Жанр: Сказка
Вторая книга джунглей
...з домов высыпал весь мой
народ: жрецы,
женщины, дети, и я милостиво посматривал на них. В иле биться неудобно. Вот один
лодочник
закричал:
- Несите топоры, убьем его; ведь это Меггер брода!
- Нет, - ответил брамин. - Смотрите, он гонит перед собой воду. Он божество
нашего селения.
Тогда мой народ засыпал меня цветами, и у кого-то из них явилась счастливая
мысль положить на
дорогу козу.
- Как вкусна, как вкусна коза! - сказал шакал.
- На ней шерсть, слишком много шерсти; когда же ее найдешь в воде, в ней
почти наверняка
скрывается крестообразный крюк. Но ту козу я принял и с почестью вернулся в
реку. Позже судьба
послала мне лодочника, желавшего разрубить топором мой хвост. Его лодка села на
старинную мель,
которой вы, конечно, не помните.
- Не все мы здесь шакалы, - заметил Адъютант. - Не говоришь ли ты о той
мели, которая
образовалась, когда в реке потонули барки с каменьями в год великой засухи? Про
ту продолговатую
мель, которая уцелела в течение трех разливов?
- Их было две, - ответил Меггер, - верхняя и нижняя.
- Да, я забыл. Мели разделял проток; позже он высох, - сказал Адъютант,
гордившийся своей
хорошей памятью.
- Вот на нижней-то и засела лодка моего доброжелателя. Он спал, в полусне
перескочил через
борт и вошел в воду по пояс, - нет только по колено, - чтобы столкнуть ее с
мели. Пустая лодка
двинулась, но снова села на следующий перекат. Я крался за человеком, зная, что
скоро придут
другие люди, чтобы вытащить лодку на берег.
- И они, действительно, пришли? - с оттенком страха спросил шакал. Такая
охота внушала ему
уважение.
- Пришли и в это место и ниже по течению. Я получил троих в один день, всех
хорошо
откормленных менджисов (лодочников), и ни один из них не закричал, кроме
последнего. (В этом
случае я действовал небрежно!)
- Ах, что за благородная охота! Но какой ловкости, какого ума требует она!
- произнес шакал.
- Требуется не ум, дитя, а только умение мыслить. Обдуманность в жизни то
же, что соль,
положенная в рис, как говорят лодочники, а я всегда много думал. Мой
родственник, Гавиаль,
поедатель рыбы, рассказывал мне, до чего ему трудно охотиться; как сильно один
род его добычи
отличается от другого; вследствие этого он должен узнавать обычаи каждой рыбы.
Вот это мудрость.
С другой стороны, Гавиаль живет среди своей дичи. Моя добыча не плавает стаями,
выставляя пасти
из воды, как делает его рева, не всплывает на поверхность воды и не
поворачивается боком, как моху
или маленькая чапта, не толпится подле мелей, как батчуа или чильва.
- Все эти рыбы очень хороши на вкус, - заметил Адъютант, щелкая клювом.
- То же говорит и мой двоюродный брат, Гавиаль; он постоянно охотится за
ними; но ему
хорошо; он не выходит на берег, чтобы спастись от его острого носа. Моя дичь
совсем другое дело.
Люди живут на земле, в домах, среди скота. Мне всегда нужно узнавать, что они
делают, что
собираются сделать и, как говорится, "прибавляя хвост к хоботу, я составляю
целого слона". Я все
наблюдаю, все примечаю. Если над дверью повесили зеленую ветвь и железное
кольцо, старый
Меггер понимает, что в этом доме родился мальчик и что, со временем, он прибежит
играть на
помост. Выходит замуж девушка, старый Меггер узнает и это, видя, как мужчины
расхаживают по
деревне с подарками в руках. Перед свадьбой невеста приходит купаться, и старый
Меггер тут как
тут. Изменила ли река свое русло, обнажив землю там, где раньше была только
вода, Меггеру это
тоже известно.
