Жанр: Сказка
Мио, мой Мио!
...цы только посмотрели на меня
своими блестящими грустными глазами и, горестно крича, снова взмыли над
Мертвым Озером.
- Здорово, что мы догадались сыграть на наших флейтах! - сказал Юм-Юм.
- Иначе бы птицам не найти дорогу к этой башне.
Я почти не слушал. Я стоял в темнице, сжимая в руке меч. Мой меч, мой
огненный меч! Никогда прежде я не чувствовал себя таким сильным. Я вспоминал
своего отца-короля, я знал: он думает обо мне.
- Ну, Юм-Юм! - сказал я. - Для рыцаря Като настал час его последней
битвы.
Юм-Юм побледнел, а глаза его радостно заблестели.
- Как ты справишься с семью замками? - спросил он. - Как проскользнешь
мимо семидесяти семи стражников?
- Семь замков разобьет мой меч, - ответил я, - а плащ спрячет меня от
семидесяти семи стражников.
Я набросил плащ на плечи. Волшебная ткань засверкала в темноте, она
сверкала так, что могла осветить весь замок рыцаря Като. Но Юм-Юм сказал:
- Я не вижу тебя, Мио, хоть и знаю: ты здесь. Я буду ждать, когда ты
вернешься. - А если я не вернусь никогда? - спросил я. Разве мог я знать,
кто победит в этой битве с рыцарем Като!
Мы замолчали, мы долго молчали. А потом Юм-Юм сказал:
- Если ты никогда не вернешься, Мио, мы будем думать друг о друге. Мы
будем думать друг о друге, пока хватит сил.
- Верно, Юм-Юм! - ответил я. - Я буду думать о тебе и об отце в свой
последний час.
Я поднял меч, и он рассек железную дверь, словно она была из теста.
Ведь для меча, который рассекает камень, железная дверь все равно что тесто.
И беззвучно, словно тесто, рассек мой меч железо. Несколько быстрых ударов,
и я отбросил прочь огромный замок.
Я отворил дверь, она чуть слышно заскрипела. Семеро стражников стояли в
карауле за дверью. Услыхав скрип, они обернулись. Они смотрели прямо на
меня. А я стоял в своем сверкающем волшебном плаще и думал: "Как ярко
светится плащ, они видят меня!" Но они меня не видели.
- Я слышал скрип в ночи! - сказал один из стражников.
- Да, что-то скрипнуло в ночи! - сказал другой.
Они стали рыскать по сторонам, - меня они не видели.
- Верно, злобная мысль рыцаря Като со скрипом пронеслась мимо! - сказал
третий.
Но я был уже далеко. Пряча свой меч под плащом, я бежал со всех ног к
покоям рыцаря Като.
Повсюду - во всех залах, галереях и на лестницах - стояли стражники.
Огромный черный замок был полон черных стражников. Но меня они не видели.
Меня они не слышали.
А я бежал все дальше и дальше, к покоям рыцаря Като.
Я не испытывал больше страха. Я был бесстрашен как никогда. Я уже не
тот Мио, что строил шалаши в королевском саду и играл на Острове Зеленых
Лугов! Я - рыцарь, готовый к битве!
И я бежал все дальше и дальше, к покоям рыцаря Като.
Я бежал со всех ног. Мой волшебный плащ полыхал за плечами, он сверкал
и переливался в темноте замка.
А я бежал все дальше и дальше, к покоям рыцаря Като.
Меч огнем вспыхивал в моей руке, он сверкал и пламенел. Я крепко сжимал
рукоять и бежал все дальше и дальше, к покоям рыцаря Като.
Я думал о своем отце-короле. Я знал, что и он думает обо мне.
Наконец-то! Близок час битвы! Но битва меня не пугает. Я рыцарь без страха и
упрека, и в руке моей меч.
И я бежал все дальше и дальше, к покоям рыцаря Като.
Вот и покои рыцаря Като!
Я распахнул двери. Рыцарь Като сидел спиной ко мне за каменным столом.
Он исходил злобой.
- Обернись, рыцарь Като! - сказал я. - Настал час твоей последней
битвы!
Он обернулся. Я сорвал с себя плащ и предстал перед ним с мечом в руке.
Его страшное лицо посинело и сморщилось, в его страшных глазах мелькнули
ненависть и ужас.
Миг - и он схватился за меч, лежавший рядом с ним на столе. Началась
его последняя битва.
