Жанр: Сказка
Сказки и легенды
...елели.
Зорайба, которую отвезли в гарем султана Шидара. И великий визирь
Диарбекир, который вымолил себе жизнь:
- Это я спас жизнь любимцу султана, славному и великому поэту
Селиму.
Когда Зорайбу привели в гарем султана Шидара, гарем наполнился
плачем, и главная управительница гарема Айша-ханум, око сердца
султана, на обязанности которой лежал выбор жен и наложниц, пришла к
султану, поклонилась до земли и сказала:
- Поэты обманщики, властелин, они все умеют делать прекрасным. И
Селим обманул твою мудрость. С тех пор, как я вижу женщин, я не видела
ни одной безобразнее Зорайбы. Несчастная так некрасива, что всех жен и
рабынь твоих охватило сострадание, и они плачут об ее безобразии.
Султан страшно разгневался, призвал к себе Селима и сказал:
- Ты заставил меня даром сделать столько злодейств? Тогда я
сделаю доброе дело: прикажу отрубить тебе голову. Слышишь, что говорит
Айша, око моего сердца?
Селим поклонился и спокойно сказал:
- При выборе жен надо смотреть своими глазами, повелитель.
Прикажи привести Зорайбу, и если она так некрасива, выдай ее замуж за
меня, твоего негодного слугу. Лучше наказания придумать невозможно.
Женщины плачут только при виде чужого несчастья и чужого счастья. При
виде чужого несчастья от радости, что несчастие не с ними. И при виде
чужого счастья от зависти. Но не было случая, чтоб женщина оплакивала
чужое безобразие. Тогда она радуется своей красоте.
Султан приказал привести Зорайбу.
Пришел в восторг от ее красоты, приказал наказать плетьми
Айшу-ханум, отнял все наряды у всего гарема и подарил их Зорайбе.
Но Зорайба была неутешна. Она сказала:
- Жизнь кончена, началось ожидание смерти. Как пойманный дикий
зверь, она смотрела на султана.
И чем она была неприступнее, тем больше разгоралась страсть
султана Шидара. Он желал и боялся.
Зорайбе было запрещено заплетать волосы, чтобы она косой не
задушила султана.
От нее отняли все драгоценности, чтоб она не выколола султану
глаза. Среди слез она смеялась:
- Ваш султан похож на лань, которая обнюхивает связанную пантеру.
Зорайба гуляла, как всегда, одна в султанском саду и встретилась
с Селимом, который с тех пор, как стал любимцем Шидара, спокойно ходил
везде, где хотел.
- Какое новое несчастие предвещает мне встреча с тобой, сын
несчастья? - воскликнула Зорайба.
Селим поклонился и сказал:
- Да продлит аллах твою жизнь на долгие годы!
- Да пошлет аллах на твою голову столько проклятий, сколько дней
будет в этих годах, источник всех моих несчастий!
- Проклинай не меня, а свою красоту!
- Она проклята с тех пор, как ты посмотрел на нее своим проклятым
взглядом. Красота, как мед. На нее летят мухи. И прилетела такая
ядовитая муха, как ты.
- Я здесь ни при чем, султанша! Хорошо быть красивой, и опасно
быть красавицей. Отлично быть богатым, но страшно быть несметным
богачом. Умный старается его обмануть, дурак убить и ограбить.
- Скажи лучше: когда слон и человек встретятся на узкой тропинке
над пропастью, слон должен схватить человека хоботом и сбросить его в
пропасть. Иначе, посторонившись, он упадет в пропасть сам. Зачем я,
султанша, пощадила тебя, простого смертного! Зачем не приказала своим
евнухам тогда же убить тебя! Я была бы счастливою султаншей.
- Кто мешает тебе быть ею и сейчас? Природа щедро наградила вас.
Не каждый мужчина может рассчитывать быть султаном. Но каждая женщина
может надеяться стать султаншей!
- Лучше удар от милого, чем поцелуй врага. Я предпочла бы тебя
султану Шидару, как тебе предпочла бы змею.