- Но к чему ведут такие знания? - спросил шакал. - Даже в течение моей
короткой жизни река
уже несколько раз изменяла русло. Реки Индии почти постоянно передвигаются в
своих ложах,
иногда в течение четверти года они отходят от прежнего русла на две или три
мили, заливая поля на
одном берегу, на другом же открывая большое пространство суши!
- Это самые полезные знания, - возразил Меггер шакалу, - появление новой
земли ведет за
собой ссоры. Это Меггер знает; ого, хорошо знает! Едва вода сойдет, он крадется
вдоль одного из
маленьких ручьев, в которых, по мнению людей, не могла бы скрыться и собака, и
ждет там. Вот
приходит фермер и говорит, что в этом месте он посадит огурцы, а в том - дыни, и
все - на участке
земли, только что подаренном ему рекой. Пальцами своих обнаженных ног он пробует
ил. Приходит
другой земледелец и объявляет, что посадит лук, морковь и сахарный тростник в
этом месте. Они
встречаются, как лодки, которые несет течение, и оба принимаются вращать
глазами, сверкающими
из-под их больших синих тюрбанов. А старый Меггер смотрит и слушает. Люди
говорят друг другу
"брат мой" и начинают делить новую землю. Меггер передвигается вместе с ними с
места на место и
крадется, совсем прижимаясь к илу и тине. Разгорается ссора. Слышатся
запальчивые слова. Они
сбрасывают со своих голов тюрбаны, поднимают лати (палки), наконец, один падает
в ил, другой
убегает. Когда он возвращается, дело сделано, ему об этом говорит окованный
железом ствол
бамбука. Все устроил Меггер, но никто ему не благодарен. Нет, люди кричат:
"Убийца Меггер".
Потом семьи двоих крестьян принимаются драться между собой; двадцать человек с
одной стороны,
двадцать с другой. Мой народ, живущий на взгорьях, народ хороший. Они дерутся не
для забавы, а
старый Меггер ждет ниже по течению реки, там, где его не могут видеть за кустами
кикара.
Загорается заря; мои широкоплечие джетсы (всего человек восемь - десять) на
носилках несут
мертвого; звезды светят. Идут все старики, с длинными бородами, и кричат не хуже
меня. Люди
разводят небольшой костер (ах, как хорошо я знаю этот костер), курят табак,
покачивают головами,
или указывают макушками в сторону мертвого, который лежит на берегу. Они
говорят, что из-за
этого к ним явится английский суд и что семья такого-то человека будет
опозорена, потому что его
повесят на большой тюремной площади. Друзья убитого замечают: "Пусть его
повесят!" Разговор
начинается сызнова. Это повторяется дважды, трижды, двадцать раз в течение
долгой ночи. Наконец
кто-нибудь произносит: "Этот бой был бой честный. Возьмем плату за кровь,
немного больше, чем
предлагает убивший, и перестанем толковать". Начинается спор из-за цены крови,
потому что
убитый был сильный человек и оставил после себя много сыновей. А все-таки еще до
Амратвелы
(восхода солнца) они слегка обжигают мертвого, как того требует обычай, и он
поступает в мое
распоряжение. Он молчит... Ага, дети, Меггер знает! Меггер все хорошо знает, и
мои джетсы -
славный народ.
- Они слишком жадны, слишком скупы, - произнес Адъютант. - Они не бросают
даже верхние
пленки с коровьего рога, как говорится; кто же может что-нибудь подобрать после
этого племени?
- О, я подбираю... их самих, - заметил Меггер.
- Вот в старые времена на юге, в Калькутте, - продолжал Адъютант, - все
выбрасывалось на
улицу; мы выбирали, что подобрать. Славные были дни! Теперь же их улицы чисты,
как внешняя
сторона яичной скорлупы, и мои родичи улетают. Быть опрятным - одно; но вытирать
пыль, мести,
чистить по семи раз в день утомительно; это надоело бы самим богам.
- Один шакал с низин слышал от своего брата и сказал мне, что на юге, в
Калькутте, шакалы так
же толсты, как выдры во время дождей, - заметил шакал, у которого потекли слюнки
при одной
мысли об этом.
- Да, но там живут белолицые англичане, они приводят с собою собак,
больших, толстых собак,
чтобы эти самые шакалы не толстели, - возразил Адъютант.