Грозен был меч рыцаря Като, но где ему сравниться с моим грозным мечом!
Мой меч сверкал, блестел и пламенел, он молнией рассекал воздух, беспощадно
скрещиваясь с мечом рыцаря Като.
Целый час длилась эта битва, битва, которую ждали много-много тысяч
лет. Молчаливая, страшная битва! Мой меч, точно молния, рассекал воздух,
скрещиваясь с мечом рыцаря Като. Наконец я выбил меч из его руки. Безоружный
стоял предо мной рыцарь Като. Он знал: битва проиграна.
Тогда, разорвав на груди черный бархатный камзол, он воскликнул:
- Гляди не промахнись! Рази в самое сердце! В мое каменное сердце!
Слишком долго терзало оно меня и причиняло страшную боль!
Я заглянул в его глаза. И такими чудными показались мне эти глаза. Мне
показалось, будто рыцарь Като жаждет избавиться от своего каменного сердца.
Может быть, больше всех на свете ненавидел рыцаря Като сам рыцарь Като?
Я не стал мешкать. Я поднял свой огненный меч и пронзил мечом каменное
сердце рыцаря Като. В тот же миг он исчез. Его не стало.
Лишь на полу лежала груда камней. Только груда камней! И еще железный
коготь.
На подоконнике в покоях рыцаря Като билась крыльями о стекло маленькая
серая птичка. Верно, ей хотелось на волю. Я не видел этой птички раньше, не
знаю, где она пряталась. Я подошел к окну и распахнул его, чтобы выпустить
пленницу на волю. Птичка вспорхнула, взмыла ввысь и радостно защебетала.
Видно, долго томилась в неволе.
Я стоял у окна и смотрел вслед улетающей птичке. И увидел, что ночь
кончилась и наступило утро.
Мио, мой Мио!
Да, наступило утро. Стояла чудесная погода. Светило солнце. Задорный
летний ветерок подлетел к окну и взлохматил мне волосы.
Высунувшись из окна, я взглянул на озеро. То было веселое, голубое
озеро, и в нем отражалось солнце. Заколдованные птицы исчезли.
О, какой чудесный день! В такой день только бы играть! Я посмотрел вниз
на воду, подернутую рябью от утреннего ветерка. Мне страшно захотелось
бросить что-нибудь в озеро. Шикарный получится бултых, если бросить
что-нибудь в воду с такой высоты. Но под рукой ничего, кроме меча, не
оказалось, и я запустил его в озеро. Забавно было смотреть, как он летел в
воздухе и, плюхнувшись, поднял столько брызг! Вода тотчас поглотила меч, и
по воде пошли большие круги. Большие красивые круги. Они все росли и росли,
расходясь по всему озеру.
Вот это зрелище! Но у меня не было времени стоять и смотреть, пока
круги исчезнут. Надо было торопиться к Юм-Юму. Наверно, он ждет меня и
беспокоится.
Той же дорогой, какой мчался час назад, я возвращался обратно.
Громадные залы и безмолвные галереи опустели и притихли. Ни одного черного
стражника не было видно. Все они куда-то подевались. Сквозь оконные решетки
лучи солнца освещали старинные своды, с которых свисала паутина. До чего ж
древним и сумрачным казался этот замок.
Повсюду было так пустынно и тихо, что я испугался: а вдруг Юм-Юм тоже
исчез? Я бросился бежать со всех ног. Я бежал все быстрее и быстрее. Но,
приблизившись к башне, услыхал, что Юм-Юм наигрывает на флейте, - я сразу
успокоился и повеселел.
Я распахнул дверь нашей темницы. Юм-Юм сидел на полу. При виде меня
глаза его засверкали, он вскочил на ноги и сказал:
- Я страшно тревожился и, чтобы отвлечься, все время играл на флейте.
- Теперь тебе не о чем тревожиться, - ответил я. Мы были так рады, что
только глядели друг на друга и смеялись.
- А теперь уйдем отсюда, - сказал я. - Уйдем и никогда больше не
вернемся.
Мы взялись за руки и выбежали из замка рыцаря Като. Сначала мы
оказались во внутреннем дворе замка. И кто, вы думаете, скакал нам
навстречу? Мирамис! Моя Мирамис с золотой гривой! Около нее прыгал маленький
белый жеребенок.
Мирамис одним прыжком оказалась возле меня, я обнял ее за шею и
прижался головой к морде лошади, шепча ей на ухо:
- Мирамис, моя любимая Мирамис!
