Жанр: Сказка
Лисенок Вук
...ная порода людей, егерь с молниебойным
ружьем шел по просеке прямо к нему. Следом за ним собака. Егерь что-то
мурлыкал себе под нос. А у Кага, спрятавшегося под кустом, мороз пробирал
по коже.
Но было бы ошибкой считать, будто он дрожал сейчас за свою шкуру.
Нет. В случае опасности - один прыжок, и лиса бы след простыл, к тому же
ветер дул в его сторону, и собака ничего не почуяла бы. Другого боялся Каг
и недаром.
Егерь теперь громко распевал, и в его песне часто повторялись слова
"моя милая." За ним мирно плелась собака; она лишь раз остановилась. Тогда
егерь тоже остановился и спросил:
- Ну что, старина?
Собака стояла, дрожа всем телом, и смотрела на какой-то куст. Л Каг
думал:
- Ах, надо же быть таким неосторожным дураком, как я!
Егерь приказал собаке:
- Вперед, Финанц!
Она скрылась под кустом и принесла оттуда остатки от вчерашнего ужина
Инь, обглоданное гусиное крыло. Виляя хвостом, положила крыло к ногам
хозяина.
- Чтоб тебе взбеситься! - ругался про себя Каг; он с удовольствием
перегрыз бы собаке горло.
Егерь почесал за ухом и вместо "моя милая" сказал нечто другое, чего
Каг не понял, да и к лучшему, что не понял, а потом егерь добавил еще:
- Это гусь мельника. Постой, рыжая бестия!
Но рыжая бестия не стояла, а лежала всего шагах в двадцати от егеря
и, если бы была человеком, то схватилась бы руками за голову.
- Ищи, старина! Ищи! - Егерь погладил собаку по голове, и она уже
припустилась по следу, по вчерашним следам Инь и Кага, тащивших в нору
гуся.
Скрежеща зубами, Каг смотрел вслед ей и егерю, пока они не скрылись
на откосе, ведущем к озеру. Несколько раз он вскакивал, горя нетерпением
последовать за ними и поглядеть, что они будут делать, но затем вновь
испуганно жался к земле - ведь человек в любую минуту мог вернуться, и
хотя любовь к семье глубоко врезалась в его сердце, жизнь он любил еще
сильней.
Тут уже начала высыхать роса. На цветах жужжали пчелы и уносили на
лапках желтые шарики пыльцы. Громко куковала кукушка, и там, где
пригревало солнышко, в воздухе струилось тепло. Зеленый дятел скрипел так,
как скрипят спицы в быстро вращающемся колесе, и нежно пел удод, чей голос
всегда доносится издалека, чуть ли не из минувших времен, и не говорит ни
о чем, но если мы его не слышим, то с грустью убеждаемся, что весна
прошла.
Но всего этого Каг не слышал. Он слышал только биение собственного
сердца и думал, что ожиданию не будет конца. Он было успокоился, когда
из-за холма появилась фигура егеря, но лес - свидетель: лисицы в таких
случаях обычно не очень-то радуются.
Охотник громко пел, часто повторяя "моя милая", и время от времени
гладил собаку, которая при этом пронзительно гавкала и бесилась от
радости.
- Хорошо, старина Финанц. Мы их нашли, - сказал егерь. - Хозяин любит
старого пса. Вот обрадуется старший егерь! - И он широкими шагами мерил
просеку, которую люди прорубили лишь для того, чтобы бедным лисам
приходилось при каждом шаге быть начеку на этих светлых прогалинах, где
нельзя ни самим скрыться, ни скрыть свои намерения.
У Кага чуть отлегло от сердца, и он смотрел вслед егерю, который уже
удалился, но еще слышно было его пение и похожий на веселый смех лай
собаки.
Схватив курицу, Каг с быстротой ветра помчался к лисьей крепости. На
бегу он с беспокойством обнаружил, что следы егеря и собаки ведут прямо
туда. Все же он надеялся, что они обошли его хорошо замаскированный дом.