- Значит, они такие же жестокие люди, как здешние жители? Так и следовало
думать. Ни земля,
ни небо, ни вода не оказывают милости шакалу. После дождей я видел палатки
белолицых, утащил
из них новую желтую узду и съел ее. Белолицые плохо выделывают кожу: я заболел.
- То ли еще было со мной! - заметил Адъютант. - Когда мне шел третий год,
я, в те времена
молодая и отважная птица, отправился вниз по реке, в то место, куда приходят
большие лодки.
Лодки англичан втрое больше селения Меггер Гаута.
- Он уверяет, будто был в Дели и будто там все ходят на головах, -
пробормотал шакал.
Меггер открыл левый глаз и пристально взглянул на Адъютанта.
- Это правда, - убедительно произнесла большая птица. - Лгун лжет только в
надежде, что
ему поверят. Не видавший этих лодок не в силах поверить мне.
- Вот это вероятнее, - заметил Меггер. - Ну, а дальше?
- Из этих лодок они вынимали какие-то большие белые куски, которые скоро
превращались в
воду. Некоторые раскололись и упали на берег; все остальные люди спрятали в дом
с очень
толстыми стенами. Один лодочник засмеялся, взял белый кусок величиной с
небольшую собаку и
бросил его в меня. Я... все мое племя, глотаем без размышлений; по нашему
обыкновению, я
проглотил этот кусок и ощутил страшный холод. Он начался с желудка, проник во
все мое тело до
кончиков пальцев, и я даже потерял голос; а лодочники хохотали надо мной.
Никогда в жизни не
испытывал я такого холода, и от изумления и печали заметался и запрыгал. Наконец
мне стало легче;
я перевел дух, заплясал снова, жалуясь на коварство мира; лодочники же так
хохотали, что попадали
на землю. Не говоря уже об этом странном холоде, удивительней всего было то,
что, когда я
успокоился, мой желудок оказался совершенно пуст.
Адъютант постарался как можно лучше описать, что он испытал, проглотив
семифунтовый кусок
льда из Венгемского озера с американского корабля; это было в те дни, когда
Калькутта еще не
изготовляла лед искусственным образом, но марабу не знал, что такое лед, Меггер
и шакал знали и
того меньше, а потому его рассказ произвел мало впечатления.
- Все возможно, - заметил Меггер, снова прищурив левый глаз. - Все
возможно, когда
приходит лодка, которая втрое больше моего селения! Ведь Меггер Гаут - деревня
не маленькая.
Послышался свист; по мосту пронесся почтовый поезд в Дели; его вагоны ярко
светились; их тени
бежали по реке. Поезд со звоном исчез в темноте. Меггер и шакал так привыкли к
железной дороге,
что даже не повернули голов.
- А разве это не так же удивительно, как лодка, которая втрое больше
деревни Меггер Гаута? -
спросил марабу, глядя вверх.
- Дитя мое, я видел, как строили мост. Я видел, как камень ложился на
камень и как мало-помалу
воздвигались опоры. Иногда в воду падали люди (они необыкновенно твердо стояли
на ногах, но всетаки
падали); и я всегда был тут как тут. Пока строили первую опору, рабочим не
приходилось
смотреть вниз по течению, отыскивая для сожжения тело упавшего. Опять-таки я
избавлял их от
липших хлопот. Уверяю тебя, в постройке моста не было ничего странного, -
заметил Меггер.
- Но то, что бежит по этому мосту и везет за собой телеги с крышами, -
странно, - повторил
Адъютант.
- Без всякого сомнения, телеги возят быки новой породы. Когда-нибудь бык не
удержится там
наверху и упадет, как, бывало, падали люди. И старый Меггер опять будет тут как
тут.
Шакал посмотрел на Адъютанта, Адъютант посмотрел на шакала. Эти двое были
вполне уверены,
что паровоз мог быть чем угодно, только не быком. Из-за рядов алоэ, окаймлявших
железнодорожную линию, шакал часто наблюдал за проходящими поездами. Адъютант же
познакомился с машинами, когда по Индии побежал первый паровоз. Но Меггер
смотрел на поезда
только снизу, и ему казалось, что медный купол на машине похож на горб быка
(зебу).
