Жанр: Сказка
Рассказы
Виктория Угрюмова
Рассказы
Правила для слонов
Путеводитель для гнома
Баллада о зонтике в клеточку
Лодочник
Два героя
Дом там, где ты
Вечный город
Монологики
Жила-была елка
Записки пингвина
Африка
Виктория Угрюмова,
г.Киев,
август 1998
Правила для слонов
Утро следующего дня выдалось удивительно теплым и солнечным даже
для сентября.
Птицы заливались вовсю, деревья, облитые червонным золотом, тихо
шелестели, а облака текли по пронзительно-голубому небу степенно и
важно, и казались уютными и мягкими. Где-то звонко пела вода. В
воздухе витал тонкий и терпкий аромат облетевшей листвы.
Мир блаженствовал. Чего нельзя было сказать о молодом человеке -
на вид не более 25-27 лет - который легко ступая, шагал через
развалины мертвого города. Он был неописуемо красив той редкой и
удивительной красотой, которую принято называть неземной. С его
широких плечей струилась легкая темная материя: не то плащ, скроенный
по образу крыльев, не то крылья, заменявшие в эту минуту плащ.
Дойдя до того места, которое еще накануне было центральной
площадью огромного города, а ныне являло собой безлюдное кладбище
мертвых домов и мертвых вещей, он натолкнулся на двоих.
- Вот вы где...
Молчание.
- Как же так, Господи? - спросил с недоумением. - Ты же не
собирался. Или я не прав?
- Не собирался, - качнул головой Господь.
- Что же это?
- Конец света, как и было предначертано, - отвечал Господь сухим
и бесцветным голосом, каким говорят обычно те, кто испытывает
сильнейшую боль. - Чем ты-то удивлен?
Сатана зябко поежился, кутаясь в крылья-плащ. Луч солнца
успокаивающе лег ему на плечо, словно желая согреть и ободрить, но
тут же соскользнул вниз. Не удержался.
- Я как-то все иначе себе представлял, - пробормотал он. - Совсем
иначе.
- Легионы Тьмы, последнюю и решающую битву? Так, что ли? -
вопросил Господь.
- Возможно.
- Это было бы возможно в другое время и в другом месте. А здесь -
уже лишнее. Результат очевиден. - Господь помолчал. - Ну, как там у
тебя?
- Ты имеешь в виду Ад? - уточнил Сатана. - В Аду все по-прежнему.
Если ты хотел знать, многими ли душами я завладел в прошедшую ночь, то
вынужден тебя разочаровать. Не больше, чем обычно. И это меня удивляет
сильнее всего. Живых, похоже, не осталось. Неужели в мире было столько
праведников?
- Горстка, - скупо обронил Господь.
Сатана какое-то время внимательно рассматривал его, высоко подняв
изогнутую бровь, а затем обернулся ко второму, который до сих пор
хранил молчание.
- А ты что скажешь, Искупитель? Ты понимаешь, что произошло?
Иисус как раз кормил приблудного пса. Тот вилял хвостом, неуклюже
прыгал на четырех лапах, скулил и подвизгивал - одним словом, как мог,
выражал свое неописуемое собачье счастье. Бог-Сын потрепал пса по
загривку и отряхнул с рук какие-то крошки.
- Почти ничего не понимаю. Видимо, как и ты. Однако могу сказать:
мир прекрасен! Посмотри, Сатана, как он прекрасен. Такой мир
заслуживает права на существование, не так ли?
- Конечно. Но тебе не пусто в нем теперь?
- Пусто, - согласился Иисус, и только теперь Сатана заметил, что
скорбные морщинки залегли в углах рта и вокруг глаз Сына, обычно
такого счастливого, такого сияющего и светлого. - Пусто, страшно и
одиноко.
- Как же ты допустил ?
- Поневоле, - невесело усмехнулся Иисус. Желтые и розовые бабочки
легким облачком окружили его, приплясывая в воздухе. - Видишь ли, я
всего только богочеловек, искупитель. Я готов искупать грехи этих
бедных заблудших душ, но я столкнулся с тем, чего не понимаю. Ты и сам
знаешь - нельзя пытаться искупить то, чего не понимаешь, не осознаешь
и не можешь постигнуть. Я внятно говорю?
