто был знаком с последствиями, искренне ему верили. Но, может,
это происходило от того, что они просто относились к редкой, ныне
вымирающей породе УМЕЮЩИХ ВЕРИТЬ ИСКРЕННЕ.
Как бы там ни было, но взгляд Димыча уперся в колонку, в которой
четкими буквами, чуть больше стандартного шрифта, было напечатано:
"Неприхотливый, обаятельный, легкий в общении, крайне пожилой человек
со странными, но абсолютно невредными привычками срочно ищет молодую
семейную пару интеллигентных, образованных и мыслящих людей для
совместного проживания в его доме. Желательно доброе отношение ко
всякой живности. Подробности при личной встрече." Дальше шел адрес, и
ничего более приписано не было.
Димыч несколько раз перечитал объявление, вникая в его смысл, что
было, повторяем, нелегко, если учитывать постоянное звуковое
сопровождение из коридора, и наконец просветлел лицом.
- Тэтэ! Тэтэ, солнышко! Боюсь сглазить, тьфу-тьфу-тьфу, но,
кажется, я нашел...
- Странное объявление какое-то. Но милое. И располагает больше,
чем все эти "домашние животные исключены", "гостей не приводить" и "за
хорошее материальное обеспечение", - процитировала она. - А вот адрес
странный: " Ольгинская - это, положим, я хорошо себе представляю; "дом
с горгульями и водосточной трубой в виде большой змеи". Это не
розыгрыш, Дим? Где же на Ольгинской такой дом? Нет там ничего
подобного. Ольгинская крохотная - не могла я мимо такого дома ходить и
не замечать его.
В этот момент из-за двери донесся совершенно уж неземной звук.
- Все равно сходим, - решительно сказала Тэтэ. - Нам терять
нечего.
В доме царил жуткий беспорядок, если вообще то, что здесь
происходило, позволительно было назвать настолько простым и
непритязательным словом. Ибо понятие беспорядка само собой
предполагает отсутствие порядка, который, однако, нетрудно
восстановить, определив вещи обратно, на положенные им места.
Потому-то и не подходило в данном случае это широко распространенное в
быту слово: не нашлось бы здесь ни самих вещей, ни того места, куда их
следовало по здравом размышлении поместить. Трудно представить, что
кто-то так расстарался со своим имуществом, пусть даже и в состоянии
аффекта; и уж гораздо естественнее было предположить, что здесь
внезапно разразилось локальное нашествие татар, жаждущих сатисфакции -
и Мамай не только войной прошел, но и всем табором остановился. Иных
разумных объяснений тому, как и почему люди решаются так растерзать и
распотрошить пристойную, добропорядочную, ни в чем не повинную
квартиру, ни у одного психолога нет да и быть не может. И придирчивый
бытописатель подобрал бы в своем словаре такие емкие существительные
как "разруха", "светопреставление", "катастрофа" для описания
явившейся его взору картины. Сами судите: битые кирпичи, поваленные
гипсовые колонны, мятые, ржавые листы жести и обломки канализационных
труб, осколки стекла, пачки пожелтевших от времени, полуистлевших
газет - и все это, приблизительно в том порядке, в каком было при
Хаосе, располагалось посреди большой и просторной комнаты со
стрельчатыми окнами. И даже солнце не проникало сюда из-за мутных
серых стекол, хотя на улице палило нещадно.
Высокий, аристократического вида старик в мягкой бархатной куртке
и белоснежной рубахе с кружевными отворотами пытался навести видимость
порядка, сгребая в кучу банки, бутылки и какие-то неописуемые тряпки,
давно утратившие, как цвет, так и форму.
- Это уже за гранью добра и зла, - пробормотал он, когда взгляд
его уперся в сырую, облезлую стену, сплошь в потеках и болезненных
пятнах плесени. - Порой я начинаю сомневаться в разумности провидения,
право слово...
- Не богохульствуйте, Себастьен, - донеслось из дальнего угла.
- Нет уж, позвольте, Алиса Сигизмундовна, позвольте, голубушка!