- Н-да, это бык новой породы, - громко повторил Меггер, желая убедить
самого себя, что он не
ошибается.
- Конечно, - заметил шакал.
- С другой стороны, может быть... - раздражительно начал крокодил.
- Конечно, конечно, - забормотал шакал, не дожидаясь окончания фразы.
- Что? - сердито спросил Меггер, чувствуя, что его собеседники знают что-то
не известное ему.
- Чем же это может быть? Ведь я же не договорил. Ты сказал, что это бык...
- Это существо окажется тем, чем пожелает "покровитель бедных". Я его
раб... Пойми, не раб
той вещи, которая перебегает по мосту через реку, а твой...
- Что бы это ни было, "оно" - дело рук белолицых, - заметил Адъютант. - И
что касается
меня, я не стал бы проводить все свое время на близкой к мосту мели.
- Вы не так хорошо знаете англичан, как я, - заметил Меггер. - Когда мост
строили, здесь был
белолицый; по вечерам он брал лодку, шаркал ногами по ее дну и шептал: "Здесь
он? Здесь он?
Дайте мне мое ружье". Я услышал голос англичанина раньше, чем увидел его. До
меня доносились
все звуки; скрипело ружье; он его продувал и стучал им, двигаясь вверх и вниз по
реке. Я подхватил
одного из его рабочих и, таким образом, избавил людей от покупки дров для
сожжения тела; а он
прибежал на помост и громко закричал, что отыщет меня и освободит от меня реку.
Это от меня-то,
Меггера - Меггера Гаута! От меня! Дети, я час за часом, бывало, плыл под его
лодкой, слышал, как
он стреляет в бревна; раз узнав, что он утомился, я поднялся рядом с ним и
лязгнул челюстями ему в
лицо. Мост построили, он уехал. Поверьте - все англичане охотятся таким образом,
за исключением
тех раз, когда они сами превращаются в дичь.
- Кто же охотится на белолицых? - с волнением провизжал шакал.
- Теперь никто, но в свое время я поохотился за ними.
- Я смутно помню об этой охоте; но в те времена я был еще молод, -
многозначительно стуча
клювом, заметил Адъютант.
- Я отлично устроился здесь. В то время мою деревню только что отстроили в
третий раз. Вдруг
является мой двоюродный брат, Гавиаль, и начинает рассказывать о богатых водах
выше Бенареса.
Сначала я не хотел двигаться с места, так как мой двоюродный брат питается рыбой
и не всегда
может правильно сказать, что хорошо, что дурно; однако я также услышал, как мои
поселяне
разговаривали между собой, и их толки заставили меня решиться.
- А что они говорили? - спросил шакал.
- Их толки заставили меня, Меггера из Меггер Гаута, выйти из воды и пустить
в дело свои ноги.
Я двигался по ночам и пользовался маленькими ручьями, которые могли служить мне;
однако
начиналось жаркое время года, и потоки обмелели. Я пересекал пыльные дороги; я
полз среди
высокой травы; при лунном свете я поднимался на горы. Заметьте, дети, я
взбирался даже на скалы!
Я перешел через окраину безводного Сиргинда раньше, чем мне удалось натолкнуться
на сеть речек,
которые текут по направлению к Гангу. В то время я отошел на месяц пути от моих
поселян и от
хорошо знакомой мне реки. Это было удивительно!
- А чем же ты питался? - спросил шакал, который думал только о желудке, не
интересуясь
рассказом Меггера о его сухопутных странствиях.
- Всем, что находил на пути, кузен, - медленно растягивай слова, выговорил
Меггер.
В Индии вы не можете никого назвать своим двоюродным братом, если не умеете
ясно доказать
вашего кровного родства с ним, а так как только в старинных сказках крокодилы
женятся на
шакалах, наш шакал понял, почему Меггер включил его в круг своих родственников.
Будь они
вдвоем, это не смутило бы его, но Адъютант услышал жестокую шутку, и в глазах
хитрой птицы
замерцал насмешливый огонек.
