Жанр: Социология и антропология
Международные отношения: социологические подходы
Цыганков П.А. и др.
Международные отношения: социологические подходы.
уч.
М., 1998.
352 с.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Павел Цыганков.
Часть первая
Теории и социологии
Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений
Павел Цыганков.
Четыре социологии международной политики
Александр Вендт.
Нормы, культура и мировая политика с позиций
социологического институционализма
Марта Финнемор.
Часть вторая
Методологии и методы
Вклад социальных наук в анализ международной
политики
Мишель Жирар.
Уровни анализа в международных отношениях
Бэрри Бузан.
Методы, методики и процедуры прикладного
анализа международных отношений
Ксения Боришполец.
Часть третья
Проблемы и исследования
Глобальное общество в конце двадцатого столетия^
Йел Фергюсон.
Растущее многообразие международных акторов
ДЖОН Грум.
Международные процессы
Марина Лебедева.
Проблемы безопасности: теоретические дискуссии
и институциональный контекст
Дидье Биго.
Вызов незнанию: теория МО перед лицом будущего
Кен Бус.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Павел Цыганков
Эта книга - не учебник и даже не учебное пособие в традиционном
смысле этого слова. В самом деле, читатель не встретит здесь
перечня основных законов рассматриваемой дисциплины, непререкаемых
авторитетов, окончательных и незыблемых выводов,
устоявшегося понятийного аппарата, бесспорной структуры и
даже общей точки зрения относительно самого изучаемого объекта.
Авторами этой книги являются ученые разных стран, преподающие
в университетах Европы, Америки и России и исповедующие
несовпадающие, нередко даже противоположные теоретические
взгляды и методологические подходы. И тем не менее, книга
все же претендует на роль учебного пособия.
Во-первых, МО^ - ни с точки зрения своего "возраста"
(систематизированное, целенаправленное изучение международных
отношений в рамках относительно самостоятельной дисциплины
началось сравнительно недавно, в первой половине нашего
столетия, а ее включение в университетские учебные планы до сих
пор не стало всеобщим), ни с точки зрения своего академического
статуса (который периодически подвергается сомнению и критике
^ Здесь и далее в книге аббревиатурой "МО" обозначается наука о международных
отношениях и академическая дисциплина, объектом которой выступают реально существующие
связи и взаимодействия участников мировой политики (будь то главные "герои"
или "статисты" на международной сцене).
6 ПРЕДИСЛОВИЕ
как "извне", так и "изнутри" самой дисциплины) - не может
считаться "традиционной" наукой. Наука о международных отношениях
не представляет собой некой устоявшейся системы знаний,
ей изначально прису1ци соперничество, конкуренция, борьба парадигм,
школ и теорий. Каждый раз, когда казалось, что уже созданы
основы для формирования единой теории международных отношений,
их противоборство усиливалось. Так было после Первой мировой
войны, в период недолгого доминирования либерализма; в годы
Второй мировой войны, когда либерализм был вытеснен политическим
реализмом; в 80-е годы, когда обострилась дискуссия между
реалистами и транснационалистами; наконец в этом же смысле
может быть истолкован и тезис о "столкновении цивилизаций",
выдвинутый в противовес попыткам объявить о "конце истории"
после "третьей мировой" - холодной войны. Нарастающий плюрализм
концептуальных подходов, научных школ и выдвигаемых приоритетных
методов каждый раз разрушал, казалось бы, устоявшиеся
теоретические представления о международных отношениях. Как
показывает С. Смит, сегодня существует по меньшей мере десять
представлений о сущности и содержании науки о международных
отношениях, вокруг которых ведутся дискуссии между различными
школами, теориями и парадигмами (см.: Smith, 1995, р. 19).