- Женщины сами похожи на змей. У змеи яд в ядовитом зубе, у
женщины в глазах. Слезы - сильнейший яд.
- Ты думаешь?
- Это знают все в простом народе. Женщина плачет столько, что ее
слезами можно было бы отравить сто человек.
- И ядовитые растения приносят цветы. На тебе, ядовитый куст,
вырос для меня цветок!
Так ответила Зорайба и удалилась с сердцем, полным надежды.
Она теперь плакала и собирала слезы.
Она по ночам сидела над кубком и, чтобы больше себя разжалобить,
думала о прошлом счастье, могуществе, о султане Азисе, называла его
самыми нежными именами и приписывала ему достоинства, каких у него
даже не было, как мы делаем относительно мертвых.
В живых мы не видим ничего, кроме недостатков, в мертвых -
ничего, кроме достоинств.
Когда, через несколько времени, кубок до половины был полон
слезами, Зорайба нарвала веток цветущей сирени и послала цветы с
Айшей-хацум к султану Шидару, приказавши сказать:
- Не каждый ли год расцветает сирень? Так и сердце женщины, когда
облетят одни цветы, - дай срок, и расцветут другие. Твоя любовь
тронула мое сердце, а твоя сила заставила полюбить. Я хочу вступить с
тобой в борьбу. Вместо того, чтобы ты был моим повелителем, я хочу
стать твоей повелительницей. Сегодня, вечером, приходи ко мне, я дам
тебе выпить до дна кубок вина, - а я буду пьяна от страсти. Моя
красота принадлежит тебе.
- А она не отравит меня? - спросил султан.
- Повелитель, мое тело и до сих пор болит от плетей! - отвечала
Айша-ханум. - Это заставляет меня быть благоразумной. Вино я выдам
сама, а яду ей неоткуда достать. Я смотрю за ней, как смотрели бы твои
собственные глаза.
Перед вечером султан Шидар отправился в хаммам, натерся розовым
маслом и в богатой одежде явился к Зорайбе. Она встретила его,
радостная и веселая, и подала ему кубок: - Пей, мой повелитель!
- Желаю тебе столько поцелуев, сколько капель в этом кубке! -
сказал Шидар и, залпом выпив кубок, добавил:
- У этого вина странный вкус.
- Это кипрское вино! - сказала Зорайба. - Оно поможет тебе
осуществить твое пожелание мне о поцелуях!
- У меня что-то жжет в груди.
- Это страсть.
Но султану сделалось дурно.
- Я отравлен! - воскликнул он.
Зорайба отвечала:
- Да!
Султан закричал. Сбежались слуги. Позвали врачей. Зорайба
спокойно сказала:
- Напрасно. Ваше знание еще не нашло средства от этого яда.
Тогда султан Шидар, мучаясь в предсмертных мучениях, велел
позвать Диарбекира и сказал ему:
- Я читал поэму Селима, где он восхваляет твою мудрость, доброту
и справедливость. Я делаю тебя своим великим визирем и тебе завещаю
заботу обо всех моих владениях, потому что я умираю бездетным. Я
приказываю тебе жестоко отомстить за мою смерть. Покарай всех
виновных. Узнай, каким ядом я отравлен, и кто ей дал этот яд?
Диарбекир приступил к Зорайбе:
- Кто дал тебе яд?
Она ответила, смеясь и глядя на муки Шидара.
- Султан Шидар.
И, видя, что последняя минута его жизни наступила и ничто не
может спасти султана, - она сказала:
- Клянусь аллахом, что я говорю истину. Яд, которым я отравила
Шидара, я получила от самого Шидара. Больше виновных нет. Потому что я
отравила его слезами, давши ему выпить в вине полкубка слез. Пусть те,
кто заставляет плакать, знают, что слезы - яд.
Шидар в страшных мучениях умер.