Возле лисьей крепости он спрятался, ведь лисы не лезут, очертя
голову, даже в собственную нору. Он посмотрел по сторонам и прислушался, -
ни подозрительного шороха, ни шума. Осторожно пополз он ко входу, который
пока еще не был ему виден среди густого кустарника. Тут Кагу бросился в
нос запах человеческих сапог и, подняв голову, он оцепенел.
У входа в лисью крепость ветер со свистом раскачивал какое-то
страшилище, которое оставил там человек, чтобы стеречь нору, пока он не
вернется. Каг с дрожью смотрел на колышущийся предмет и знал, что сюда
приходил Гладкокожий. Он слышал внизу возню Инь, слышал тихий писк лисят,
но не мог сдвинуться с места, потому что при малейшем дуновении призрак
шевелился и, таинственно шелестя, говорил: "Нельзя!". Сто раз готов он был
перепрыгнуть через загадочный предмет, но каждый раз останавливался, так
как налетал ветер и зловеще шуршало белое привидение, которое было всего
лишь газетой, оставленной там егерем, чтобы никто не осмелился выйти из
лисьей крепости, пока не придут люди с собаками, ружьями, лопатами и не
истребят семью Кага.
Егерь увидел ведущие в нору следы и решил, что там все лисье
семейство. Положив у входа бумагу, он поспешил домой с новостью, что
обнаружена лисья нора, которую давно искали, нора той лисы, что пожирала
гусей мельника, зайчат и многое другое, будто бы принадлежащее людям.
Хитрый егерь знал, что бедняжка лиса скорей умрет в заточении от
голода, чем притронется к таинственно шелестевшему предмету, который
распространял с ветром отвратительный запах человека и был, пожалуй,
способен - так думал Каг - убить беднягу лисицу.
В лесу подул ветер. Бумага еще сильней зашевелилась, но, как видно,
не могла сдвинуться с места, поэтому, встав на задние лапы, Каг позвал:
- Инь! Инь, я тут.
Услышав зов, Инь, насколько могла, подползла к выходу, но даже в
полумраке она увидела чудовище.
- Что будет с нами, Каг? Что будет с нами? Сюда приходил человек. Я
вне себя от ужаса. Ты не можешь войти?
- Разве ты не видишь, что здесь? - негодовал Каг. - Как мне войти? А
вдруг в этом пугале вся сила человека, и оно задушит меня прямо у тебя на
глазах? Ты должна выйти и вынести малышей, ведь Гладкокожий вернется.
- Не могу, Каг, - захныкала Инь, - я боюсь, очень боюсь. - И она
побежала обратно к лисятам, которые не знали о большой беде, но какой-то
смутный страх передался им от матери, и они притихли.
Поднявшись на холмик, Каг все кругом обнюхал; опять спустился к норе,
но его знаменитая смекалка на этот раз ему изменила, - ведь у входа
беспощадно шуршало и гнулось привидение, которое человек оставил вместо
себя сторожить лисью крепость.
Тут ветер забушевал. Закружил в воздухе прошлогодние желтые листья;
заскрипели сухие сучья на деревьях, и хрупкие листочки, шелестя, зароптали
на вихрь, который своим шершавым гребнем безжалостно прочесывал их.
Каг на холмике прислушивался и при минутном затишьи, уловив
отдаленные голоса, вздрогнул, и от ужаса рот его наполнился горькой
слюной.
Но пока еще он не терял надежды. Не ошибся ли он? Снова спал ветер, и
тогда лис уже отчетливо различил человеческие голоса и собачий лай.
В отчаянии бросился он к норе. Разразилась буря. Бумага металась и,
оторвавшись от палки, которую егерь воткнул в землю, огромными скачками
понеслась в лес.
Углядев и в этом хитрость, Каг все еще выжидал, но голоса раздавались
уже поблизости. Победив страх, кинулся он в родной дом, который так
преданно любил. Стоявшая возле лисят Инь от испуга чуть не бросилась на
мужа, когда он скатился вниз.
- Выноси малышей! Выноси немедленно! Здесь человек.
- А страшилище? - заскулила Инь.
- Страшилище улетело. - Каг свирепо оскалил зубы. - Выноси, а то... -
И по его взгляду было видно, что он растерзает Инь, если она не
послушается.