- Еще бы, - кивнул Сатана. - Рай не переполнен, но и Ад пуст. Они
пустили свои души в расход. Растеряли, растратили по мелочам.
- Ты разочарован? - спросил Господь, подходя. - Лишился такого
числа приверженцев.
- Ты пытаешься меня обидеть, а зря, - тихо отвечал ангел Тьмы. -
Меня интересуют души, и это правда. Но души, а не жалкие огрызки душ.
И потом, хоть я могу жить Всегда и Везде, бесконечное Нигде и Ничто
нравится мне гораздо меньше, чем такая вот планета. Я тоже считаю, что
этот мир имеет право на жизнь - почему бы и нет?
И все же, как это произошло?
- Впал в ярость, - лаконично пояснил Господь.
Иисус внимательно - словно впервые - разглядывал страшные шрамы,
уродующие его изысканные запястья. Фиалковые глаза Сына были подернуты
дымкой печали, тоски, но не отчаяния.
- Может, следовало дать им еще немного времени? Чтобы они
одумались, поняли?
- Что?! - скорбно спросил Господь. - Что они должны были понять?
Что непонятного было в созданном мною бытии? На одной чаше весов -
созидание; на другой - разрушение. На одной - любовь, свет, жизнь,
торжество разума. На другой - ненависть, зависть, гордыня,
бездумность. Они были созданы по образу и подобию: каждый со своей
Искрой! Я вдыхал душу, но ведь судьбу и смерть они были вольны
выбирать сами... Разве не так?
- Ты забываешь, что это самое трудное, - напомнил Сатана.
- Но ведь по образу же... по подобию... Вечность впереди, целая
вечность - огромная, непостижимая, прекрасная! Столько всего можно
сделать. Чего не хватало?
- Думаю, легкости, - вздохнул Сын. - Ничего и никому не дается
просто так, в протянутые руки.
- И что с того? Разве жизнь, счастье, любовь - ничего не стоят?
- Иисус прав. Это были слишком сложные правила, - сказал Сатана.
- Вот они и стали придумывать свои - полегче. Попонятнее. Попроще...
- Попроще?! Упростить все, сведя любое дело к уничтожению?!
- Ну, зачем так? По-моему, сейчас упрощаешь ты.
Господь резко повернулся и зашагал в сторону городского парка. В
тишине, не нарушаемой ни шумом работающих двигателей, ни скрипом
тормозов, ни гамом недовольных и раздраженных людских голосов, ни
прочими тресками, скрежетами, грохотом и визгом было особенно слышно,
как прекрасно то, что птицы поют.
- Можно придумывать правила, можно даже следовать им, - донесся
до Сатаны Его голос. - Я бы не стал вмешиваться. Но недопустимо
втягивать в свою игру тех, кто не в состоянии ни придумать свои
правила, ни играть по чужим. Я поступил жестоко, и моя собственная
жестокость терзает меня. Но я не был несправедлив... Они
устанавливали, не спросясь, свои правила для всех - я тоже. Просто,
обычно выигрывали они, а на сей раз - я. Если это, конечно, можно
назвать выигрышем...
Некоторое время ангел Тьмы вслушивался в странные звуки, пока не
понял, что это Господь тяжело шаркает по асфальту.
- Устал я, - сказал Он внезапно. - Ужасно устал. Наверное,
это старость.
Он вошел в парк и свернул на боковую аллею.
Сатана обернулся к Иисусу.
- Сколько тысяч лет терпел - и вдруг на тебе. Интересно, что
можно было сотворить, чтобы так прогневить Господа?
- Скорее, речь идет о последней капле, переполнившей чашу, -
мягко возразил Сын. - Ничего нового - но так же ужасно. Ты газеты
читаешь?
- Время от времени, - пожал плечами Сатана.
- А Он не так уж и часто. Наверное, это тоже сыграло свою роль.
