Жанр: Сказка
Сказки
...ставила впереди
всех.
- Вот тебе!..
Выскокнул из норы овинник, пыхнул зелеными глазами и стал сноп рвать,
а девушки из овина выбежали и - на деревню, а та, что подогадливее - Василиса,
- схоронилась за ворох соломы и говорит оттуда:
- Черный кот, старый овинник, что со мной делаешь, - все тело мое
изорвал.
Фыркнул овинник, отскочил и кричит:
- Очень я злой, погоди - отойду, тогда разговаривай.
Подождала Василиса и говорит опять:
- Отошел?
- Отхожу, сейчас, только усы вылижу... Ну, что тебе надо?
- Залечи мне раны...
Фыркнул кот в землю, лапой пыль подхватил и мазнул по снопу.
А сноп так и остался снопом...
- Так ты меня обманула? - говорит кот, а самому уж смешно.
- Обманула, батюшка, - отвечает ему Василиса, - прости, батюшка, да
смилуйся - найди мне жениха, чтобы краше его на свете не было.
- Уж больно я сам-то урод, - говорит овинник. - Ну да ладно. - И ударился
о землю и стал из черного кота - кот белый и хвостом Василису пощекотал...
- Чем тебе не жених?
- Нет, - говорит Василиса, - за кота замуж не пойду; дай мне жениха
настоящего.
Подумал овинник, походил по овину, - мыша походя сожрал. Вдруг подскочил
к ржаному снопу, заурчал, облизал его, чихнул три раза и сделался
из снопа - человек.
- Получай жениха, - говорит Василисе овинник. - Смотри - от сырости
береги, а то прорастет.
Василиса взяла человека за руку и вывела его из подлаза, из овина на
лунный свет. И встал перед ней молодой жених в золотом кафтане, в шапке
с пером. Глядит на Василису и смеется. Василиса поклонилась ему в пояс -
и они пошли в избу.
Прошло с той поры много дней. Лег снег на мерзлую землю, завыли студеные
ветра, поднялись вьюги.
Соломенный жених живет у Василисы, похаживает по горнице, поглядывает
в окошечко и все приговаривает.
- Скучно мне, темно, холодно...
И стала Василиса замечать, что жених ее портится, позеленело у него
на кафтане и на сапожках золото, ночью стал кашлять, стонать во сне. Раз
утром слез с кровати, подпоясался и говорит:
- Уйду, Василиса, искать теплого места.
- А я-то как же?..
- Ты меня жди.
И ушел, только снег скрипнул за воротами. Жених идет, весь от инея
белый. Кругом него мороз молоточками постукивает - крепко ли закована
земля, не взломан ли синий лед на реке; по деревьям попрыгивает, морозит
зайцам уши.
Хочет жених от мороза уйти, а молоточки все чаще, все больнее постукивают,
- по жилам, по костям. Остудился жених, а степь бела кругом,
ровна.
И повисло над степью, над самым краем солнце, красное и студеное. Жених
к солнцу бежит, колпаком машет:
- Погоди, погоди, возьми меня в зеленые луга.
И добежал было. Вдруг выскочил из-под снега большой, косматый, крепколобый
волк, доскакал большим махом до солнца, обхватил его лапами,
прижался пузом, - с одной стороны, с другой приловчился и вонзил клыки в
алое солнце.
Завизжали, застучали ледяные молотки, потемнела степь, завыл мертвый
лес. Соломенный жених бежать пустился, упал в снег и не помнит, что
дальше было.
Василиса, когда одна осталась, пораскинула бабьим умом и пошла к старому
овиннику. А чтобы он не очень сердился, сунула под нос ему пирог с
творогом и говорит:
- Жених от меня убежал, должно быть, замерз, очень жалею его.
- Ничего, - отвечает ей овинник, - жених твой в озимое пошел.
- А я-то как же?
- Найдешь ты жениха в чистом поле, ляг с ним рядом, а что дальше будет
- сама увидишь.
Пошла Василиса в поле, долго шла, не день и не два. Видит - большой
сугроб. Разрыла его руками, видит - лежит под снегом жених.
Упала на него Василиса, омочила лицо его слезами; жених не шевелится.
Тогда легла она с ним рядом и стала глядеть в зимнее белое небо.