- Конечно, отец мой, я должен был сам понять это, - заметил шакал.
Крупный крокодил не любит, чтобы его называли отцом шакалов, и Меггер из
Меггер Гаута
высказал свое недовольство, прибавив кое-что, чего не стоит повторять.
- "Покровитель бедных" первый упомянул о своем родстве со мной. Мог ли я
помнить точную
степень этого родства? Кроме того, мы питаемся одинаковой пищей. Он сам сказал
это, -
послышался ответ шакала.
Его замечание еще ухудшило положение вещей; ведь шакал намекнул, что во
время сухопутных
странствий Меггеру приходилось ежедневно есть свежую, совершенно свежую пищу,
вместо того
чтобы держать ее несколько времени, пока она не станет годной для еды, как это
делает каждый
уважающий себя крокодил и большинство диких зверей. Сказав кому-нибудь из
обитателей реки:
"Ты ешь свежее мясо", вы нанесете ему оскорбление. Это почти все равно, что
назвать человека
людоедом.
- Пища, о которой идет речь, была съедена тридцать лет тому назад, -
спокойно заметил
Адъютант, - и если мы будем говорить о ней еще тридцать лет, она все-таки не
вернется. Расскажи
же, Меггер, что случилось, когда после твоего изумительного сухопутного
путешествия ты достиг
хороших вод. Если мы будем слушать вой всякого шакала, то все дела в городе
остановятся, как
говорят люди.
Вероятно, это замечание понравилось Меггеру: он поспешно продолжал:
- Клянусь правым и левым берегом Ганга, когда я дошел до места, передо мной
открылись такие
воды, каких я никогда не видывал.
- Неужели они были лучше большого наводнения в прошлом году? - спросил
шакал.
- Лучше? Такие наводнения, какое случилось в прошлом году, повторяются
через каждые пять
лет: несколько утонувших чужестранцев, несколько цыплят, да мертвый вол,
принесенный водой! Но
в том году, о котором я говорю, вода стояла в реке низко; она была вся гладкая,
ровная, и, как
рассказывал мне Гавиаль, по течению плыло столько мертвых англичан, что они
касались друг друга.
От Агра до Этаваха и до широких вод близ Аллагабада...
- О, я знаю водоворот под стенами этой крепости! - произнес Адъютант. - Они
неслись туда,
как утки к тростникам, и кружились и вертелись вот так.
И он снова пустился в свою ужасную пляску, а шакал с завистью смотрел на
него. Понятно,
трусливый зверь не помнил года восстания, о котором шла речь. Меггер же
продолжал:
- Да, близ Аллагабада приходилось лежать в воде тихо; и я, бывало,
пропускал двадцать трупов
раньше, чем выбирал то, что было по моему вкусу; главное, мне нравилось, что на
англичанах не
было напутано драгоценностей, браслетов на руках и щиколотках и колец, как у
женщин, живущих в
моем селении. Тот, кто любит драгоценности, нередко в конце концов получает
вместо ожерелья
веревку. В то время все крокодилы окрестных рек растолстели, но судьба пожелала,
чтобы я
разжирел сильнее всех остальных. До нас дошли слухи, что англичан загнали в реки
и, клянусь
правым и левым берегом Ганга, мы поверили этому. Я шел на юг и думал, что это
правдивые вести.
Двигался я вниз по течению через Монгир, где над рекой стоят гробницы...
- Знаю, - сказал Адъютант. - Только теперь Монгир - брошенный город. В нем
мало
жителей...