Бог-Сын еще раз погладил собаку и протянул Дьяволу обрывок старой
газеты, выглядевшей так, словно кто-то скомкал ее в порыве ярости.
Дьявол разгладил лист и пробежал его взглядом. В глаза ему почти
сразу бросились строки:
"... Лаос подарил пару слонов Кубе, а Гавана не приняла "сувенир"
из-за строгих требований карантинной службы. Согласно международным
правилам СЛОНОВ ДОЛЖНЫ БЫЛИ УТОПИТЬ В МОРЕ..." *
* Цитата приведена из статьи "Слон говорит по-английски",
опубликованной в "Столичной газете" 9 июля 1998 года. (Прим.автора)
Путеводитель для гнома
В простуженном насмерть городе стояла глухая ночь. Туман был
похож на насквозь промокший грязно-серый носовой платок: висел себе
над тротуаром, затрудняя видимость. С неба капало нечто
неудобопроизносимое.
Только не спрашивайте меня, что именно я делала в два часа ночи
да на Владимирской горке; во-первых, это не важно, во-вторых, по
прошествии времени причин я и сама не помню. Помню только следствия...
Ну, короче, шагала себе, устало покачиваясь, мечтая добраться до дома,
оглушительно сморкаясь и протирая слезящиеся глаза.
Пока не споткнулась обо что-то мягкое.
- Осторожнее, - проговорил едкий, скрипучий голосок. - Валит
громадина такая напролом, и под ноги не глядит. Одно слово - человек!
"Человек" прозвучало как ругательство.
Я ошарашенно огляделась по сторонам. Не было никого рядом, хоть
тресни. Возможности существования говорящей кошки я не допускала; и
зря - лучше бы я увидела кошку, которая решила со мной поболтать. Но,
переведя взгляд вниз, я обнаружила человечка, ростом чуть выше моего
колена. Глаза у него были огромные, как грецкие орехи, черные и
блестящие, насколько я могла рассмотреть в том освещении. А освещения
было всего-то два умирающих естественной смертью фонаря да хилая
ущербная луна.
Еще помню, что человечек был отчаянно бородат и одет в какой-то
неописуемый кафтанчик ярких расцветок и колпачок. Словом, его просто
не могло быть. Потому что это был гном.
Если вы встретили ночью, в центре города бородатого гнома в
колпачке с помпончиком - это плохая примета: видимо, что-то не в
порядке с вашей психикой. Сделав этот неутешительный вывод, я приняла
неотложные меры, то есть чувствительно ущипнула себя за меховой
отворот куртки. Куртка на щипок никак не отреагировала, в глазах у
меня не прояснилось, соответсвенно, и гном не исчез. Пришлось
мобилизовать всю свою волю и приняться издавать членораздельные звуки.
Признаюсь, что, выпучив глаза, я не придумала ничего лучше, кроме
как ахнуть в изумлении:
- Господи! Кто Вы?
- Гномские мы, - ответил он с огромным достоинством. - Звать нас
Пфуффий. И неча ахать, будто гномей не видела...
- Не видела, - подтвердила я слабым голосом. - А Вы...кхм,
простите, настоящий?
- Еще бы не настоящий! - так и взвился Пфуффий. - Подлинные мы;
высшей, можно сказать, пробы.
Он еще что-то бурчал в темноте и слякоти, а я хваталсь за слабую
надежду, что это либо розыгрыш, либо галюцинация - но все лучше, чем
вторгшийся в нашу реальность гном из сказочного, невероятного мира.
Это было прекрасно, но совершенно меня не устраивало по многим
причинам... Галюцинация однако оказалась разговорчивой:
- Путешествуем мы, - доверительно сообщил Пфуффий. - О вашем
городе у нас на Брокене рассказывают великое множество сказочных
историй. И всякий порядочный существ с детства мечтает сюда попасть. А
нам повезло, - похвастался он, - мы путевку в лотерею выиграли;
добрались вот и осматриваемся.