А Диарбекир, севши на его престол, приступил к суду. Он сказал:
- Человек погиб из-за брильянтов. Человека хоронят, но брильянтов
не бросают. Зорайбу мы берем к себе в жены. А ты, - обратился он к
Селиму, - твоя песнь в честь моей мудрости, справедливости и доброты
сослужила мне службу. Ты больше мне не нужен. Твои стихи о красоте
Зорайбы были причиной всех гибельных бед, и тебе вполне справедливо
отрубить голову.
Селим увидел, что больше ему на этом свете делать нечего,
улыбнулся и спокойно сказал:
- Я потеряю голову, а ты славу. Знай, Диарбекир, что я сложил
другую песню, в которой правдиво рассказал все, как было. Сто писцов
сто дней переписывали эту песню. Она хранится у верных людей с
завещанием пустить эти листки в народ, как птиц пускают на воздух, в
день моей смерти. Пройдут века, а мир все будет знать о бедной,
прекрасной султанше Зорайбе, о султане Азисе, о злом тиране Шидаре и о
вероломном, низком слуге двух господ, визире Диарбекире. А теперь
отправь на казнь меня и твое доброе имя.
Так и узнал весь мир о том, что случилось, и как случилось все,
что случилось. Можно поэта убить, но песню убить невозможно...
ТРИ БЕЗДЕЛЬНИКА
(Восточная сказка)
Во имя аллаха, единого, великого и милосердного. Прекрасным
утром, какие бывают весною в Багдаде, ехал мудрый и славный халиф
Гарун-аль-Рашид, - да будет благословенна его память, - с верным
визирем Джиабеккиром по базару своего города.
По узким улицам длинными, бесконечными нитями тянулись караваны
нагруженных верблюдов, выступавших неслышно, неспешно и важно.
Неистово кричали, захлебывались и плакали, как дети, маленькие
ушастые ослы. Как это бывает с ними весною, они кричали не только при
виде ослицы, но и при виде коровы. Потому что они ослы.
Словно торопясь умереть, бежали, часто перебирая ногами,
сбившиеся в одну груду грязные овцы, поднимая облако пыли.
Стуча по земле маленькими копытами, бежали и скакали с испуганным
взглядом, с тревожным блеяньем козы.
Ехали верхами на белых, на серых красивых конях, держа в руках
кривые сабли в богатых ножнах, знатные люди. Несли в закрытых носилках
женщин.
Жалобно пели дервиши, с подвязанной здоровой рукой, с подвязанной
здоровой ногой, которыми они не пользовались, истязая себя, во славу
аллаха.
С оглушительным стуком колотили сталь на наковальнях кузнецы.
Слесаря визжали пилами по железу.
Мелко, дробно и звонко колотили медники по тонкой меди, выковывая
узорные чаши для омовений.
У мясных лавок висели на крючьях, украшенные красными бумажными
розами, туши молодых барашков с большими широкими курдюками. И мясники
проворно и ловко работали около них, одним ударом рассекая тушу на две
совершенно равные половины.
Хлебопеки вынимали из печей золотые хлебы, нежные и пышные.
Из харчевен пахло уже чесноком, шафраном, луком, тмином, анисом и
жирным пловом.
Торговцы коврами развертывали перед покупателями огромные тяжелые
ковры и сами любовались яркими и живыми цветами.
- Возьми этот, господин! Он украсил бы спальню самого великого
нашего халифа, да продлит аллах его дни! - Да продлит!
- Время вызолотило его ворс. Словно солнцем освещен он. Луч
солнца войдет вместе с этим ковром в твое жилище.
Продавцы драгоценностей соблазняли женщин, закутанных в черные
чадры, показывая им ценные вещи.
Бледно-розовые кораллы и похожую на кусочек утреннего неба
бирюзу, - друзей человека, которые имеют свойство оставаться светлыми,
пока человек здоров, и темнеют, едва человек заболел.
Рубины, - камень, который оживляет сердце, мозг, дает бодрость и
память человеку, очищает застывшую, испорченную кровь.
Сапфиры, - которые охраняют человека, дают ему храбрость, веселят
сердце, услаждают все жизненные чувствования, пленяют глаз, прочищают
зрение, удерживают приливы крови, укрепляют тело, восстанавливают
силу.