Лисица в отчаянии стояла над теплой сопящей кучкой своих детенышей.
- Неси этого. - Подскочив к Инь, Каг сунул ей в пасть самого
красивого лисенка, Вука. - Оставь его возле озера, около брошенной норы.
Беги!
Инь с Вуком в зубах исчезла, как тень. А Каг, дрожа от нетерпения, то
вскакивал, то ложился. Куда запропастилась Инь? Он поспепшл к выходу: не
идет ли она? Инь неслась со всех ног. Каг отполз, чтобы впустить ее.
Трясясь от ужаса, скатилась она в логово.
- Каг, Каг нам конец... Они здесь! Над ними дрожала земля.
Толчки все усиливались, и лисам казалось, у них отнимают воздух,
солнечный свет. Они задыхались. Всемогущий человек готов был уже впиться в
них своими когтями. В них и в лисят. Зловещий скрежет смерти звучал в
ушах, и Инь бросилась на землю, чтобы, глубоко зарывшись в нее, выжить.
Сыпался песок, углублялось логово, но Инь лишь выразила этим свое
отчаяние, как человек, который, упав в воду, хватается за плывущую рядом
шляпу.
Вокруг лисьей крепости теперь со всех сторон доносились удары.
Воинственным, пронзительным лаем заливались собаки. Забившись в угол, Каг
с ужасом ждал, что будет, но теперь уже он трясся всем телом не только от
страха, но и от смертельной ярости.
В нем кипела жажда выжить, спасти малышей и бесследно исчезла прежняя
суетливость. Инь лежала, заслонив собой детенышей, и только по тому, как
беспрестанно вздымались ее бока, видно было, что она примет участие в бою,
если он завяжется.
Они не сводили глаз со входа в нору.
- Не пустить ли нам сначала Чуфи? - раздался голос егеря.
- Можешь пустить обеих, - пробурчал еще кто-то. - Черт знает, сколько
их там.
- Боюсь, господин старший егерь, им негде будет повернуться.
- Ну, тогда давай Чуфи. Только бы не стряслась с ней беда, ведь
другой такой собаки не сыщешь.
- С ней беда, господин старший егерь? Она вынесет их сюда, как жалкие
тряпки. Взять их, Чуфи!
Старая такса ткнулась носом в нору. Она почуяла запах врага, и с
дикой яростью лая, скрылась в лисьей крепости. Чем глубже она забиралась,
тем глуше звучал ее злой беспощадный лай. Оба охотника ждали с ружьями
наизготове, - ведь нередко случается, что, перепрыгнув через собаку в
логове - лисьей спальне и столовой, - которое бывает иногда величиной с
огромную корзину, лиса выскакивает из норы. В таком случае без ружья не
обойтись.
Такса пробиралась все дальше, и ее лай уже едва долетал до людей.
Каг видел, что в коридорчике сгущается мрак. С лаем спускался старый
палач, и у Инь вся шерсть встала дыбом. Тревога за жизнь в них обоих уже
погасла, и осталось одно желание: кусать, вгрызаться зубами и мстить за
лисят, которых тщетно они берегли, жалели, любили.
Чуфи ввалилась в логово, и ее пронзительный визг услышали даже
наверху.
- Уже схватила! - засмеялся егерь.
Глаза таксы еще не привыкли к темноте. Не заметив Кага, она
набросилась на Инь, которая показалась ей тощей, слабой, неспособной к
сопротивлению.
Путь к бегству был открыт перед Кагом, но он видел, что все уже
потеряно, любимая Инь в беде, преданная ему Инь, которая родила прекрасных
малышей и вызывала зависть самых замечательных рыцарей среди лис. Каг не
мог допустить, чтобы растерзали его жену.
Первый удар по морде собака получила от Инь. Лисица билась, спасая
своих детенышей, и хотя Чуфи, вцепившись в нее мертвой хваткой, подмяла ее
под себя, Инь тут же прокусила кривую лапу таксы.
А Каг - он отличался силой, - схватив Чуфи за шиворот, оттащил от
жены; его зубы, знаменитые лисьи зубы, впились в собачий загривок, и Чуфи,
отпустив Инь, стала с визгом взывать о помощи.