Снег Василису порошит, молоточки в сердце бьют, обручи набивают на
тело, и говорит Василиса:
- Желанный мой.
И чудится ей - голубеет, синеет небо, и из самой его глубины летит к
земле, раскаляясь, близится молодое, снова рожденное солнце.
Заухали снега, загудели овраги, ручьи побежали, обнажая черную землю,
над буграми поднялись жаворонки, засвистели серые скворцы, грач пришел
важной походкой, и соломенный жених открыл сонные синие глаза и привстал.
Проходили мимо добрые люди, сели на меже отдохнуть и сказали:
- Смотри, как рожь всколосилась, а с ней переплелись васильки цветы...
Душисто.
СТРАННИК И ЗМЕЙ
Багряное солнце садилось над мерзлым бурьяном, скрипели журавли колодцев,
вдова Акулина пела у окошка горемычную песню, а по деревне проходил
странник. Полушубок на нем древний, из дыр овчина торчит, лыковая
котомка за плечами.
Ни молод странник, ни стар, а взглянешь на него - под усами умильная
улыбка, глаза серые, ласковые, смешливые.
Подходит он к Акулининому двору, шапку снял и говорит ласково:
- Скучно тебе, милая?
Увидала странника Акулина, кинулась за ворота.
- Странник божий, взойди, сделай милость.
Взошел странник, сел на лавку. Угощает его вдова, а сама пытает - откуда
да куда, не слышал ли про счастье: лежит, говорят, оно в океане,
под горючим камнем.
Странник наелся, напился, ложку положил и спрашивает:
- Ну, а ты, милая, все - маешься?
Забилась Акулина на лавке.
- Такая маета - сказать не можно: сушит змей белое мое тело, сосет
сердце, ночи до утра глаз не смыкаю, а в полночь свистнет над крышей,
рассыплется искрами и встанет на дворе - не зверь, не человек...
Улыбается странник, светятся глаза его.
- Силен враг, Акулина, трудно тебе, трудно. А ведь свистнет - опять
побежишь?
Заголосила Акулина:
- Страшно мне, ночь придет, сама ко врагу потянусь, а днем руки бы на
себя наложила.
Погладил ее по голове странник, и затихла молодая баба.
- Тетенька Акулина, - позвал в окно девичий голосок, - на посиделки
тебя кличут, пойдешь?
А там поглубже заглянул любопытный глаз.
- Ты и странника приводи, сказку скажет!
Рассмеялась и убежала, а странник говорит:
- Что же, Акулина, пойдем, куда зовут.
Акулина ушла за перегородку прибираться, а странник у окна запел:
Ходила во синем море,
Ходила белая рыба,
Ходила, била плесом
По тому ли синю морю:
Ты раздайся, синее море,
На две волны, на два берега.
Ты выплесни, выкини
Алатырь, горюч камень.
Слушает, вздыхает Акулина за перегородкой; прибралась, вышла, - красивая,
глаза мрачные.
- Ну, пойдем, странник.
Пришли на посиделки. А там народу набилось, как грибов в лукошко;
тренькают на балалайке, подплясывают, подпевают, шутки шутят, и в сенях,
и на лавках, и на печи - понабились.
Странника обступили, просят.
- Спой нам, скажи сказку.
Странник сел у двери и запел опять про то же:
Ходила во синем море,
Ходила белая рыба. Пригорюнились девицы, подсели к парням. Кто с печи
голову свесил, кто с полатей. Расселись парами - стало тихо. Одна Акулина
без друга, как куст обкошенный. Сдвинула брови, белая кипень, стоит
посреди избы, под сарафаном грудь ходуном ходит.
- Акулина, Акулина, обойдись, - говорит странник.
А у нее глаза уж как озеро. Дрожит дрожью. В это время просвистел за
окном змеиный свист.
Дрогнула Акулина и - к двери.
- Не ходи, Акулина!
- Пусти!
Выскочила на улицу; странник за ней и схоронился в сенях. Акулина
стала посреди двора и шепчет:
- Лети... лети.
И со свистом, как от тысячи птиц, закружился над двором черный змей,
раскинул крылья, опустился на снег.
Встал на лапы, лебединую голову протянул к Акулине и языком - облизнул
ей белое лицо.