Во-вторых, в нашей стране МО постигла довольно сложная
судьба. В то время как на Западе МО интенсивно развивалась,
обретая статус как университетского предмета, так и относительно
автономной прикладной науки, у нас она существовала едва ли не
полулегально. Развитие по заказу и под бдительным крылом
"инстанций" отдельных прикладных направлений сочеталось с
почти полным отсутствием теоретических разработок МО как
целостной дисциплины. Подозрительное отношение контролирующих
органов приводило к тому, что даже в МГИМО - фактически
единственном учебном заведении, где преподавалась теория
международных отношений, - она неоднократно изымалась из
учебного плана как "несоответствующая задачам подготовки специалистов".
Не случайно столь немногочисленные в то время
серьезные работы в данной области написаны с позиций "критики
буржуазной науки". Они хоть в какой-то мере давали возможность
ознакомить (ся) советское научное сообщество с состоянием исследований
в этой сфере на Западе.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В результате сегодня, когда МО активно вторгается в сферу
высшего образования, включается в учебные планы обществоведческих
факультетов и отделений университетов, создаваемых в
стране и в новом зарубежье специализированных кафедр, подразделений
и институтов, мы сталкиваемся с катастрофической нехваткой
учебно-методической литературы.
Впрочем, какие-то сдвиги в этой области происходят. Уже
появились первые учебные пособия по МО, другие материалы
учебно-методического характера, которые способствуют формированию
целостного, систематизированного представления о международных
отношениях как специфической сфере общественных
взаимодействий, знакомят с основными понятиями дисциплины,
с наиболее распространенными парадигмами, научными школами
и исследовательскими методами (см., например: Антюхина-Московченко
и др., 1989; Загладин и др., 1995; Новиков, 1996;
Цыганков, 1996). Конечно, их явно недостаточно, работа над
созданием новых учебных пособий - "хороших и разных" -
должна быть продолжена. Вместе с тем опыт показывает, что
параллельно с такой работой (именно параллельно, т.е. одновременно,
а не последовательно, не вслед за ней) должна вестись и
работа по созданию учебных пособий для тех, кто уже овладел
основами МО. Образно говоря, не прекращая работы над созданием
литературы по "арифметике" МО, мы должны направить
свои усилия на подготовку учебных пособий по "высшей математике"
этой дисциплины. Авторский коллектив предлагаемой вниманию
читателя книги ставил перед собой именно такую задачу.
Она рассчитана прежде всего на тех, кто уже знаком с основами
МО, - на специализирующихся в этой области студентов, магистрантов
и аспирантов; надеемся, что она будет небесполезна и для
преподавателей.
Научный характер любой общественной дисциплины или теории
проявляется в степени ее "приложимости" к анализу конкретной
социальной реальности (например, истоков особенностей,
эффективности и перспектив внешней политики того или иного
государства), которая в свою очередь зависит от степени отражения
ею состояния мировой теоретической мысли. Наука не может
не быть интернациональной по своему теоретическому багажу, а
научное сообщество не может развиваться, оставаясь замкнутым.
8 11ГЕАИСЛОВИЕ
Вот почему столь важен сам факт неформального международного
сотрудничества в создании нового поколения вузовских
учебников и тем самым - в развитии российского политологического
образования. Не меньшую важность представляет и тот
вклад, который подобное сотрудничество способно внести в
преодоление все еще существующих границ между научными
сообществами.
Несколько слов об общей концепции книги. Окончание холодной
войны, сопровождавшееся распадом СССР и "Восточного блока", в
корне изменило облик международных отношений и потребовало
нового подхода к их изучению. Приходится признать, что на сегодняшний
день наука еще не выработала такого подхода. Поэтому, не
отказываясь от общепризнанных достижений различных теорий
международных отношений, которые позволяют говорить о существовании
соответствующей относительно самостоятельной дисциплины,
мы стремились исходить из "транстеоретического" принципа.
Этот принцип требует:
а) рассматривать международные отношения с позиции глобальности
(единства) и системности (целостности);
б) признания изменившейся роли государства-нации, большего
внимания к "нетрадиционным" акторам;
в) сознательного отказа от "теории" в пользу освещения тенденций
и детерминант;
г) сочетания "макро" и "микро" парадигм.