Ониксы, - возбуждающие в сердце милосердие, в душе добродетель и
изгоняющие пороки. Изумруды, - камень враг всякой нечистоты. -
Испытайте его: если мужчина и женщина живут друг с другом в
распутстве, и около них этот камень, - он лопается при злоупотреблении
природой.
Алмазы, - самые драгоценные из камней. Они удерживают ярость и
сластолюбие, дают воздержание и целомудрие. Малейшая частица этого
камня может отравить лошадь, если дать его в питье, а тем более
человека. Эти горящие всеми огнями камни лучше всего освещают дорогу к
женскому сердцу.
Жемчуга, которые означают слезы только тогда, когда они мелки.
Крупный жемчуг еще никогда не заставлял плакать ни одну женщину.
Горели камни, горели женские глаза.
Глядя на все это и радостным сердцем слушая все эти голоса жизни,
- лязг железа, крики погонщиков, стук копыт, визг пилы, клятвы, брань,
зазывание торговцев, Гарун-аль-Рашид сказал своему визирю Джиабеккиру:
- Поистине этот город напоминает муравейник, где каждый муравей
делает какое-то маленькое дело, - а в общем поднимается прехитрая
постройка. Мне кажется, Джиабеккир, что правитель должен как можно
меньше вмешиваться в эту жизнь, чтобы не быть похожим на того
прохожего, который наступает ногой на муравейник и в одно мгновение
разрушает то, что тысячи муравьев строили целые недели.
- Мудрость не покидает тебя, повелитель, как твой верный слуга. И
ты не покидаешь мудрости, как ее верный слуга! - отвечал Джиабеккир.
В это время они проезжали мимо кофейни, которая в такой ранний
час дня была еще пуста.
Только три человека сидели молча вокруг столика перед финджанами,
- узорными чашечками густого кофе, - и молча курили абурих, - черный
сирийский табак, прозванный "отцом благовония".
Гарун-аль-Рашид посмотрел на сидевших с улыбкой и сказал своему
визирю:
- Во всем городе только три бездельника, которые с утра сидят в
кофейне.
- Это немного! - сказал Джиабеккир. - И если аллах из-за трех
праведников щадит город, - то из-за трех бездельников он не станет
разрушать этого города!
Они поехали дальше, но путь им преградил обоз. Джиабеккир хотел
было распорядиться, чтобы дали дорогу, но Гарун-аль-Рашид остановил
его:
- Не будем наступать ногой на муравейник!
И они остались ждать, пока обоз проедет через улицу.
В это время они услыхали сзади себя шум и крики и, оглянувшись,
увидели, что три бездельника, сидевшие в кофейной, вскочили со своих
мест, опрокинули столик, чашки с кофе и наргилэ, кричат во все горло и
ожесточенно спорят.
- Любопытно, что могло так взволновать даже бездельников? -
сказал Гарун-аль-Рашид, повернул своего коня и подъехал к кофейной. -
Мир да будет над вами! - сказал он.
Спорившие поцеловали землю у ног его коня и сказали:
- Аллах да продлит твои дни и славой их да наполнит вселенную!
- Аллах пусть сделает так, как лучше! - ответил халиф. - Скажите
мне, о чем вы спорите?
Они заговорили все сразу.
Но Гарун-аль-Рашид приказал говорить кому-нибудь одному:
- А другие пусть только направляют его на дорогу, если он сойдет
с пути истины.
И один из споривших сказал:
- Увидев нас, повелитель, ты изволил улыбнуться. Твоя улыбка
разлила жизнь и радость, как первый луч солнца, когда оно показывается
из-за гор. И мы спорим: к кому из нас относилась твоя улыбка?
- Об этом лучше бы спробить того, кто улыбнулся, чем спорить
между собою! - сказал халиф и ответил:
- Так знайте же. Я улыбнулся тому, кто из вас наибольший
бездельник!