А странник подкрался, оттолкнул Акулину да змея по голове лестовкой и
ударил.
Взметнулся змей и рассыпался просом, а странник петухом обернулся -
зерна клевать.
Не дала ему, упала на петуха Акулина, ухватила за крылья и в избу поволокла.
- Оборотень, - закричала Акулина, - рубите ему голову!
Петух вырвался - да под лавку, крыльями бьет, в руки не дается.
Заметался народ по избе, петуха ловят. Поймали, у Акулины и топор в
руках.
- Клади его на порог!
Вытянули за голову, за ноги петуха. Размахнулась Акулина топором...
Да так и застыла у нее рука.
Пропали стены. Вместо девушек - березы в инее, парни - ели, а Акулина
- ива плакучая, вся в сосульках.
На пне сидит странник. Улыбается, сияют серые глаза. Возле на снегу
лежит петушиное перо.
Поднял странник перо, пустил по ветру, сказал:
- Лети, перышко, где сядешь, туда и я скоро приду; много еще мне исходить
осталось, увертлив змей, не пришло его время.
ПРОКЛЯТАЯ ДЕСЯТИНА
Клонит ветер шелковые зеленя, солнце в жаворонковом свисте по небу
летит, и от земли идет крепкий, ржаной дух.
Одна только невсхожая полоса с бугра в лощину лежит черной заплатой -
десятина бобыля...
У десятины стоит бобыль; ветер треплет непокрытую его голову.
- Эх, - говорит бобыль, - третий год меня мучаешь, проклятая! - Плюнул
на родную землю и пошел прочь.
Проходит неделя. В четверг после дождя встречает бобыля шабер и говорит
ему:
- Ну, брат, и зеленя же у тебя, - все диву даемся, ужо заколосятся...
- Врешь! - сказал бобыль... И побежал на свою десятину.
Видит - выпустили зеленя трубку, распахнули лист, и шумит усатый пшеничный
колос.
На чудо не надивуется бобыль, а кошки сердце поскребывают: зачем
проклинал родную землю.
Собрал бобыль урожай сам-тридцать; из пудовых снопов наколотил зерна,
и муку смолол, и замесил из первого хлеба квашню, и лег подремать на
лавке...
Ночь осенняя бушевала ледяным дождем, хлопали наотмашь ворота, выл в
трубе ветер.
В полночь поднял бобыль голову и видит - валит из квашни дым. Надувшись,
слетела покрышка, и поползло через края проклятое тесто, рассыпалось
на полу землей...
Смекнул бобыль, что с мукой-то не ладно, повез мешки в город к старому
пекарю...
Пекарю муку эту продал, деньги зашил в шапку; потом шапку распорол и
деньги все пропил, и, когда домой собрался, не было у него ни денег и ни
подводы, - один нос разбитый.
Пекарь в то же время замесил из бобылевой муки кренделя, поставил в
печь и когда пришло время, - вытащил на лопате не подрумяненные кренделя,
а такие завитуши и шевырюшки, что тут же обеспамятел и послал жену к
дворянину продать муку за сколько даст.
Дворянин сидел в саду, одной рукой держал наливное яблочко, другой
писал записки.
- Что тебе, милая? - сказал дворянин тонким голосом и прищурился.
- Насчет пшеничной муки, - сказала пекарева жена, - старик-то мой
больно плох...
Купил дворянин в долг проклятую муку и пригласил детей дворянских пирожки
с вареньем кушать.
Под сиреневым кустом сели дворянские дети, взяли каждый по пирожку и
откусили, а в пирожке лапти - крошеные, старые онучи, щепки, - всякая
дрянь.
Побросали дворянские дети пирожки и подали на дворянина в суд.
Прослышал про все это дело король и сказал:
- Я их всех сам буду судить.
И встали перед светлые его очи: дворянин, пекарь и бобыль... Бобыль
как встал, так и глаза разинул и босой ногой почесал ногу.
Король велел объявить все, как было. Выслушал. Державой и скипетром
потряс и говорит:
- Проклял ты, бобыль, родную землю, и за то тебе будет наказание великое.
И приказал мужика отвести вместе с мукой на проклятую десятину, чтобы
всю муку приел... Так и сделали... Посадили бобыля посреди его земли и
ковшом в рот стали муку сыпать. Три раза попросил бобыль водицы, целую
меру приел.