Иначе говоря, мы стремились проанализировать современные
основные парадигмы и теории международных отношений с
позиций социологического подхода, позволяющего, на наш взгляд,
показать их преимущества и недостатки.
В свою очередь, указанные позиции предполагают рассмотрение
эпистемологического статуса, возможностей и пределов
социологии международных отношений, особенностей социологического
подхода к анализу наиболее сложных и одновременно
наименее традиционных проблем, а также наиболее распространенных
теоретических парадигм МО. Именно эти вопросы
рассматриваются в первой части книги. Здесь выясняется, что
социологическому подходу не удалось оправдать надежд на
преодоление разнородности.теоретических взглядов, на их примирение
и на представление МО как целостной и непротивореПРЕДИСЛОВИЕ
чивой дисциплины, свободной от концептуальных предпочтений и
односторонностей, направленной прежде всего на выявление детерминант
и закономерностей исследуемого объекта. Вместе с тем
уже сегодня ясно (хотя работа по конструированию социологии
международных отношений еще далека от своего завершения),
что социологический подход обогащает МО, позволяя, во-первых,
оценить ее состояние как бы "извне" существующих парадигм и
теоретических направлений, а во-вторых, выйти за рамки традиционных
проблем и обратиться к многообразию существующих в
мире ценностей, норм, жизненных укладов и культур и их роли в
эволюции международной политики.
Во второй части речь идет о вкладе социальных наук в методологию
и методы, используемые МО. Здесь рассматривается специфическое
преломление в данной области таких общесоциологических
категорий, как субъекты, процессы, нормы и ценности, а
также наиболее распространенный в науке международных отношений
метод познания (хотя, как сможет убедиться читатель,Одно из преимуществ (и вместе с тем особенностей) социологического
под-хода к анализу международных отношений состоит
в их рассмотрении как глобального общества, в рамках которого
на передний план выступает то, что объединяет человечество, а не
то, что его разъединяет. В этой связи концепции глобального
общества свойственно критическое отношение к характерной для
реалистической парадигмы государственно-центристской модели
международных отношений и абсолютизации автономии внутренней
и внешней политики государства. Именно об этом и идет речь
в третьей части книги. Здесь под новым углом зрения рассматриваются
такие "извечные" проблемы МО, как характер международной
среды, особенности участников международного взаимодействия
и само его содержание, трансформация институционального
контекста принимаемых решений в сфере безопасности,
дается анализ новейших трактовок изменений на международной
10 ПРЕДИСЛОВИЕ
арене после холодной войны в связи с интересами и предпочтениями
творцов внешней политики.
Наконец, заключительная глава освещает возможности и перспективы
науки о международных отношениях.
Авторы книги едины в общей оценке МО как развивающейся
дисциплины с большим будущим. "Мы имеем дело с трудной и
противоречивой дисциплиной, но она все больше и больше становится
единственной дисциплиной, претендующей на то, чтобы
стать наукой всех наук в изучении общества", - утверждает Кен
Бус. И даже если он несколько преувеличивает, то нисколько не
ошибается в главном - в обосновании необходимости внимательного
и целенаправленного изучения того, что происходит в этой
сложной сфере общественных отношений сегодня и какие изменения
могут ожидать ее в самом ближайшем и более отдаленном
будущем. Хочется надеяться, что предлагаемая книга окажет в этом
существенную помощь.
Подготовка любой коллективной работы - дело весьма сложное
и зачастую не самое приятное. Тем более мне хотелось бы
высказать самую искреннюю благодарность всем авторам, которые
столь любезно откликнулись на мое предложение о создании
данного учебного пособия и приняли в нем участие, - Иелу
Фергюсону, Мишелю Жирару и Джону Груму, написавшим отдельные
главы специально для этой книги; Марине Лебедевой и Ксении
Боришполец, которые согласились написать соответствующие разделы;
Александру Вендту, приславшему свою неопубликованную
рукопись; Марте финнемор и Дидье Биго, которые в числе первых
ответили мне согласием; Бэрри Бузану и Кену Бусу, откликнувшимся
на мою просьбу предложением воспроизвести в русской
редакции ранее опубликованные ими материалы, и издательствам
(MIT Press Journals, Cambridge и Blacicwell Publishers, Oxford),
которые дали на это соответствующее разрешение.