Прослыть первым бездельником в Багдаде так же нелестно, как и в
Дамаске, как и в Каире. Но - улыбка халифа!
- Ему улыбнулся халиф! Это останется.
А за что улыбнулся - это забудут. Заслуги забываются. Награды
остаются.
Когда уста халифа расходятся в улыбку, - это открываются завесы к
милости.
А милость халифа - это дверь к почестям. Почести - дверь к
богатству. И трое споривших заспорили вновь.
- Значит, повелитель изволил милостиво улыбнуться мне!
- Нет, мне!
- Врете, мне!
- Я первый бездельник во всем Багдаде!
- Нет, я!
- Я!
- Стойте! - сказал Гарун-аль-Рашид. - Пусть каждый расскажет сам
о себе, насколько он бездельник, - а я уж решу, кому я улыбнулся, и
прикажу дать виновному столько палок по пяткам, сколько он будет
заслуживать. Рассказывайте теперь.
Палки по пяткам заставили задуматься споривших. Но улыбка халифа
- это утренняя звезда. Милость - предрассветный ветерок. Почести -
заря, и богатство - солнце, освещающее жизнь.
Перед чем человек остановится, - когда его ждет улыбка халифа?
- Меня зовут Бэн-Бэкар, к твоим услугам, повелитель! - сказал
первый из споривших. - Я благородно рожденный араб. И знаю своего
отца, потому что моя мать так же блистала добродетелью, как отец
славился своим богатством. Все, что ты, повелитель, можешь окинуть
глазом, поднявшись на самую высокую гору, все к восходу и закату
солнца, к полудню и полуночи, - все это завоевано моими предками
вместе с твоими. Во всех битвах, где твои предки были военачальниками,
мои сражались как воины. И, выслушав мою повесть, - я надеюсь, -
повелитель, ты найдешь, что я первый бездельник в Багдаде, заслужил
твою улыбку, но не заслужил наказания, потому что виноват в своем
безделье не я, - а все окружающие меня народы. Турки, лукавые сирийцы,
пронырливые армяне, хитрые афганцы, черные негры, коричневые
абиссинцы, те, что приходят к нам с караванами из далекого Египта,
китайцы с косыми глазами, трусливые евреи, предприимчивые монголы,
которые являются к нам оттуда же, откуда появляется солнце, из-за
необозримых пустынь и высоких ледяных гор, персы с крашеными бородами
и красными ногтями, индусы с бесстыжими знаками, нарисованными на их
лицах, бедуины в полосатых плащах, сарты, туркмены, киргизы,
сомалийцы, сингалезы, воинственные сикки, поклоняющиеся огню парсы,
сиамцы, жители Тибета. Разве их всех пересчитаешь и упомнишь? У кого в
руках вся торговля? Кто привозит к нам жемчуг из Тутикарина? Индусы!
Цветные камни с Цейлона? Сингалезы. Шелк? Китайцы. Ковры, чтобы
заглушать твои шаги? Сирийцы. Кашемирские шали, чтобы благочестиво
покрывать гробницы предков? Афганцы. Благовонный ладан, аравийскую
амбру, чтобы обращать воздух в воздух рая пророка? Сомалийцы. Розовое
масло, чтобы превращать гарем в цветник? Турки. Сладчайшие фрукты нам
доставляют персы. Мы, победители, мы, покорители, - мы не можем даже
жить трудами своих рук. Потому что лучшую сталь выковывают поклонники
Брамы. Искусно режут по слоновой кости абиссинцы. Я не мог бы даже
растирать в бане разгоряченные и разнеженные тела моих сограждан,
потому что этим делом занимаются сильные, ловкие и проворные, как
кошки, негры. Каким промыслом я займусь, когда кофейня, где я сижу,
принадлежит египтянину, мясная лавка напротив - жителям Дели или Агры,
а лечебными травами наискосок торгует иудей? Что ж остается мне
делать? Мне, благородно рожденному арабу! Плакать, жаловаться и сидеть
целый день, - от восхода до заката солнца, и после заката в кофейной.