- Позже я двинулся вверх по течению, медленно, лениво и немного выше
Монгира натолкнулся
на лодку, полную белолицыми... живыми. Это были женщины, они лежали под
натянутой на четырех
шестах тканью и вдруг громко закричали. В те дни никто не стрелял в нас, стражей
бродов. Все
ружья были заняты в другом месте. День и ночь издали доносился их грохот; он то
утихал, то
усиливался вместе с порывами ветра. Я высоко высунулся из воды, так как раньше
никогда не
видывал живых белолицых, хотя отлично знал их в другом виде. Обнаженный белый
ребенок стоял
на коленях на краю лодки; наклоняясь, он проводил ручками по воде и смотрел на
появлявшиеся
струйки; прелестно видеть, как ребенок любуется бегущей водой. В этот день я уже
хорошо поел, а
все-таки в моем желудке оставалась небольшая пустота. И я кинулся на эти детские
руки, скорее
ради забавы, чем из-за голода. Они были так близко, что я даже не взглянул,
хватая их. Челюсти мои
закрылись над ними; я вполне уверен в этом; ребенок же быстро, без вреда для
себя, вытащил их из
моей пасти. Они, эти белые ручки, вероятно, проскользнули между зубами
Меггера... Мне следовало
схватить его за плечо, вкось, однако, повторяю, я только из удовольствия и
любопытства вынырнул
из воды. Женщины закричали; я снова поднялся, чтобы наблюдать за ними. Тяжелая
лодка не могла
идти быстро. В ней были только женщины, но доверять женщине, все равно, что
ступать на
водоросли, закрывающие поверхность пруда, как говорит пословица, и, клянусь
правым и левым
берегом Ганга, эта поговорка справедлива!
- Раз одна женщина дала мне сухую рыбью чешую, - вставил шакал. - Я
надеялся украсть ее
грудного малютку, но, как говорится: лошадиный корм лучше удара ноги лошади. А
что сделала
"твоя" женщина?
- Она выстрелила в меня из короткого оружия, какого я никогда не видал ни
раньше, ни позже.
Сделала пять выстрелов, один за другим. - Вероятно, Меггер говорил о револьвере
старого образца.
- Я остался с открытым ртом, а мою голову окружал дым. Никогда не видывал я
ничего подобного!
Пять выстрелов и так быстро один за другим, как я махаю хвостом, вот так.
Шакал, который все больше и больше увлекался рассказом крокодила, едва
успел отскочить,
когда огромный хвост чудовища, точно исполинский серп, пролетел мимо него.
- До пятого выстрела, - продолжал Меггер, точно он и не помышлял оглушить
одного из своих
слушателей, - до пятого выстрела я не погружался в воду, когда же поднялся
снова, то услышал,
как один из лодочников говорил белым женщинам, что я убит. Одна пуля попала под
роговую
пластинку на моей шее. Сидит ли она еще там, я не знаю, так как не могу
повернуть головы. Подойди
сюда, дитя, и взгляни. Это докажет тебе, что я говорил правду.
- Докажет мне? - произнес шакал. - Что ты говоришь! Разве бедное существо,
которое поедает
старую обувь да сухие кости, смеет усомниться в словах "Зависти реки"? Пусть
слепые щенки
обкусают мой хвост, если тень такой мысли мелькнула в моем почтительном уме!
Покровитель
бедных снизошел до того, что сообщил мне, своему рабу, что раз в жизни женщина
ранила его!
Этого достаточно; я расскажу о случившемся всем моим детям, не требуя ни
малейших
доказательств.
- Чрезмерная любезность порой не лучше грубости, потому что, как говорится,
гостя можно
задушить угощением. Я совсем не желаю, чтобы кто-либо из твоих детей знал, как
единственная рана
Меггера была нанесена ему женщиной. Твоим детенышам и без того будет о чем
подумать, если и им
придется добывать себе пропитание таким же жалким способом, как это теперь
делает их отец.
- Все давно забыто! Ничего не было сказано, не было белой женщины! Не было
лодки! Ничего
никогда не случалось.
Шакал махнул своим пушистым хвостом, показывая этим, до чего слова Меггера
всецело исчезли
из его памяти, потом сел с гордым видом.
- Напротив, случилось многое, - ответил Меггер, снова побежденный при
второй попытке
победить своего друга. (Тем не менее ни в одном из них не осталось злопамятства.