Старший егерь услышал ее вой.
- Ну вот, я ж говорил! Скорей пусти Фицко! Если с Чуфи что-нибудь
стрясется... - И он так посмотрел на егеря, что тому стало не по себе.
Каг не отпускал Чуфи, истекавшую кровью, но сильная такса изранила
ему всю грудь. Инь уже почти ничем не могла помочь мужу, еле живая, она
загораживала детенышей, возле которых шел бой; однако и она, собрав
остатки сил, вцепилась в Чуфи.
Тут в логово спустился Фицко. Сначала он налетел на Инь, укусившую
разок и его, но о дальнейшем ей не суждено было узнать: пес зубами
перегрыз ей позвоночник, и она мертвая упала возле лисят, которых защищала
до последнего дыхания.
- Фицко! - прохрипела Чуфи. - Фицко, помоги мне, лис прикончит меня.
Каг видел, что Инь, его любимая, погибла. Страх перед смертью и
злость слились у него в одно дикое сумбурное чувство и, притиснув Чуфи к
стене, он из последних сил кусал и кусал ее.
Но ей на помощь пришел Фицко. Каг знал, что это его последний бой.
Отпустив обессилевшую Чуфи, он сцепился с Фицко. Такса впилась Кагу в
горло, но он напоследок содрал с ее морды целую полоску кожи; потом огонь
жизни стал гаснуть в лисе, и когда такса встряхнула его так, что у него
затрещали кости, он испустил дух, лишь его лапы несколько минут еще
шевелились, точно он хотел убежать от чего-то, от чего убежать нельзя.
Он уже не чувствовал, как Фицко поволок его из норы, как не
чувствовала этого и Инь. Кривоногий пес с окровавленной мордой вытащил из
норы двух лисиц. Без всякой радости выслушивал он похвалы и только по
привычке вилял хвостом, совершенно измученный после сражения, в котором
Чуфи пострадала еще больше. Старая такса не могла пошевельнуться. Она
слышала зов хозяина, но передние лапы у нее были перебиты, и голова не
поворачивалась.
- Бери лопату! - распорядился старший егерь, - может, Чуфи где-нибудь
застряла. Надо же мне было тебя послушать. Такую чепуху только ты и мог
присоветовать.
- Ну, пожалуйста, господин старший егерь...
- Молчи! За тысячу звонких монет я не уступил бы Чуфи даже родному
брату.
Огорченный егерь копал и думал про себя: "Разрази громом всех
лисиц!". Если Чуфи погибла, ему, конечно, нечего соваться с просьбой о
повышении по службе, лучше сбежать отсюда куда-нибудь. А ведь он обещал
своей невесте к рождеству непременно сыграть свадьбу.
Егерь рыл, пыхтел и очень сокрушался об участи Чуфи, что, впрочем, не
могло ей ничуть помочь.
Потом пришли рабочие с лопатами, и постепенно открылась вся лисья
крепость, построенная Кагом с такой любовью для себя и прекрасной Инь,
которая теперь уже потухшим взором смотрела в пустоту, и над ней с
жужжанием кружил жук мертвоед.
В логове нашли Чуфи. Она была еще жива. Старший егерь, крайне
раздраженный, но до последней минуты не терявший надежды, стал сразу
молчаливым и грустным. Он очень любил Чуфи. Когда она была еще щенком, он
принес ее в кармане домой, и с тех пор их связывала крепкая дружба. Тщетно
звал он верного друга. Чуфи лишь скулила. Вскинув глаза, порой она
устремляла на хозяина такой молящий и страдальческий взгляд, словно
говорила:
- Прекрати мои муки! Пусти пулю мне в голову!
И лишь по движению ее ребер было видно, что она еще дышит. Потом и
дышать перестала, и над ней закружилась трупная муха, прекрасно знающая
свой час.
Старший егерь смотрел на помощника как на убийцу.
- Гляди, Боршош, гляди, - проговорил он и, отвернувшись, стал тереть
глаза, сказав, что туда попал комар.
Но дело уже шло к полудню, а комары, как известно, среди дня
исчезают.