Я и сижу здесь, сижу безвыходно, жалуюсь на судьбу и пью кофе .уж на
последние пиастры, которые остались у меня в длинном, но пустом
кошельке. Уж одно это, повелитель, делает меня достойным твоих
милостей. А впрочем, пусть будет так, как угодно аллаху!
Гарун-аль-Рашид выслушал его со вниманием и сказал:
- Отчаяние - это собака, которую надо бить палкой, чтобы она не
выла. Жалобы распространяют уныние, как скверный запах. Ничего не
делать, только жаловаться и возбуждать уныние в других. Да, ты
порядочный бездельник, и я с удовольствием дал бы тебе награду. Но
послушаем других. Говори теперь ты.
- Твоего раба зовут Абал-Гассаном! - низко поклонившись, сказал
второй из споривших. - И если ты спросишь обо мне в Багдаде, к моему
имени прибавят: "величайший деятель нашей торговли и промышленности".
А, между тем, я величайший, самый настоящий, первый бездельник во всем
городе, вполне заслуживаю твоей улыбки и не заслуживаю наказания
палками, потому что в моем безделье виноват не я, а моя бабушка, да
будет благословенна ее память. Ее имя было Абла, и она была плодовита,
как все в ее роде. Она родила моему дедушке, - да будет благословенна
и его память, - шестнадцать сыновей, не считая моего отца, которые все
остались живы. Да считай, что у нее у самой было двадцать два брата,
да будет благословенна память всех моих родственников. У каждого из
них было по двадцать сыновей. Таким образом, как ты можешь легко
сосчитать, повелитель, я родился на свете с шестнадцатью родными и
четырьмястами сорока двоюродными дядями. Людьми богатыми и занятыми в
разных торговых делах. Каждый дал мне хоть крошечное место в своем
деле или постарался устроить меня в чужом, где он имел влияние. И я,
право, затруднился бы, повелитель, даже по твоему повелению,
перечислить все должности, которые я занимаю и на которых числюсь.
Аллах создал день слишком коротким для этого. Ты можешь спросить в
любой торговле, в любом обществе, в любом деле, где есть несколько
хозяев, - и те ответят, что Абал-Гассан чем-нибудь у них да считается.
Там одним из распорядителей, здесь одним из наблюдающих, там одним из
советников. Чтобы только обойти все места, где я занимаю какую-нибудь
должность, мне не хватило бы времени от одной новой луны до другой. Да
я их всех и не помню. Слава аллаху, что они все помнят обо мне и
присылают мне вовремя жалованье. А посещать хотя бы некоторые из
должностей, - это было бы несправедливостью и могло бы дурно повлиять
на торговые дела. Абал-Гассан был в торговле янтарем. А что же
торговля самсунским табаком? Одно из двух. Или в их торговле янтарем
такие беспорядки, что Абал-Гассан пошел туда посмотреть все своими
глазами. Или торговля табаком так из рук вон плоха, что Абал-Гассан
туда даже и не ходит. Чтобы не возбуждать подобных толков, мне
остается одно: сидеть целый день в кофейной и ждать, пока мне принесут
жалованье. Оттуда тысячу пиастров, оттуда полторы, оттуда две. Сюда же
в годовщины основания предприятий, в которых я участвую, приходят
избранные люди, чтобы благодарить меня за мою деятельность, которую
они называют "всеобъемлющей". Дошло до того, что всякое новое
предприятие считает непременным долгом пригласить к себе Абал-Гассана,
ибо что ж ото было бы за дело без Абал-Гассана? Спроси об этом, - и
тебе подтвердит справедливость моих слов, повелитель, весь Багдад.
Другого такого бездельника, ручаюсь, ты не найдешь во всем Багдаде. Я
бездельничаю, получаю за это почет, жалованье и награды и надеюсь, что
ты, повелитель, сочтешь меня достойным награды и не достойным
наказания. Но что лучше, - знает один аллах.