Лошадь посмотрела на меня своими преданными глазами, и я почувствовал,
что она так же сильно тосковала без меня, как и я без нее.
Посреди двора по-прежнему стоял столб, возле которого валялась цепь. И
тут я понял, что Мирамис и была той черной лошадью, которую я видел ночью
прикованной во дворе. А маленький жеребенок - тем самым жеребенком, которого
рыцарь Като выкрал в Дремучем Лесу. Из-за этого жеребенка сотня белоснежных
лошадей плакала кровавыми слезами. Теперь им не придется больше плакать.
Скоро жеребенок вернется к ним обратно.
- А что сталось с другими пленниками рыцаря Като? - спросил Юм-Юм. -
Куда делись заколдованные птицы?
- Поскачем верхом к озеру и поищем их там, - предложил я.
Мы сели на спину Мирамис, а жеребенок побежал за нами изо всех сил. Мы
выехали из ворот замка.
И в тот же миг мы услыхали удивительный, страшный грохот. Позади нас
что-то рухнуло, сотрясая землю. Это обрушился замок рыцаря Като, он
превратился в груду камней. Не было больше ни башен, ни пустынных залов, ни
мрачных винтовых лестниц, ни потайных окошек, ничего. Лишь большая груда
голых камней.
- Нет больше замка рыцаря Като, - сказал Юм-Юм.
- Остались одни камни! - добавил я. С вершины скалы, на которой раньше
стоял замок, к озеру круто спускалась узкая, опасная тропинка. Мирамис
ступала по ней с величайшей осторожностью, медленно переставляя ноги,
жеребенок следовал за ней.
Так мы целыми и невредимыми добрались до берега.
На каменной плите почти у самого подножия скалы собралась стайка
малышей. Они, верно, ждали нас, потому что бросились навстречу с сияющими
лицами.
- О, да ведь это братья нашего друга Нонно, - сказал Юм-Юм. - А вот
маленькая сестренка мальчика Йри и другие дети. Нет больше заколдованных
птиц!..
Мы спрыгнули с лошади. Дети окружили нас. Они немного смущались, но
были приветливы и радостны. Один из братьев Нонно тронул меня за руку и
сказал тихо, словно боясь, что его кто-то услышит:
- Я так рад, ведь на тебе мой плащ! Так рад, что нас расколдовали!
Одна девочка, сестренка мальчика Йри, тоже подошла ко мне. Не смея
взглянуть на меня и глядя от смущения в сторону озера, она чуть слышно
прошептала :
- Я так рада, ведь у тебя моя ложечка! Так рада, что нас расколдовали!
И другой братишка Нонно положил мне руку на плечо и сказал:
- Я так рад, ведь мы достали твой меч со дна озера. Так рад, что нас
расколдовали!
- Теперь меч снова на дне озера, - вымолвил я. - Там ему и место, мне
он больше не понадобится.
- Мы тоже не станем больше доставать его, раз мы больше не
заколдованные птицы, - ответили дети.
Я окинул взглядом детей, окружавших меня.
- А кто из вас маленькая дочка ткачихи? - спросил я.
Наступила тишина, все молчали.
- Кто же из вас маленькая дочка ткачихи? - повторил я.
Мне хотелось рассказать ей, что мой плащ подбит волшебной тканью,
сотканной ее матерью.
- Дочкой ткачихи была Милимани, - сказал брат нашего друга Нонно.
- Где ж она? - удивился я.
- Вот где Милимани! - ответил брат нашего друга Нонно.
Дети расступились. Среди пенистых волн на скалистой плите лежала
маленькая девочка. Я подбежал и упал возле нее на колени. Она лежала
неподвижно, с закрытыми глазами, мертвая. Ее личико было маленьким и совсем
белым, а тело обгорело.
- Она погасила факел! -сказал брат нашего друга Нонно.
Я был в отчаянии. Милимани погибла из-за меня! Я страшно горевал. Ничто
не радовало меня, ведь Милимани погибла из-за меня.
- Не горюй, - сказал брат нашего друга Нонно. - Милимани сама полетела
навстречу огню, хотя знала, что крылья ее вспыхнут и сгорят.
- Да, но она погибла, - сказал я в отчаянии. Брат нашего друга Нонно
взял ее маленькие обгорелые ручки в свои.
- Мы должны оставить тебя здесь одну, - произнес он. - Но прежде чем
уйти, мы споем тебе нашу песню.