Приел, и распучило. Руки растопырились и одеревенели, через колени на
землю поплыл живот, и полезли из бобыля шипы, а волосы стали дыбом, как
репей.
Кругом бобыля порос густой и непролазный бурьян по всей десятине.
И долго спустя слышали в колючих порослях - жевало и ухало: то, сидя
на земле, ел и проесть не мог проклятую муку проклятый бобыль.
ЗВЕРИНЫЙ ЦАРЬ
У соседа за печкой жил мужичок с локоток.
Помогал соседу кое-чем, понемножку. Плохое житье на чужих хлебах.
Взяла мужика тоска, пошел в клеть; сидит, плачет. Вдруг видит - из
норы в углу высунулась мордочка и повела поросячьим носом.
"Анчутка беспятый", - подумал мужичок и обмер.
Вылез анчутка, ухо наставил и говорит:
- Здравствуй, кум!
"Какой я ему кум", - подумал мужичок и на случай поклонился.
- Окажи, кум, услугу, - говорит анчутка, - достань золы из-под печки;
мне через порог перейти нельзя, а золы надо - тещу лечить, - плоха,
объелась мышами.
Мужичок сбегал, принес золы, анчутка его благодарит:
- За службу всыплю я тебе казны, сколько в шапку влезет.
- На что мне казна, - отвечает мужичок, - вот бы силой поправиться!
- Это дело пустое, попроси звериного царя...
И научил анчутка, как к звериному царю попасть и что говорить нужно.
Мужичок подумал - все равно так-то пропадать, и полез в крысиную нору,
как его учили.
Там темно, сыро, мышами пахнет. Полз, полз - конца не видно, и вдруг
полетел вниз, в тартарары. Встал, почесался и видит: вода бежит, и привязана
у берега лодочка, - с малое корытце.
Сел мужичок в лодочку, отпихнулся, и завертелся, помчался - держи
шапку.
Над головой совы и мыши летают, из воды высовываются такие хари - во
сне не увидишь.
Наконец загорелся свет, мужичок пригреб к берегу, выпрыгнул на траву
и пошел на ясное место. Видит - высоченное дерево шумит, и под ним, на
семи шкурах, сидит звериный царь.
Вместо рук у царя - лопухи, ноги вросли в землю, на красной морде -
тысяча глаз.
А кругом - звери, птицы и все, что есть на земле живого - сидят и на
царя посматривают. Увидал мужичка звериный царь и закричал:
- Ты кто такой? Тебе чего надо?
Подошел мужичок, кланяется:
- Силешки бы мне, батюшка, звериный царь...
- Силу или половину?
- Осьмухи хватит.
- Полезай ко мне в брюхо!
И разинул царь рот, без малого - с лукошко. Влез мужичок в звериный
живот, притулился, пуповину нашел, посасывает.
Три дня сосал.
- Теперь вылезай, - зовет зверь, - чай, уж насосался.
Вылез мужичок, да уж не с локоток, а косая сажень в плечах, собольи
брови, черная борода.
- Доволен? - спрашивает царь. - Выйдешь на волю, поклонись чистому
полю, солнцу красному, всякому жуку и скотине.
И дунул. И подхватили мужика четыре ветра, вынесли к мосту, что у
родного села.
Солнце за горку садится, стадо гонят, идут девки... Подбоченился мужик
и крикнул:
- Эй, Дунька, Акулина, Марья, Василиса, аль не признали?
Девки переглядываются. А мужик тряхнул кудрями.
- Теперь, - говорит, - пир горой, посылай за свахой. Я теперь самого
звериного царя меньшой сын.
Девки так и сели. А мужик выбрал из них самую румяную да на ней и женился.
ХОЗЯИН
В конюшне темно и тепло, жуют сено лошади, стукнет по дереву подкова,
цепь недоуздка зазвенит или скрипнет перегородка - караковый почесался.
В узкое окно влезает круглый месяц. Лошади беспокоятся.
- Опять подглядывает месяц-то, - ржет негромко вороной, - хоть бы козел
пришел, - все не так страшно.
- Козла "хозяин" боится, - сказал караковый, - а месяц сам по себе,
его не напугаешь.
- Куда это козел ушел? - спросила рыжая кобыла.