Гарун-аль-Рашид рассмеялся и сказал:
- Твое безделье совсем особенного сорта. Ты, действительно,
заслуживаешь награды. Но послушаем сначала, что скажет третий!
- Меня зовут Абу-Мустафа, о, повелитель здешних мест! - с низким
поклоном сказал третий из бездельников. - Я счастлив, что вижу тебя и
могу в лицо тебе похвалить твою мудрость. Потому что похвала за глаза
- это благовоние, которое курится за стеной. Бесплодная трата
драгоценного ладана. А похвала в глаза - это благовоние, которое
курится в той же комнате. Удовольствие тому, перед кем оно курится, -
благодарность и награда тому, кто подбрасывает ладан. Твоя
деятельность, повелитель, известна всем. Ты не только днем творишь суд
и расправу, но, как мы знаем, и ночью обходишь город, чтоб знать, как
спят его жители. И ты, сама деятельность, ищешь величайшего
бездельника во всем городе. Мысль мудрая и достойная тебя, как все
твои мысли. Ты и он - это будут две крайности. Низ и верх. Всякий, кто
хочет что-нибудь измерить, сначала определяет две крайние точки. Ты
ищешь величайшего бездельника, чтоб наградить его по заслугам. Меня,
как и моих товарищей, прельщает твоя улыбка и страшат твои палки. Как
и они, я объявляю, что величайший бездельник во всем городе я. Но чтоб
правильно рассудить нас, надо прежде всего определить: что такое
бездельник? Что такое безделье? Вопросы, которыми еще никто не
занимался. И чтоб разрешить его, надо, по моему скромному мнению,
созвать совещание. Это совещание выделит из себя два совещания. Одно
для рассмотрения вопроса по древним и ученым книгам, что считалось
бездельем в прежнее время. Другое объедет страну и беседами с
мудрейшими и почтеннейшими людьми постарается определить, что может
считаться бездельем в наше время. Ибо то, что считалось делом в одно
время, считается часто бездельем в другое. Оба эти совещания выделят
из себя, в свою очередь, третье, которое объедет все известные нам
страны и узнает, что считается истинным бездельем у них. Всегда
полезно, для сравнения, узнать, что думают по какому-либо поводу и в
соседних странах. И вот, изучивши вопрос о безделье основательно и
всесторонне, совещания, наконец, смогут точно определить: что же
именно должно считать бездельем? Каким условиям должен удовлетворять
настоящий бездельник? Тогда новое совещание, разделившись на такое
число совещаний, какое потребно, приступит к опросу всего населения,
по всем городам и деревням, где имеются лица, удовлетворяющие всем
требованиям, которые можно предъявить к настоящему бездельнику. Когда
все бездельники будут собраны, совещание приступит к их проверке.
Отберет тех из бездельников, которые выдаются среди других своими
качествами. Лучших бездельников! И приступит к сравнению их с нами.
Кто из нас, в какой мере удовлетворяет достоинствам, проявленным
действительными, отборными, лучшими бездельниками всей страны,
олицетворяющими истинное безделье, признанное всей вселенной? Только
тогда, полагаю, можно будет решить...
Гарун-аль-Рашид, который во время этой речи обнаружил на седле
все признаки нетерпения, прервал говорившего:
- Только тогда... Но когда же будет это "тогда"?
- Я думаю, что все совещания окончат свои труды не позднее, чем
через семьдесят лет, - да продлит аллах твои дни, повелитель! - с
глубоким поклоном отвечал Абу-Мустафа.
- Но тогда на свете не будет ни вас, ни меня! Я улыбался,
несомнено, тебе. Дать ему пятьдесят палок по пяткам! Именно ему.
Величайший бездельник тот, кто выдумал совещание! - сказал
Гарун-аль-Рашид. Тронул поводом своего коня и ускакал.
А верный визирь его Джиабекир остался исполнить приказание
халифа.
Вот что случилось в Багдаде, - закончим благочестиво наш рассказ.
Во имя аллаха, единого, великого и милосердн
...Закладка в соц.сетях