Все дети уселись на скалистой плите вокруг Милимани и запели ей песню,
которую сами сочинили:
Милимани, наша сестренка,
Ты, сестренка, упала в волны,
Упала в волны с крылом обожженным,
Милимани, о Милимани!
Тихо дремлешь и не очнешься,
Не очнешься, не полетишь ты
Над темной водою с горестным криком...
- Теперь темной воды больше нет, - сказал Юм-Юм. - А спокойные,
ласковые волны тихо плещут, напевая песню Милимани, уснувшей на берегу.
- Хорошо бы завернуть ее во что-нибудь, - сказала сестренка мальчика
Йри. - Тогда бы ей было не так жестко лежать на скалистой плите.
- Мы завернем Милимани в мой плащ, - сказал я. - Мы завернем ее в
ткань, которую соткала ее мать.
И я завернул Милимани в плащ, подбитый волшебной тканью. Она была
соткана из белого цвета яблонь, нежности ночного ветра, ласкающего травы,
теплой алой крови сердца - ведь это руки ее родной матери соткали такую
ткань. Я бережно закутал бедняжку Милимани в плащ, чтоб ей было мягче лежать
на скале.
И тут свершилось чудо. Милимани открыла глаза и посмотрела на меня.
Сначала она лежала неподвижно и только глядела на меня. Затем приподнялась и
села, а увидев всех нас, страшно удивилась. Оглядевшись по сторонам, она
удивилась еще больше.
- До чего голубое озеро! - сказала она. Больше она ничего не сказала.
Потом Милимани сбросила плащ и встала. На ее теле не осталось никаких следов
от ожога. Как мы обрадовались, что она ожила.
Вдали на озере показалась скользящая по волнам ладья. Кто-то сильно
работал веслами. Когда ладья приблизилась, я увидел, что это гребет Кователь
Мечей; с ним был и старый Эно.
Скоро ладья ткнулась носом в скалу, и они сошли на берег.
- Ну, что я. вам говорил? - закричал Кователь Мечей раскатистым басом.
- Что я вам говорил: "Скоро пробьет час последней битвы рыцаря Като". Ведь
так я говорил? Эно бросился мне навстречу.
- Я хочу кое-что показать тебе, принц Мио! - сказал он.
Протянув свою морщинистую руку, он разжал ладонь. Там лежал маленький
зеленый листочек. Такой маленький листочек, тоненький и хрупкий,
нежно-зеленый, с чуть заметными прожилками.
- Он вырос в Мертвом Лесу! - сказал Эно. - Я только что нашел его на
дереве в Мертвом Лесу!
Он закивал с довольным видом, и его маленькая седая всклокоченная
голова закачалась, как челнок.
- Я буду приходить в Мертвый Лес каждое утро и смотреть, много ли
прибавилось зеленых листочков. А этот оставь себе, принц Мио.
Он положил мне в руку листочек. Он наверняка считал, что отдает мне
самое прекрасное, что у него есть.
Снова кивнув головой, он сказал: - Я все время желал тебе удачи, принц
Мио. Я сидел в своей лачуге и надеялся, что тебе повезет.
- А что я тебе говорил? - вмешался Кователь Мечей. - "Близок час
последней битвы рыцаря Като". Ведь так я говорил?
- Как попала к тебе ладья? - спросил я Кователя Мечей.
- Волны пригнали ее обратно, - ответил он. Я взглянул на другую сторону
озера, на гору Кователя Мечей, на лачугу Эно. Все новые и новые ладьи
скользили по озеру. Их было много, и в них сидели незнакомые люди. Бледные
исхудалые люди. Они удивленно и радостно глядели на солнце и голубое озеро.
Верно, они никогда раньше не видели солнца. А теперь оно взошло, ярко
освещая озеро и окружавшие его скалы. Это было так чудесно! И только
уродливая груда камней, оставшихся от замка на вершине горы, портила
прекрасный вид. Но я подумал: со временем на этих камнях вырастет мох. Со
временем шелковистый зеленый мох скроет каменистую осыпь, и никто не будет
знать, что под этим живым ковром погребен замок рыцаря Като.
Я когда-то видел розовые цветы, похожие на маленькие колокольчики,
которые пышно растут в расщелинах среди камней. Может, придет день, когда
вот такие же розовые цветы вырастут во мху, на развалинах замка рыцаря Като.
Я думаю, это будет красиво.