Вот это вот безобразие ни в какие ворота не лезет. Я не сомневаюсь,
что наши, с позволения сказать, "соискатели" далеки от совершенства,
духовно недоразвиты и прочая, прочая, прочая; но это все-таки не
причина, чтобы так преобразовывать человеческое жилище. Должны же у
этого дома быть хоть какие-то рамки? Или его автономность превышает
все допустимые нормы? Что мне прикажете теперь делать с этим
барахлом?!
- Себастьен, вы зря портите себе нервы и голосовые связки, -
ответил все тот же низкий, скрипучий голос, принадлежащий, несомненно,
старухе, и несомненно - старухе, привыкшей командовать. Правда, его
обладательницы видно не было, и старик упорно обращался к колченогому
драному креслу, которое стояло только потому, что всей своей тяжестью
опиралось о стену. Под ним валялись стопки пыльных, пожелтевших от
времени газет, селедочные хвосты и прочий неприглядный мусор.
- Не зря, - буркнул Себастьен.
- Зря, - прогудел голос. - Все равно два или три часа спустя все
это исчезнет. Вольно же вам так из-за этих мелочей переживать.
- Вы, Алиса Сигизмундовна, возможно не обоняете этих прелестей, -
покосился старик на селедочные объедки, - а я вот, к несчастью своему,
вынужден вдыхать своеобразное э-э-э... амбре, и несколько часов такого
счастья мне не выдержать! Годы не те-с, да-с.
- Невежливо с Вашей стороны, Себастьен, лишний раз напоминать мне
о моей несостоятельности, - обиженно откликнулся голос. - Если бы я не
знала Вас столько лет, друг мой, то вынуждена была бы заключить, что
Вы дурно воспитаны. И потом, это издержки, о которых мы были загодя
предупреждены. И сами согласились на такую жизнь, никто нас сюда за
уши не тянул. Как это говорили мужички? - назвался трюфелем, полезай в
ридикюль.
- Алиса Сигизмундовна, - укоризненно молвил старик, - окститесь.
Когда это такое было, чтобы мужички так говорили? Они же о трюфелях
слыхом не слыхивали.
- Только не делайте из меня склеротичку, Себастьен, - вскипел
голос. - Ваши мужички, может, и не говорили так, а мои говорили. Я же
помню. Я просто прекрасно помню, вот как сейчас. Я бы поделилась
своими воспоминаниями, но Вы ведь меня откровенно игнорируете. Вот и
теперь, вот даже сию секунду - иг-но-ри-ру-ете! О чем Вы думаете,
Себастьен? Себастье-ен! Ау!
- А? Что?! - вздрогнул старик. - Простите, голубушка. Ушел в
себя, как оказалось - слишком глубоко. И Боболониус куда-то
запропастился... Вам не видно, где он, этот негодник? И где все
остальные?
- Не уходите от ответа, скверный мальчишка, - в голосе явственно
послышалась усмешка. - О чем мечтали?
- Скорее уж наоборот - ужасался. Как однако цепко держатся за
людской разум и душу эти разрушительные мысли. Смотрите, который час
подряд в доме разруха - такое впечатление, что нас тут и в помине нет.
- Обойдется, - ответила на это Алиса Сигизмундовна. - Не впервой.
- Не впервой, но заметьте, какая сила воздействия. Или взять,
скажем, этих, вчерашних посетителей. Зачем, ну сами подумайте, зачем
человеку такая куча одинаковых, аляповатых, безвкусных тряпок, да еще
и плотно запакованных? И зачем человеку, скажите на милость, двадцать
ковров, СВЕРНУТЫХ В РУЛОН?!
- Не задавайте риторических вопросов, - сердито откликнулась
старуха. - Ну, не представляют они себе другой жизни, что уж
теперь-то... Наше дело - ждать, а вот критиковать и сокрушаться о
никчемности и тщетности всего сущего - это уже не наше дело. И увольте
меня, увольте от этих ваших психологических экзерсисов. Потом, Вы же
не можете не признать, что подобная реакция - лучшая защита от
нежелательных компаньонов, можно сказать, наш страховой полис.