Только теперь я поняла, что гном упорно именовал себя на Вы и во
множественном числе; просто какой-то монарх в изгнании.
Надеюсь, никто меня не осудит за то, что я плюхнулась прямо на
мокрый бордюр и отчаянно потерла лоб, делая последнюю попытку привести
себя в чувство. Пфуффий с жалостью наблюдал за моими манипуляциями,
склонив голову набок. Борода его торчала разлапистым веником.
- Ты, главное, не переживай так сильно. Это бывает, бывает. Иной
человек нас как увидит, так умом и повреждается маленько. А потом
ничего, потом выдюживает. Человек, он сильный. Он все вынесет - и
гнома, и привидения какого, и нежить всякую. А женский пол, тот
супротив мужеского вообще крепок рассудком, все соображает. Тебя,
примером, как звать-то?
- Ликой, Гликерией то есть.
- Ишь ты, - восхитился Пфуффий, - Гликерией. Не, Гликерья тебе не
идет, а вот Лика в самый раз. Ты мне вот что скажи лучше, как же твой
домовой тебя в такую стынь да темь из дому выпустил?
Я открыла было рот, чтобы просветить его на предмет того, что
домовых у нас нет, но вовремя одумалась. Еще полчаса тому я и гномов
считала сказочными персонажами. Поэтому в свой ответ внесла некоторые
коррективы:
- Нет у меня домового.
Гном взглянул на меня горестно:
- Сиротинушка, выходит. И давно?
- Да сколько себя помню.
- Что ж это делается, - посочувствовал Пфуффий. - И никто тебя не
подобрал. Показились все в городах, не иначе: людей на произвол судьбы
бросают.
- А в какую лотерею Вы выиграли? - поспешила я переменить тему.
- Правильно угадал шесть ящериц из шести. Их в мешок заклыдвают,
а потом вытягивают одну за другой. И нужно определить, какая под руку
попадется. Редко угадать можно, ежели без ворожбы. А ворожба-то и
запрещена, потому все телевизира насмотрелись и хотят взаправдашнюю
игру играть. А нам возьми и повези... Целая ночь в запредельности - в
людском городе загадочных славянских душ.
Он шагнул в сторону, и я увидела у самых ног гнома крохотный,
кажущийся игрушечным чемоданчик. Теперь мне кажется, именно вид
нехитрого его имущества и навел меня на безумную мысль ( с другой
стороны, это видение было самым интересным и завлекательным за всю мою
жизнь, и было бы преступлением против любимой себя - не прожить его до
конца).
- А хотите я Вам Киев покажу? - спросила я в каком-то невероятном
азарте. Меня так и подмывало высунуть язык и осведомиться у
рациональной части меня: "Слабо?"
- Правда?! - глаза гнома загорелись. - Взаправдашний,
всамделишный человечий город? И лавки, и рынки, и зверинец?
- Нет, зверинец закрыт ночью. Магазины тоже, но это ведь не самое
главное. Мы что-нибудь придумаем.
- Вот радостно, вот хорошо-то, - обрадовался гном, вцепившись в
мой указательный палец. - Пошли. Коли ты с нами дружбу водить будешь,
зови нас Фуффи, и как одного, то ись - на "ты".
Мы двинулись темным парком в сторону Андреевской церкви. Гном
семенил, поспешая изо всех сил, но все равно мне пришлось практически
подолгу стоять на месте. Сперва я не сообразила, что это связано с его
ростом - простые вещи редко приходят в голову первыми - и осведомилась
у спутника:
- Вам... тебе к церкви подходить можно?
- Темнота! - рассердился гном. - Вот ужо чудаки вы, люди.
Удумали, видишь ли, что вы - венец творения. И распоряжаетесь всем по
своему усмотрению: и тварью живой, и тварью молчащей; и за Всевышнего
уже взялись. Для Него мы все - дети. Он нас не обидит. А люди нас к
нечистой силе приписали, и это как нельзя более обидно.
- Ну, извини, - я и раньше чувствовала вину за весь род
человеческий, а теперь и подавно.