Дорога домой была неблизкой, но возвращаться всегда легко. Дети ехали
на Мирамис, а самых маленьких вез жеребенок. Их это забавляло. Остальные шли
пешком до тех пор, пока не вошли в Дремучий Лес.
Опустилась ночь, и Дремучий Лес превратился в Лес Лунного Света. Кругом
стояла тишина - мы неслышно пробирались среди деревьев. Но вдруг Мирамис
громко и призывно заржала, и также громко и призывно ответила ей сотня
белоснежных лошадей. Они мчались к нам навстречу, стуча копытами. Маленький
жеребенок тоже начал ржать. Он пытался ржать так же громко и призывно, как
взрослые лошади, но у него получалось лишь слабое, чуть слышное смешное
ржание. Но белоснежные лошади услыхали его.
О, как они обрадовались, что жеребенок вернулся домой! Они толпились
вокруг него, и каждая пыталась подойти поближе, прикоснуться к нему,
убедиться, что он и в самом деле вернулся домой.
Теперь у нас была сотня лошадей, и никому не пришлось больше идти
пешком. Каждому досталось по лошади. Сам я скакал на Мирамис, а Юм-Юм, как
обычно, сидел сзади, потому что не променял бы Мирамис ни на какую другую
лошадь в мире. Маленькая девочка, самая младшая из всех, ехала на жеребенке.
Мы скакали лесом, и белоснежные лошади при лунном свете были так
прекрасны!
Вскоре я увидел, как что-то забелело меж деревьев. То были цветущие
яблони вокруг домика ткачихи.
Белая кипень яблоневых цветов покрывала деревья вокруг домика, который
предстал перед нами, точно в сказке. Донесся стук ткацкого станка, и
Милимани сказала:
- Это мама ткет.
Спрыгнув с лошади возле калитки, она помахала нам рукой и сказала:
- Я так рада, что приехала домой! Так рада, что я дома еще до того, как
осыпался яблоневый цвет! Она побежала по узенькой тропинке меж яблонь и
исчезла в доме. И тотчас ткацкий станок смолк.
Но до Острова Зеленых Лугов путь был немалый, а я! так рвался к моему
отцу-королю. Сотня белоснежных лошадей с Мирамис впереди взлетела над
Дремучим Лесом и взмыла выше самых высоких гор. Лошади плыли по воздуху к
Острову Зеленых Лугов.
Было утро, когда мы прибыли к мосту Утреннего Сияния. Часовые только
что опустили мост. Он сиял в золотых лучах солнечного света, и сотня
белоснежных лошадей, вытянув шеи, с развевающимися гривами, неслась по нему
во весь опор. Часовые растерянно уставились на нас. Вдруг один из них
вытащил рог и громко затрубил, так что эхо разнеслось по всему Острову
Зеленых Лугов. Из маленьких домиков и хижин выбежали все те, кто печалился и
горевал о судьбе похищенных детей. Они увидели, что дети едут на белоснежных
лошадях. Все до единого вернулись домой. Лошади понеслись дальше по лугам, и
вскоре мы были у сада моего отца. Тут дети спрыгнули с лошадей, и к ним
подбежали их мамы и папы. Они вели себя точно так же, как белоснежные
лошади, когда увидели вернувшегося домой белоснежного жеребенка.
Там были Нонно и его бабушка, Йри со своими братьями и сестрами, папа и
мама Юм-Юма и многие другие, кого я раньше никогда не видел. Они то плакали,
то смеялись, целуя и обнимая вернувшихся домой детей.
Но среди них не было моего отца. Белоснежные лошади могли теперь
вернуться в Дремучий Лес. Я видел, как они рысцой бежали обратно по лугам.
Впереди мчался маленький белоснежный жеребенок.
Юм-Юм так увлеченно рассказывал папе и маме обо всем, что с нами
случилось, что не заметил, как я отворил калитку нашего сада и вошел. Никто
не заметил, как я исчез, и это было к лучшему. Мне хотелось пойти туда
одному. Я шел по аллее серебристых тополей, они звенели по-прежнему,
по-прежнему цвели розы, все было по-прежнему.
И вдруг я увидел его. Я увидел моего отца-короля. Он стоял на том же
самом месте, где я оставил его, отправляясь в Дремучий Лес и в Страну
Чужедальнюю. Он стоял там, протягивая ко мне руки. Я бросился в его объятия
и крепко-крепко обвил его шею руками, а он прижал меня к себе и прошептал:
- Мио, мой Мио!