Заметьте, Себастьен: ни один из них не пожелал остаться здесь ни на
секунду, ни один не выдержал воплощенного себя. Даже странно,
насколько люди не выносят свой собственный внутренний мир - так и
норовят дать деру куда подальше. А от себя не убежишь - это еще
древние заметили. Каждый носит свой ад в себе.
- Так-то оно так, - с сомнением покачал головой Себастьен. -
Только мне их персональные ады порядком надоели - сплошной мусор,
обломки, дурной запах, и ничего конкретного. Или кучи бесполезных и
дешевых вещей - зато много и все мое. Мелкое пекло, суетливое,
отвратительное. Не страшное, а именно что отвратительное.
- Вы, Себастьен, совершенно ополоумели. Что ж Вы придираетесь ко
всему? А ну попадется вам истинное пекло, подлинный ужас - что тогда?
Не стоит даже надеяться, что мы выкарабкаемся.
- Я и не надеюсь. Я надеюсь на то, что человек, носящий в себе
тот ужас, о котором Вы только что упоминали, на мое объявление не
откликнется. Ему не до того.
- Я не суеверна, - важно произнесла старуха, - Вы знаете,
насколько я не суеверна, но все же сделайте одолжение - постучите по
чему-нибудь деревянному.
- Стучу-стучу, - лукаво усмехнулся старик. И действительно три
раза стукнул согнутым пальцем по какой-то неструганой доске.
- Вот так-то лучше, - в голосе Алисы Сигизмундовны явственно
послышалась усмешка.
- Беррр... Безр... Бурр...
- Алиса Сигизмундовна!
- Что?!
- Что "буррр"?
- Господь с Вами, Себастьен. Это не я говорю. Помилуйте, как
можно было предположить, чтобы женщина моего возраста и моего
происхождения позволила себе говорить "бурр"?
- А кто же это?
- Видимо, Гораций, голубчик. Вы совершенно забыли и о Горации, и
о Боболониусе, и о Фофане. Я не говорю о нашем непостижимом Христофоре
Колумбовиче. И я тоже хороша - болтаю тут с Вами, а о наших друзьях не
думаю.
- Алиса Сигизмундовна! Я же сию секунду спрашивал...
- Спросить каждый может.
- Бурр... Безбр.... Безз... буррр
- О! Вот опять! - воскликнул Себастьен. - Да где же это? Откуда
звуки, Алиса Сигизмундовна?!
- Из-под того завала, воон там, да-да, именно там... нет, чуть
правее...
Следуя указаниям невидимой своей собеседницы, старик, морщась и
вздрагивая от каждого прикосновения к мусорной куче, извлек на свет
божий удивительное создание. То был человечек, вырезанный из
драгоценного палисандра - маленький, всего локоть в высоту, с живым и
умным личиком и яркими темными глазками, сделанными из черного агата.
И всякий уважающий себя историк и археолог при первом же взгляде на
него сразу бы сказал, что это подлинный пенат. Да-да, вы не
ослышались, именно римский пенат, призванный охранять жилище от всего
злого и нечистого. Дух предков. По имени Гораций Фигул.
- Безобразие! - выкрикнул он в полный голос, едва оказался на
свободе. - Беззобрразие!!! Я протестую! Себастьен, Алиса
Сигизмундовна, я хочу во всеуслышание заявить, что я и прежде был не в
восторге от этой идеи с заявлением, но теперь, когда наша жизнь стала
совершенно невыносимой, я требую предпринять конкретные меры к
спасению нашего дома и всех нас! Я не могу обеспечить этому дому
защиту от посторонних недобрых проявлений, потому что они сюда тянутся
как мухи на мед! Немедленно пошлите в газету опровержение!
- Потерпи, Гораций, потерпи, - ласково попросил старик, обтирая
палисандрового человечка батистовым носовым платком. - Такая уж наша
планида - ждать и терпеть.
- Терпеть тоже нужно до определенного предела, - заявил Фигул. -
В Сальвадоре, например, народ имеет право на вооруженное восстание,
если его права грубо попираются. Это даже в их конституции написано.
Поднимаем вооруженное восстание, решено!