- На плотину, в воду глядеть.
Кобыла храпнула:
- К чему в воду глядеть? Одни страсти.
- Страшно мне, - зашептал вороной, - месяц в окно лезет. Схватить его
разве зубами?
- Не трогай, - ответил караковый, - захромаешь.
Кобыла жалобно заржала. В конюшне - опять тихо. На сеновале возятся
мыши.
Захрапел вдруг, шарахнулся вороной, копытами затопал.
- Смотрите, смотрите, месяц-то, - зашептал он, - и рога у него, и
глаза.
Дрогнул караковый.
- А борода есть?
- И борода веником.
Караковый захрапел:
- "Хозяин" это, берегись.
Вдруг клубком из окошка скатился в стойло вороному старичок и засмеялся,
заскрипел.
Вороной стал как вкопанный, мелкой дрожью дрожит.
Рыжая кобыла легла со страха, вытянула шею. Караковый забился в угол.
- Вороненький, соколик, - заскрипел "хозяин", - гривку тебе заплету,
- боишься меня? А зачем козла звал?.. Не зови козла, не пугай меня... -
и, с вывертом, с выщипом, ухватил вороного.
Вороной застонал.
- Стонешь? Не нравится? А мне козлиный дух нравится!.. Идем за мной.
Старичок отворил дверь и вывел за гриву вороного на двор.
- Голову-то не прячь, - скрипнул он и ущипнул за губу.
Вспрыгнул на холку, и помчались в поле. Караковый подбежал к окну.
- Ну и лупят... пыль столбом... под горку закатились. Смотри-ка. На
горку вскакнули, стали; "хозяин" шею ему грызет; лягается вороной; поскакали
к пруду.
В конюшню вошел козел и почесался.
- Гуляешь, - крикнул козлу караковый, - а вороного "хозяин" гоняет.
- Где? - спросил козел басом.
- У пруда.
Опустил козел рога и помчался... Перебежал плотину, стал - кудластый,
и пошел от козла смрад - в пруду вода зашевелилась, и отовсюду, из камышей,
из-под ветел, повылезла вся нечисть болотная, поползла по полю, где
вороной под "хозяином" бился.
Заблеял козел. И от этого "хозяин" на лошади, как лист, забился, ноги
поджал.
Подползает нечисть, блеет козел. Побился, покружился "хозяин" и завял,
свалился с коня. Ухватили его лапы, потащили в пруд. А вороной, оттопырив
хвост, помчался в конюшню. Прибежал в мыле, закрапал, ухватил
сено зубами, бросил и заржал на всю конюшню:
- И как только я жив остался!
А спустя время пришел козел и лег в сено.
- Ноги у меня отнялись, - стонала рыжая кобыла.
Караковый положил морду на шею вороному, а козел чесался - донимали
его блохи.
СИНИЦА
Утром рано, на заре, до птиц, пробудилась княгиня Наталья. Не прибираясь,
- только накинула белый опашень, - отомкнула дверь из светлицы и
вышла на мокрое от росы крыльцо.
Ничего не жалел для Натальи, для милой своей хоти, князь Чурил: выстроил
терем посреди городища, на бугре между старых кленов; поставил на
витых столбах высокое крыльцо, где сидеть было не скучно, украсил его
золотой маковкой, чтобы издалека горела она, как звезда, над княгининой
светлицей.
В тереме зачала Наталья и родила хозяину сына Заряслава. Было ему ныне
три зимы и три лунных месяца. Любил князь жену и сына и шумного слова
им не сказал во всю бытность.
Городище стояло на речном берегу, обнесенное тыном, рвом и раскатами.
Внутри, дым к дыму - срублены высокие избы. И выше всех - восьмишатровый
красный княгинин терем. Бывало, плывут по реке в дубах торговые люди,
или так - молодцы пограбить, завалятся у гребцов колпаки, глядят: город
не город - диво, - пестро и красно, и терем, и шатры, и башни отражаются
в зеленой воде днепровской, - и начнут пригребаться поближе, покуда не
выйдет на раскат князь Чурил, погрозит кулаком. Ему кричат:
- Ты, рвана шкура, слезай с раската, давай биться!
- И пошлют смеха ради стрелу или две.