Есть и служить
пищей - речной закон, и, когда Меггер кончал обед, шакал являлся, чтобы
подобрать остатки его
еды.) - Я бросил лодку и двинулся вверх по течению; подле Арраха и выше этого
места я уже не
находил мертвых англичан. В реке не было ничего. Потом появилось двое-трое
мертвых в красных
куртках, но это были не англичане, а индусы; скоро они поплыли по пяти и шести
рядом; от Арраха
же и Агры, казалось, в реке собрались целые селения. Мертвые выплывали из
маленьких ручьев, как
чурбаны во время дождей. Когда вода в реке начала подниматься, груды молчаливых
тел сдвигались
с мелей, на которых они лежали. Наводнение уносило их с собой через поля и через
джунгли, вода
тащила их за длинные волосы. Двигаясь к северу, я ночью слышал выстрелы, днем -
стук обутых
ног, переходивших реку вброд, а также шум, который производят колеса нагруженных
телег по
песку под водой. И каждая струя приносила новых мертвых. Наконец мне самому
стало страшно. Я
сказал: "Если это происходит с людьми, как спасется Меггер из Меггер Гаута?" За
мной шли лодки
без парусов; они постоянно горели, как иногда горят лодки с хлопчатником, но не
тонули.
- А, - сказал Адъютант, - такие лодки приходят в Калькутту; большие,
черные, позади них
бежит вода, и они...
- Втрое больше моего селения? Нет, мои лодки были больше, чем лодки, о
которых рассказывает
правдивый. Я их боялся, я вышел из воды и направился обратно к моей реке; днем
прятался, по
ночам шел по земле, если не находил маленьких ручьев, по которым мог плыть. Я
вернулся к моему
селению, не питая надежды увидать мой народ. Между тем крестьяне по-прежнему
пахали землю,
сеяли, жали, расхаживали по своим полям так же спокойно, как пасется их скот.
- А в реке была в это время хорошая еда? - спросил шакал.
- Больше пищи, чем я мог желать. Даже я, а ведь я не ем грязи, даже я
утомился и, помнится,
пугался при виде постоянного появления молчаливых. Я слышал, как мой народ
говорил, что все
англичане умерли; тем не менее по течению плыли не англичане, и мой народ это
видел. Тогда
жители решили, что лучше ничего не говорить, а платить подати и обрабатывать
землю. Вскоре река
очистилась; мертвые исчезли. Стало не так легко получать еду, но я искренне
радовался. Маленькое
убийство там и сям - невредная штука, но иногда даже Меггер чувствует
пресыщение.
- Изумительно! Поистине изумительно! - заметил шакал. - Я уже потолстел,
только слыша о
такой прекрасной еде. А можно ли спросить, что делал после этого "покровитель
бедных"?
- Я сказал себе и, клянусь правым и левым берегом Ганга, крепко сомкнул
челюсти при этом
обете, я сказал себе, что никогда больше не отправлюсь странствовать. С тех пор
я зажил близ моего
народа и год от года наблюдал за ним. Крестьяне так сильно любили меня, что,
едва я поднимал из
воды голову, бросали мне венки ноготков. Да, судьба была ко мне милостива, река
тоже добра и с
уважением относится к моей бедности и слабости, только...
- В мире нет ни одного существа счастливого от кончика своего клюва до
конца хвостового пера,
- сочувственно произнес Адъютант. - Но чего не достает Меггеру из Меггер Гаута?
- Маленького белого ребеночка, который от меня ускользнул, - с глубоким
вздохом сказал
крокодил. - Он был мал, но я не забыл его. Старость пришла ко мне, а все же
перед смертью я
желаю попробовать новой пищи. Правда, они народ с тяжелыми ногами; люди шумные,
глупые, и
это была бы невеселая охота; тем не менее я помню случай выше Бенареса, и, если
ребенок жив, он
тоже помнит все. Может быть, он разгуливает по берегу неизвестной мне реки и
рассказывает, как
однажды его руки проскользнули между зубами Меггера из Меггер Гаута. Судьба была
всегда
милостива ко мне, но во сне меня иногда мучат воспоминания о белом ребенке в
лодке. - Крокодил
зевнул и сомкнул челюсти. - Теперь я немного отдохну и подумаю. Тише, дети.
Уважайте старших.
Он тяжело повернулся и потащился на середину песча
...Закладка в соц.сетях