- Да ладно, - неожиданно мягко молвил Фуффи. - Забыто... А вот
куда ты меня ведешь?
- К дому Булгакова, - сорвалось у меня с языка. И тут же
подумалось: "Что я плету? Откуда гномам знать о Булгакове?"
- Ой! - завопил Пфуффий на весь парк. - Это тот самый сказитель,
который сложил повесть о Самом? - и он выразительно ткнул пальцем вниз.
- Он самый, - поведала я.
- И о Нем?
- Именно так.
- Волшебно, - закатил глаза гном. - О такой экскурсии я мечтал
последние лет четыреста...
Киев ночью неописуемо хорош. Он и днем хорош, но любой город
ночью приобретает какие-то ирреальные, размытые черты, словно
переходит границу между явью и сном. У меня складывалось впечатление,
что мы с Фуффи идем по ничейной полосе между двумя мирами: его и моим.
На этом крохотном участке пространства быстро обретаешь друзей.
Никогда бы не подумала, что смогу изливать душу гному. Но как-то так
вышло, что уже спустя час он знал обо мне больше, чем самые близкие,
самые родные люди.
Приблудившийся гном-турист оказался настоящим кладезем всякой
премудрости. Особенно много и хорошо говорил он о первой, а также о
второй, третьей и прочих любовях; сообщив мне, между прочим,
трогательную повесть о гноме Ромио и эльфийской княжне Юлиттте,
которые не смогли преодолеть разногласия между своими семьями и
добровольно ушли из жизни. Правда, гномы и эльфы - практически
бессмертны, и покончить с собой им было довольно сложно. Но! Терпение
и труд все перетрут: Юлитта пала бездыханной на теплое еще тело не
менее бездыханного Ромио, а гномы и эльфы сложили о них поэму,
многажды подчеркнув, что захочешь - и бессмертного угробишь. Кстати,
чуть войну не начали из-за нескольких строф... Жалко было его
разочаровывать, но пришлось, и я упомянула о Шекспире. Негромко так,
чтобы была возможность дать задний ход, если вдруг выяснится, что
Пфуффию уж очень неприятно слушать об этом плагиате ( замечу в
скобках, что плагиаторами я полагала все же гномов).
- А, Вилли! - обрадовался наличию общих знакомых гномский гость.
- Знаешь, я ему рассказывал эту историйку. Так он написал-таки свою
пьесу? Никогда бы не подумал, что у парня выйдет. Видишь, даже нам
свойственно ошибаться. Рад, искренне рад за него. А ты не знаешь,
издавать будут?
Я заверила Пфуффия, что уже издали не один раз и, вероятно, будут
еще.
- Интерес к гномам у вашего народа велик, - подняв палец, сообщил
Пфуффий тоном знатока загадочных человеческих душ. А, может, так оно и
было?
Чуть ниже Андреевской мы столкнулись лоб в лоб с чем-то или
кем-то голубым и полупрозрачным. Днем раньше я бы просто потеряла
сознание, теперь же радостно изумилась при виде привидения.
- Пфуффий! Дружище! - взревело оно, раскрывая холодные объятия.
Объятия на саван похожи не были, скорее уж на кольчугу.
- Ася! - обрадовался гном и полез целоваться.
Лобызались они долго и со вкусом, но всему хорошему приходит
конец; и внимание призрака обратилось на мою персону. Оторвавшись от
Пфуффия, привидение осмотрело меня льдинками глаз и озорно кивнуло
приятелю:
- А ты, старый ловеллас, все никак не уймешься! Где ж ты такую
княгиню раздобыл?
- Это она меня раздобыла, - напыжился Фуффи от гордости. - Давай
я тебя представлю, не зыркай. Ты, Лика, знакомься. Это Аскольд.
Странно, что вы раньше не встречались.
Имя привидения вызвало у меня смутные подозрения.
- Простите, Вы случайно не князь Аскольд? - спросила я, немея от
собственной догадки (нет, утром надо выпить бутылочку-другую
валерьянки, и месяц никаких газет и телевизора. А то ведь свихнусь, и
вся недолга).