Далеко шла слава про князя: сорок воинов стоит у его стремени; одни -
сивые, в рубцах, вислоусые руссы, северные наемники, побывавшие не раз и
под Цареградом; другие - свои, поднепровские, молодец к молодцу, охотники
и зверобои. Богат, хорошо нагорожен город его Крутояр.
Ныне князь отъехал по зверя. В городище бабы остались с ребятами да
старики. Шуму нет, тихо. Княгиня Наталья прислонилась непокрытой головой
к столбу, сидит и слушает. Внизу журавель заскрипел - сонная девка тянет
из колодца воду; собрались воробьи на огороде, зачирикали - собираются
по ягоду; идет поперек улицы собака с мочалой на шее, стала и давай зевать;
птицы и птички пробуждаются, не смеют еще петь до солнца, голоса
пробуют, голос подают; заиграл рожок у северных ворот, замычали коровы,
потянуло дымком. И заря за речкой обозначилась сквозь речные туманы
бледными, алыми, водянистыми полосами. Сильная сегодня роса! А уж кукушка
из лесу - ку-ку.
Княгине охоты нет пошевельнуться, точно сон оковал ее. Поднялась рано,
сама не знает зачем, и все ей грустно - и глядеть и слушать. Так бы
вот и заплакала. А с чего? Князя ли заждалась? Третий день по лесам скачет.
Сына ли жалко - уж очень беленький мальчик. Мило ей все и жалко.
Княгиня в углу крыльца нагнула каменный рукомойник, омыла лицо,
взглянула еще раз на кровли и башенки Крутояра, на реку, проступающую
синей, синей водой из-под тумана, и вошла назад в сонную, теплую светелку.
В колыбели спал княжич, выпростал руки поверх одеяла, дышал ровно,
хорошо, так весь и заливался румянцем.
Княгиня присела на лавку, опустила голову, на колыбель, и слезы полились
у нее. Плачет, и сама шепчет:
- Вот уж с большого-то ума.
И такою жалостью залюбила сына, что душа ее поднялась, окутала колыбель,
прильнула к спящему, а тело оцепенело. На молодую княгиню напал
глубокий, непробудный сон.
И не услышала она, как вдруг начали кричать птицы, садясь на крышу:
"Проснись, проснись", как завыли, заскулили собаки по всему городищу,
захлопали ставни, побежал куда-то народ, как у всех четырех ворот забили
в медные доски, и пошла тревога: "На стены, на стены!"
Большое тусклое, красное солнце поднялось в клубах тумана, и народ со
стен, дети, старики, - увидали великую силу людей, малых ростом, с рыжими
космами, в шкурах: Чудь белоглазую. Пробиралась Чудь от дерева к дереву,
окружала городище, махала дубинками и с того берега плыла через
реку, как собаки.
- На стены, на стены! - звали старики, тащили на раскаты бревна, камни,
в колодах горячую воду.
- Чудь идет, Чудь идет! - выли бабы, мечась, хороня ребят в клети, в
погреба, зарывали в солому.
А Чудь уже лезла через тын, карабкалась на раскаты, визжала. В замковую
башню-детинец кидала стрелы, камни, паклю горящую. И задымился угол
у башни, и закричали:
- Огонь! Лихо нам!
Били с раскатов Чудь, долбили по башкам, порошили песком в глаза, обливали
варом, пыряли шестами. А те только орали шибче. Лезли, падали,
опять лезли, как черви. Да и где было справиться с белоглазыми одним
старикам да малолеткам. Одолел враг, добрался до раскатов. Покидали защитников,
и разбежалась Чудь по городу, и начался другой клич - бабий и
детский.
Потоптали в ту пору побили много народа, остальных погнали за стены
на луг. Рвали на бабах рубахи. Было горе.
С четырех концов пылал Крутояр, брошенный на поток. Из огня тащили
одежду, птиц, поросят, малых детей. Ярилась Чудь. Многие сами погорели,
волоса попалили. И добрались до княжьего терема.
Но высок был тын кругом и ворота крепки. Ударили в них бревном - не
поддались. А головни, искры, солому так и крутило, обдавало жарким дымом.
И занялся терем, задымил.
Тогда с долгим стоном пробудилась княгиня Наталья, повела очами, дико
ей стало, кинулась к окну - дым в лицо пахнул, глаза выел. Схватила княжича,
прикрыла его платком: "Заряслав, сын милый, спи, спи, батюшка", -
и выбежала на крыльцо и обмерла.