- Мы-то не по конституции живем, - пожал плечами старик. - Нам бы
их проблемы... И давай не возвращаться к тому, что мы уже обсудили и
решили, хорошо?
- Ты решил, Себастьен. А я против.
- Положим, Гораций, - заговорила Алиса Сигизмундовна, - наш друг
Себастьен на сей раз уступит Вашим просьбам. И действительно пошлет
опровержение, либо каким-то иным способом откажется от компаньонов. И
что будет после?
- Все станет на свои места, - пробормотал пенат. Но как-то не
слишком уверенно.
- Увы Вам, Гораций! Вы прекрасно знаете, что все встанет на свои
места не навсегда, а лишь на какое-то время. До тех пор, пока наш
дорогой друг Себастьен не покинет этот мир, не оставив, как Вам
известно, наследников. И этот дом может перейти к кому угодно. А может
и не перейти ни к кому, и в этом случае он просто перестанет
существовать, а все мы, его обитатели, утратим не только кров над
головой, но и те жизненные силы, которыми питаемся теперь. Вы этого
хотите? Ну, не ведите себя как ребенок, вам же не тысяча лет...
Предоставьте событиям развиваться естественным путем. И не заставляйте
меня повторять десятки раз то, что вам и без меня великолепно
известно.
Себастьен! Поставьте это чудо куда-нибудь в более-менее
пристойное место. Вот лучше успокойте Боболониуса. Мне кажется, это он
пробирается в соседние аппартаменты под теми кипами бумаг.
Старик повертел головой.
В куче мусора громко шелестело и шуршало нечто, на слух, длинное
и очень большое.
- Боболониус! Боболониу-ус!
- Ага, как же, - донесся из-под жутких завалов хорошо
поставленный бас. - Прямо сей же секунд. Разогнался.
Старик предпочел оставить это выступление без комментариев.
- Ты остальных не видел?
- А чего их видеть-то? - ворчливо поинтересовался Боболониус. -
Фофаня гоцает в подполе как оглашенный - крыс гоняет. А...
- Крыс?! Каких крыс?! - подала голос из своего угла Алиса
Сигизмундовна. - Когда это мы успели обзавестись крысами, Себастьен?
- Тоже мне вопрос вопросов, - буркнул Боболониус, продолжая
шуршать и скрипеть половицами, но по-прежнему не показываясь на
поверхности. - Думаете, только у нас случилась разруха и полный и
окончательный разгардаж? В подполе тоже хватает своих радостей -
крысы, вода, мусорные баки и тьма-тьмущая пауков. Там еще бегала
какая-то мерзкая кикимора...
- И? - строго уточнил Себастьен.
- И...
- Я бы хотел получить вразумительные объяснения. Что значит это
твое "И" в данном конкретном случае?
- Как всегда, - смущенно пробормотал Боболониус. - Во всяком
случае, хлопотать о завтраке для меня тебе уже не придется. Согласись,
что сейчас это как нельзя кстати.
- Наверное, ты прав... А что же Христофор Колумбович?
- Этот старый черт объелся пауков и теперь икает как заведенный.
Соседей всех переполошил - они думают, землетрясение. К завтрему
протряхнет и будет как новенький, а пока от переедания у него, кроме
икотки, что-то вроде галлюцинаций сделалось, и теперь он воображает
себя Лесным Царем. Тут главное не допустить, чтобы он начал Гете
декламировать, особенно, если в подлиннике. Потому Фофаня его пока
запер, от греха подальше.
- Да что же это... - всплеснул руками старик.
Пенат уже открыл было рот, чтобы прокомментировать ситуацию, но
тут все вокруг изменилось.
Дикие кучи мусора вдруг и бесповоротно исчезли с пола, и
одновременно с ними перестал существовать и мерзкий запах, столь
терзавший обитателей этого дома в последние несколько часов. Зато
появились на стенах серебристо-голубые шелковые шпалеры; возникли
старинные картины в дивных тяжелых рамах; и пузатое бюро из карельской
березы заняло свое место под окном, занавешенном шторами упоительного
цвета "блю-рояль". В дальнем углу прост
...Закладка в соц.сетях