- К Вашим услугам, - расплылось по ветру прозрачное сияние.
Видимо, за многие сотни лет Аскольд приобрел светские манеры.
- На концерт идете? - не спросил, а скорее, утвердил, призрачный
князь. - Сегодня все уважающие себя киевляне стремятся попасть на
концерт.
- Кто выступает? - деловито осведомился Пфуффий. - У меня,
понимаешь, времени немного. А успеть надо - у-у-у.
- Лист приедет с супругой, - сказал Аскольд. - У вас с собой для
сугреву ничего не найдется? Стоял, понимаешь, за билетами, замерз
окончательно. Могилу не отапливают... Безобразие кругом.
- Для тебя - всегда! - с готовностью молвил гном, извлекая из
чемоданчика объемистую, пузатую бутыль зеленоватого стекла. Судя по ее
размерам, в чемоданчике больше ничего и не было. - А что Лист здесь
потерял в такую погоду?
- Ну, ты даешь, - привидение вроде слегка обиделось. - Он супругу
где себе раздобыл, смекаешь?
Эта история была весьма популярной в свое время: великий музыкант
концертировал в Киеве, здесь влюбился и здесь же женился. Даже здание,
в котором он выступал, снести еще не успели. Просто поражаюсь
неоперативности наших градостроителей. Не знаю, читал ли Аскольд мои
мысли, или там и читать было нечего, но он подтвердил сии догадки
легким кивком.
- Вот-вот, супругу сюда тянет, слов нет. И Ференц вынужден,
воленс-неволенс, привозить ее время от времени в стольный град. А
чтобы не заскучать, заодно выступает перед своими поклонниками.
Кстати, вы собрались идти или нет?
Я так умоляюще глянула на Пфуффия, что он покатился со смеху:
- Кто кому обещал город показывать, а? Ну, пойдем, пойдем.
Я набрала в грудь побольше воздуха и обратилась к Аскольду,
твердо решив предполагать самое заманчивое и несбыточное:
- А Куприн будет?
- Должен, - ответило привидение. - Но гарантий не даю. Он, видите
ли, давеча повздорил с Ольгой, с княгинюшкой нашей. Конечно, тут дело
житейское, с ней не повздорить невозможно, у нее талант особый. Батый
днями наведывался, говорит - ностальгия замучала. А княгинюшка
тряхнула стариной и замордовала его, болезного. Он теперь кается, что
в сторону Киева поглядел. Джихангиру-то я, признаться, и сам бывало
глаз-другой подбивал, потому не лезь на матушку-Русь; но старушка всем
кровь портит. Ей ведь памятничек воздвигли, а он возьми и не потрафь -
вот бабулька и бушует. Игорь опять же ведет себя не по-джентельменски,
- Аскольд понизил голос, будто выдавал государственную тайну, -
"Гинессом" увлекся и "Хеннеси" чрезмерно потребляет. Ольге с ним
несладко...
- Все равно ведьма, - флегматично бросил Пфуффий.
- Возможно, - согласилось привидение. - Но нас это не касается;
нас интересует концерт. А еще больше нас занимает содержимое
бутылки... бутылочки... - после раздалось невнятное бульканье.
Бутылка была оторвана от князя деликатным, но решительным
движением, после чего перешла в полное мое пользование. Вкус был
неописуемый, и необходимость вернуть емкость непосредственному
владельцу заставила меня понять, что чувствовали предки, сдавая Киев
татарам...
- Подвезем? - весело спросил кто-то, цокая рядом.
Питье в пузатой бутылке (между прочим, неисчерпаемой) оказалось
крепчайшей мальвазией урожая Бог весть какого года. И приняв на свою
совесть около полу-литра этого легендарного напитка, я уже ничему не
удивлялась. Кентавр? Ну, пусть его будет кентавр. Кентавр?!!!
Я воззрилась на топотящее по улице создание с таким выражением на
лице, что оно (то есть создание) надо мной смилостивилось.
- Китоврас я, - сообщило создание , ладно вышагивая иноходью. -
Онисимом кличут.