Внизу трещало, било пламя, дымили крыльца, занимался огонь под крышей.
А кругом все маковки, крыши, избы, шатры - в огне. Дым бьет высоко
и стелется над Днепром. И еще видит княгиня - над тыном поднялись плоские
рыла, кажут на нее, скалятся.
И было ей тошно от смертного часа. Заряслав забился на руках, заплакал,
рвет с лица покрывало. В спину дунуло жаром. И у княгини захватило
дух, стало горячо на душе. Подняла она сына, положила руки его на одно
плечо свое, на другое ноги, вдохнула в последний раз запах милый и человеческий
и кинулась с высокого терема. И убилась! И мертвыми руками все
еще держала Заряслава, не дала ему коснуться земли. Наскочили чудинцы,
вырвали княжича, понесли на луг, пялили зенки на мальчика, кукиши совали
ему, а не тронули, чтобы живым отнести к жрецу своему в Чудь, на озеро.
Легкою бабочкою вылетела душа княгини Натальи из разбитого тела. И
раскрытые ее глаза, еще подернутые мукой, озираясь, видели голубой свет,
переливающийся, живой и животворящий. Радостней, радостней, выше становилось
душе. Чаще, зорче глядели глаза. И вот слышимы стали звуки, звоны,
шумы, звенения, глухие раскаты, грохоты. Трепетал весь свет в бездне
бездн. Роились в нем водянистые пузыри, отсвечивали радужно иззвуча и
звеня, сливались в вихри, бродили столпами.
И вот уже трепещет душа. Нестерпимо глазам от сияния, от радостного
ужаса: покрывая все звуки, весь свет, по всей широте шумит весенним громом
голос: "Да будет жизнь во имя мое".
Так мчится к господу светлая душа княгини Натальи. Но чем ближе ей,
слаще, радостней - тем пронзительней боль, как жало невынутое. Зачем
боль? О чем память? И глубже входит жало, и тяжелеет душа, глохнет,
слепнет, и глаза снова подергиваются смертной любовной пеленой. На землю
опускается душа княгини, на пепелище. Как жернов - любовь. Где Заряслав?
Где сын милый?
Белоглазая Чудь возвращалась на свое озеро без троп и следов, - скорее
бы только ноги унести. Волокли добычу. Гнали полонянок с детьми.
Княжича тащили в плетеном пещуре. Шли день, и ночь, и еще день, и настала
вторая ночь - темная. Погони теперь не страшно, и Чудь полегла во
мху, запалила костры от диких собак, что, учуяв поживу, подвывали по зарослям.
Колдун, старикашка гнусный, залез в горелый пень, бормотал заклятья.
Кишмя здесь кишела нежить и нечисть, хоронилась за стволы, кидалась в
траву, попискивала, поерзывала. То чиркнет глазом, то лапой тронет, а то
уйдет колом в землю, а вынырнет в омуте, посреди болота, состроит пакость
и начнет хмыкать, хихикать.
Не любила Чудь смеха и шуток таких. Молчали, мясо вяленое ели, остерегались.
Полонянки давно уж плакать перестали, вволю приняли горя. Один
Заряслав спал спокойно в пещуре: тепло укрыла его княгиня Наталья сладким
сном.
Укрыла, и сама понеслась клочком тумана по лесу над мхами и омутами,
сквозь тяжелые от влаги деревья. Вверху за сучьями вызвездило, скоро и
заря. Из-под вывороченной коряги высунул нечесаную морду леший и спрятался;
на бугорке у норы лиса с лисятами увидала летящее облако, сморщила
нос и зевнула, завиляла хвостом.
А вот и стреноженные кони фыркают, щиплют траву. Вповалку, завернутые
с головой в попоны, спят воины. Князь Чурил лежит, опершись локтем о
седло; суровые глаза его открыты, думает; проснулся перед зарей, отер
усы от росы и задумался о славе своей, о былых сечлх, о том, что нет ни
у кого ни города такого, ни жены такой, ни сына. От этих дум заворочался
Чурил: "Все ли ладно дома?"
И видит - стелется у ног облачко.
...Закладка в соц.сетях