Ведь отец так любит меня, а я очень люблю его.
Весь день был для меня праздничным. Все мы - и я, и Юм-Юм, Нонно и его
братья, Йри и его сестры и братья, и остальные дети - играли в саду. Увидев
шалаш, который построили мы с Юм-Юмом, они сказали, что шалаш просто
замечательный. Мы катались верхом на Мирамис, и она легко перепрыгивала
через живые изгороди роз. А потом мы играли с моим плащом. Брат нашего друга
Нонно ни за что не хотел взять его обратно.
- Подкладка, во всяком случае, твоя, - говорил он.
Мы играли в прятки, накидывая плащ на себя. Я надевал его подкладкой
наружу, бегал среди кустов, словно человек-невидимка, и кричал: — Никому
меня не поймать! Никому! И .конечно, дети, как ни старались, не могли меня
поймать.
Стало темнеть, и всем пришлось разойтись по домам. Папы и мамы не
хотели, чтоб их дети загулялись в первый же вечер после возвращения домой.
. Мы с Юм-Юмом остались в шалаше вдвоем. Как только вечерняя заря
осветила розы в саду, мы заиграли на флейтах.
- Будем беречь наши - флейты, - сказал Юм-Юм. -Бели придется вдруг
разлучиться, станем наигрывать старинный напев.
Тут за мной пришел отец. Я пожелал Юм-Юму спокойней ночи, и он побежал
домой. Пожелал я спокойной ночи и Мирамис, которая щипала траву возле
шалаша. Потом я взял отца за руку, и мы молча пошли, домой среди роз.
- Мио, мой Мио, ты, наверно, вырос за это время, - сказал вдруг отец. -
Сделаем нынче вечером новую метку на кухонной двери.
Мы шли по аллее серебристых тополей, и сумрак, будто легкий голубоватый
туман, обволакивал сад. Белые птицы попрятались в гнезда. Только на верхушке
самого высокого серебристого тополя в одиночестве сидела птица Горюн и пела.
Я не знаю, о чем пела она теперь, когда все похищенные дети вернулись домой.
Но у птицы Горюн, верно, всегда найдется о чем петь.
А далеко на лугах стали зажигаться костры. Они вспыхивали один за
другим и озаряли сумрак. И я слышал, как пастухи наигрывают вдали свой
старинный напев.
Мы шли, держась за руки, отец и я. Мой отец-король смотрел на меня
сверху вниз и смеялся, а я смотрел на него снизу вверх и чувствовал себя
таким счастливым.
- Мио, мой Мио! - сказал отец. - Мио, мой Мио! - повторял он, пока мы в
сумерках шли домой.
Незаметно настал вечер, а за ним и ночь.
Уже давно я живу в Стране Дальней и редко вспоминаю то время, когда жил
на Упландсгатан. Только Бенку я вспоминаю чаще - ведь он так похож на
Юм-Юма. Надеюсь, что Бенка не слишком тоскует по мне. Ведь никто лучше меня
не знает, как тяжела тоска. Но у Венки есть отец и мать, и, конечно, он
нашел себе нового друга.
Иной раз вспомнятся тетя Эдля и дядя Сикстен, но вражды к ним я больше
не питаю. Мне только интересно знать, что они подумали, когда я исчез. Они
так мало обо мне заботились, что, может, и вообще этого не заметили. Тетя
Эдля, верно, думает, что стоит ей пойти в парк Тегнера и поискать, как она
непременно найдет меня на какой-нибудь скамейке. Она думает, что я все еще
сижу там под фонарем, ем яблоко и забавляюсь пустой бутылкой из-под пива или
еще какой-нибудь ерундой. Она, верно, думает, что я сижу и смотрю на дома,
где в окнах горит свет, а дети ужинают со своими мамами и папами... И тогда
тетя Эдля совсем выходит из себя из-за того, что я еще не вернулся домой с
сухарями.
Но она ошибается, тетя Эдля! И еще как! Буссе давно уже нет на скамейке
в парке Тегнера. Он теперь в Стране Дальней. Он в Стране Дальней, где шумят
серебристые тополя, где костры освещают и согревают ночь, где так вкусен
хлеб насущный и где у Буссе есть отец-король, которого он так любит и
который так любит его.
Да, все так и есть. Бу Вильхельм Ульсон сейчас в Стране Дальней, и ему
здорово живется у его отца-короля.
Закладка в соц.сетях