Хорошо, что тупость моя не простиралась до непроходимости, и я
знала, что китоврасом кентавров называют на матушке-Руси. Другое дело,
что мне всегда казалось: полукони-полулюди не имеют привычки украшать
бока шашечками, как на такси. Пока я размышляла над этими, несомненно
важными вопросами, кентавра приметили и мои собутыльники.
- Онисимушка! - рявкнул осчастливленный полбутылью Аскольд. - Как
дела сердечные?
- Не спрашивай, - махнул рукой полуконь. - Я ей слово - она мне
десять. И все в отрицательном то есть смысле.
- Не согласная? - изумился в свою очередь Пфуффий.
- Такая вредная бабенка попалась, - нажаловался китоврас. - А
весу-то пудов шесть будет; постыдилась бы... Вы на концерт? Я с вами;
ну его, этот извоз - настроение не то... Ну-ка, дай хлебнуть винца...
- Глаза твои конячьи, бесстыжие и мерзопакостные, - заголосило
сверху.
Я подумала, что концерт Листа мне ни к чему, потому что такую
экспрессию редко где сыщешь.
На помеле рядом со мной парила полнотелая женщина - вылитая
Солоха - и крыла кентавра разными словами. Половину из них я
процитировать вслух никогда бы не решилась. Зато другую половину
произнести не побоялась бы, потому что слыхом не слыхивала.
- Бегемот недотепистый, петух недоклеванный, чучело
нераспотрошенное! - визжала эксцентричная дама, - на кого же это меня
судьбинушка вывела; что же я, горемычная, делать дальше буду? Неужто
всю жизнь по концертам шляться выйдет?!!
Неожиданно она обернулась ко мне:
- Посудите сами, голубушка - то Карузо вдруг решил попеть на
годовщине своего неприезда в Киев; то Литольфа в парке исполняют
двойным составом симфонического оркестра; то в Купеческом саду духовые
ностальгически тоскуют по несбыточному. А личная жизнь когда же?! А
интим?
- Может, Вам бы стоило подыскать себе более подходящего суженого,
- неуверенно произнесла я.
- Лучшего нет! - отрезала Солоха.
После мальвазии мир для меня был слишком хорош, чтобы мне вдруг
захотелось что-то усложнять. Я жаждала любить всех подряд - даже
ведьму на помеле. Кстати, хвост у нее имелся, все честь по чести;
только вот соли на него сыпать не хотелось: ибо ведьма казалась милой,
хоть и какой-то неустроенной. И было мне ее искренне жаль.
У "Дома Ричарда" шлялся бесхозный кот бегемотского размера, и на
вежливые обращения в ус не дул, не откликался. На примитивное же
"кис-кис-кис" отреагировал как на оскорбление, уставившись на меня
зеленым злым глазом, и резко мяукнул. Не понравилось, видишь ли.
У "Гончаров" прилепились мы еще раз к камням мостовой, и, сидя на
них, совершили обильное возлияние в честь вечной дружбы народов:
гномского, человеческого, китоврасского, ведьминского, привиденческого
и всякого прочего, каковой сыщется и выразит желание примкнуть.
И выразили, и примкнули.
Запах мальвазии распространялся по спящему городу с пугающей
быстротой. Юный демоненок, бегущий в школу, располагающуюся на Лысой
горе, завернул поприветствовать Пфуффия и выхлебнуть пару глоточков.
Убредал он на четвереньках, напоминая маленького козлика. Я глупо
захихикала. Несколько варягов примаршировали побеседовать с Аскольдом,
а заодно и со всей компанией, по душам. Мальвазия пришлась им не по
вкусу, напомнив не то духи, не то одеколон. Из-под складок призрачных
плащей и пластин несуществующих уже доспехов они добыли добрый
варяжский эль и приложились к нему от души. Предложили и мне, но
Пфуффий и Аскольд, а также китоврас со своей зазнобой настрого и в
один голос запретили мне мешать божественную мальвазию с адским кислым
пойло
...Закладка в соц.сетях