Егерь не осмеливался взглянуть на своего начальника. Он молчал и
поднял опущенные до того глаза, лишь когда старший лесничий, не прибавив
больше ни слова, пошел домой. Позже нашли и лисят. Их было семеро, - ведь
лишь Вука удалось спрятать матери, но, засыпанные землей, они не подавали
признаков жизни.
Один все-таки как будто шевелился. Стряхнув с него песок, егерь подул
ему в рот, и тогда лисенок открыл глаза.
- Ну, ладно, может, ты исправишь то, что напортил твой отец, -
пробурчал Боршош и сунул его в свою охотничью сумку.
Он решил вырастить лисенка, приручить его и подарить старшему егерю.
Потом Кага, Инь, лисят и Гуфи положили на дно ямы. Вместе с ними
засыпали землей прекрасную лисью крепость. Нежно обнимая их и холмик
своими корнями, старый дуб тихо шелестел на ослабевшем ветру, словно
ничего не случилось.
Егерь брел домой. В его сумке сидел лисенок, вокруг смеялся лес, и
под кустами звенели ландыши.
Он шел, понурив голову, иногда бормотал что-то, но слова "моя милая"
точно вылетели у него из головы.
Вук тем временем лежал в камышах на берегу озера и ждал мать, а она
все не шла. Не было рядом ни братьев, ни сестер, с которыми он привык
играть. Пробуждающимся инстинктом лисенок чувствовал какую-то беду,
особенно когда слышал собачий лай, но не подозревал, что глаза, окружавшие
его, навеки закрылись.
После того как шум стих и земля нагрелась на солнце, он заснул. А
когда проснулся, стало уже прохладней, ветер улегся и удлинились тени от
колышущихся камышей. "Когда же придет мама?" - думал Вук, и когти голода
впивались ему в живот.
Порой над ним пролетала какая-то тень; он, моргая, следил за ней, и
рот его наполнялся голодной слюной, - ведь над ним проносилась дикая утка
Таш, а вкус ее нежного мяса лисенок номнил так же хорошо, как деревенские
детишки - вкус пряника с праздничной ярмарки.
Но и другие тени мелькали в вышине. Клекочущие, острокрылые, плавно
качающиеся тени, от которых Вук прятался, хотя ему никогда не говорили, он
сам знал, что они опасны.
Как травоядное животное не ест ядовитых растений и домашняя птица -
ядовитых ягод, так и лисенок, начав передвигаться и едва открыв глаза,
сразу умеет отличить добро от зла и понимает лисью речь, состоящую из
звуков и движений.
Свернувшись клубком на своем мягком ложе, Вук ждал с нарастающим
нетерпением. Над озером цапли шумно ссорились из-за ночлега на высоком
дереве, стоявшем на берегу, - ведь уже сильно стемнело, и лягушачий народ
уже исполнял свой обычный вечерний концерт.
Вук не решался пошевельнуться. - За мной придут, - подбадривал он
себя, но эта уверенность постепенно ослабевала, и он чувствовал, ему
чего-то недостает, чего не могли уже восполнить мертвые, покоившиеся под
высоким дубом.
Тени сливались, и шелестящее море камышей окутывалось серым дыханием
сумерек. Стая диких уток пролетала над Вуком; он поднял голову, но сразу
опустил: враждебный гул нарушил покой спящих вод, и тут же где-то в
воздухе крякнула утка. Выстрел прозвучал вдали, но в чутких ушах лисенка
он отозвался оглушительным грохотом.
Вук, дрожа, прижался к земле, а утка, описав дугу, упала поблизости
от него в камыши. Он и ее испугался, но уже не так сильно, и подумал: вот
обрадуется мать, когда он покажет ей Таш, у которой замечательно вкусное
мясо. Вук глотал слюнки, - он был уже очень голоден.
Но мать все не шла. Смолкли шорохи, свистящий полет диких уток, гвалт
цапель; только лягушачий народ усердно распевал на сотни голосов,
гармонично сливавшихся в общий хор.
Лисенок зашевелился. Когти голода, словно колючки, все больней
впивались ему в живот, и ветер доносил дразнящий теплый запах Таш. Вук
дрожал от возбуждения. Он уже справился бы играючи с живой мышью, с
кротом, но утка была слишком велика для него. Он пошел к ней, остановился,
снова пошел и, наконец, жалобно расплакался.
- Я один, я маленький. Есть хочу, - тихо скулил он; потом все громче:
- Я один, я маленький. Что мне делать? Есть хочу!
Тогда из-за холма, где было темно и вздыхали высокие сосны, отозвался
низкий голос:
- Чей сын ты там, кровинка моя?
- Я сын Кага и совсем еще маленький. Помогите лисенку Вуку!
Чужая лиса побежала к расступившимся перед ней камышам, бесшумно, как
молчаливый вздох.
- Иди ко мне, Вук, сын Кага, - прошептала она.
Вук направился к незнакомке, но из-за голода он оставил Таш с болью в
душе. Тут над ним зажглись два живых фонарика, два загадочных лисьих
глаза, и незнакомка обнюхала Вука, маленького дрожащего лисенка.
- Как же ты спасся? - спросила она.
- Я не спасался, - всхлипнул Вук, - меня принесла сюда мама, я ждал
ее, но она не идет.
Из его слов Карак, одинокая лисица, поняла, что лисенок еще не знает,
что у подножья высокого дуба лежат уже только мертвые.
- Успеет еще узнать, - подумала она и вслух сказала:
- Инь, твоя мать, не может придти за тобой. Она послала меня, Карак.
Я тебе с родни. Пойдем со мной. Ты умеешь ходить?
- Далеко от дома я еще не бывал, но все-таки ходить умею.
- Ну, тогда пошли. - Карак сделала несколько шагов, но Вук не
тронулся с места.
- Ты не понял? Иди, иначе я задам тебе трепку!
- И... и Таш мы тут бросим? - принялся снова всхлипывать Вук.
- Какую Таш? Где она? - разозлилась Карак, решив, что зто детские
фантазии.
- Над водой что-то прогремело, - с восторгом объяснил Вук, - и Таш
упала возле меня. Я даже сейчас чувствую, там ею пахнет. - И влажный лисий
нос точно указал направление.
Карак тоже принюхалась, но ничего не учуяла в неподвижном воздухе.
- Черт знает, что ты чувствуешь! - ворчала Карак. - У меня нос тоже
не деревянный...
- Но я чувствую, - настаивал на своем страшно голодный лисенок. - И
покажу.
- Ну, покажи, - вышла из терпения Карак. - Но если там Таш уже нет,
то я выдеру тебя, предупреждаю заранее.
Вук усердно перебирал ножками, шелестя сухими камышами, а Карак не
спеша шла за ним. Вскоре она подняла голову. Налетевший ветерок принес
запах утки. Покачав головой, она подумала:
- Кровь старого Кага! Еще не видно малыша в молодой травке, а такой
нюх. Карак, старая лиса, ты приобрела клад, так береги его.
- Постой, сынок, - сказала она погодя. - Ведь еще на вершине холма
почуяла я запах Таш, но хотела тебя проверить. Вижу, нюх у тебя будет
хороший. А теперь пропусти меня вперед. Вдруг она от тебя улетит.
Но утка не могла улететь. Она уже испустила дух. Дробь, как видно,
попала ей не только в крыло. Она была еще тепленькая.
Карак тоже была голодна, но не забыла о Вуке, - дала ему большие
куски и только дивилась аппетиту лисенка.
Лягушки звонко распевали, над озером с шумом носились летучие мыши,
звезды смотрели в озеро, и в самой глубине вод отражались их яркие лики.
От утки остались одни перья, и Вук удовлетворенно облизывал уголки
рта. Он привык к запаху Карак и, поскольку был сыт, считал ее старой
знакомой.
- А теперь пойдем, - сказала лиса, потягиваясь. - Ты хотел есть, я
накормила тебя. Надо идти, ведь я живу далеко; и у меня есть еще и другие
дела.
Вук своими маленькими ножками делал пять шагов, пока Карак один.
Старая лисица пошла помедленней и спросила его:
- Ты не устал? Мы можем отдохнуть.
- Нет, не устал, - сопя ответил лисенок, - но все-таки отдохнуть
неплохо. - И он растянулся на склоне холма, по которому они поднимались;
на их пути то здесь, то там торчали головы белых камней, сверкающих в
лунном свете.
Подъем становился все круче, каменистей, высокие деревья сменялись
низкорослыми, и приходилось огибать большие кусты ежевики и встречающиеся
иногда раскидистые кусты можжевельника.
- "Так" Вуку идти трудно, - пыхтя пожаловался он.
- А как ты хотел бы? - улыбнулась Карак.
- Когда голова вниз опущена, - объяснил он, - то она тяжелая.
Видно...
Лисенок никогда раньше не взбирался на гору, а эта была довольно
крутой.
- Спешить нечего, - Карак добродушно растянулась на земле, - мой дом
уже недалеко.
Глубокая мирная тишина царила вокруг. Внизу темнел лес. Он
таинственно шумел, и где-то далеко в деревне пропел полночь петух. Может
быть, как раз тот, который заманил Кага, когда он, бедняга, чуть не попал
в пасть к Вахуру.
- Что за красивый голос у этого... как его там, - поднял лисенок
голову. - Я никогда еще не слыхал ничего подобного.
- Если будешь умницей, - засмеялась Карак, - я принесу такого "как
его там", но уже без голоса. Стоит лисе поймать Курри (так его зовут, черт
побери), как он теряет голос. Каг, твой отец, конечно, приносил тебе эту
птицу, но она уже не пела, и поэтому тебе незнаком ее голос. На голове у
Курри мясистый гребешок, а жену его зовут Ката.
Подумав немного, Вук сказал:
- Кажется, я его знаю; больше всего люблю от него ножки и грудку.
Голову нет.
- И я тоже, - заметила Карак, - но из-за этого мы с тобой не
поссоримся. Ноги у тебя отдохнули?
- Давно уже, - храбрился Вук. - А далеко этот Курри? - спросил он:
ведь с заманчивыми мыслями о петухе нелегко было расстаться.
- Для тебя далеко. - Карак пошла дальше. - А теперь мы уже дома, -
прибавила она, и Вук без предупреждения понял, что разговору конец.
Он бесшумно крался по следу Карак. Выбравшись из густых зарослей
ежевики, они вышли к вершине, и перед Вуком открылся незнакомый мир.
Отвесная скалистая стена белела в лунном свете, и рядом зияла
пропасть. Сидя в тени, Карак и Вук прислушивались; лисий закон запрещает
опрометчиво входить даже в собственный дом.
Царило полное безмолвие.
- Здесь тебе не пройти, - повернувшись к лисенку сказала Карак, -
ведь даже мне приходится быть осторожной. Я тебя понесу.
Вук покорно подставил спину, и Карак бережно взяла его в свои острые
зубы.
Старая лиса осторожно шла по узкому карнизу. В жилах Вука застыла
кровь, над такой страшной бездной они пробирались, но он все-таки
расслабился, зная, что от него сейчас требуется одно: не шевелиться. Потом
тропку пересекла метровая трещина. Карак чуть ли не перелетела через нее,
и Вук зажмурился, стукнувшись головой о скалу. Когда он открыл глаза,
Карак завернула в небольшую расселину, не видимую ни снизу, ни сверху, и
опустила его на землю.
- Мы дома. Иди за мной.
Узкая расселина постепенно расширялась, и они добрались по ней до
большого логова с идущими направо и налево ходами, где поместилось бы и
два десятка лисиц. Тускло мерцал лунный свет, и Вук с изумлением
огляделся.
- Тут замечательно, - удивленно сказал он, - а я зашиб себе голову.
Здесь очень хорошо пахнет. Точно тут есть что-то такое...
- Тут всегда что-нибудь есть, - похвасталась Карак и, достав половину
зайца, поделилась с лисенком, который наелся до отвала.
- Мне нравится здесь, - погодя прокряхтел он, - здесь прекрасно. Я
как будто и не ушиб голову. А теперь мне хочется спать.
- Ну и спи, - улыбнулась Карак. - С
...Закладка в соц.сетях