Разумеется, книга не могла бы выйти без той многотрудной
работы, которая выпала на долю переводчиков - это студентывыпускники
МГИМО Марат Навретдинов, Дмитрий Балакин и
Эльбрус Кутрашов, научный сотрудник кафедры социологии межПРЕДИСЛОВИЕ
дународных отношений социологического факультета МГУ Олег
Хлопов, аспирантка той же кафедры Ольга Антипова.
Наконец, работа над книгой была для меня существенно
облегчена самоотверженной помощью со стороны самых близких
мне людей - моей жены, Лучиновой Светланы, которая не только
помогала мне в организационной и научно-технической работе,
но и сделала перевод одной из глав, и моего сына, Цыганкова
Андрея, принявшего самое близкое участие в данном проекте и
выполнившего посредническую роль в контактах с американскими
коллегами.
Об авторах учебного пособия.
Александр Вендт (Alexander Wendt) - профессор Департамента
политической науки Иельского Университета. Им опубликовано:
Social Theory of International Politics (1997); The
agent-structure Problem in international relations Theory (in: International
Organization, Summer, 1987); The Social Construction of
Power Politics (in: International Organization, Spring, 1992); Collective
{Identity formation and the international State (in: American
Political Science Review, Summer 1994) и др.
Марта Финнемор (Marta Finnemore) - профессор Департамента
политической науки Университета Джорджа Вашингтона
(Вашингтон). Автор книги National Interest in Intematiomd Society
(1996) и многих статей в ведущих научных журналах США.
Мишель Жирар (Michel Cnrard) - профессор, зам. руководителя
Департамента политической науки Университета Париях-1
(Сорбонна-Пантеон), член Координационного комитета "Постоянной
группы по международным отношениям" Европейского
консорциума политических исследований. Он опубликовал ряд
работ, посвященных вопросам теории и эпистемологии международной
политики, в частности: Carard М. (dir.). 1994: Les individus
dans la politique mternationale. Paris, Economica (русский перевод:
Мишель Жирар (рук. авт. колл-ва). Индивиды в международной
12 ПРЕДИСЛОВИЕ
политике. М., 1996); Girard М., Ebenvein W.D. and Webb K. (eds.).
1994: Т1]е.огу and Practice in foreign Policy-MaJdng. National Perspectives
on Academics and Professionals in International Relations. London,
Pinter Publishers и др.
Бэрри Бузан (Barry Buzan) - профессор международных исследований
в Университете Варвик и научный руководитель в
Центре исследований мира и конфликта в Университете Копенгагена.
Автор целого ряда книг, посвященных вопросам безопасности,
миграции, стратегическим и теоретическим
исследованиям. Это: People, States and fear: Tl)e National Security
Problem in international Relations (1983, revised 1991); An introduction
to Strategic Studies: Military Technology and international
Relation (1987); Tlie Logic of Anarchy: Neorealism to Structural
Realism (1993); Identify, Migration and the Ne\v Security Agenda in
Europe (1993); international Relatiow T?Je.ory Today (1995). (Три
последние работы в соавторстве).
Ксения Петровна Боришполец - ведущий научный сотрудник
Центра международных исследований МГИМО (Университета)
МИД России, автор ряда публикаций, посвященных
анализу ситуации в СНГ, внешней политики России, вопросам
этнонационального развития, среди них: Содружество Независимых
Государств. Развитие и перспективы (в соавторстве.
1993); Политическое будущее России в свете тенденций этнонационального
развития (1996); Politiscbe Zukunft von Russland
unter beruckicht der modemen Entwicklungen in etnischen Be^iehungen
(в соавторстве, Bern, 1966).
Иел фергюсон (Yale Ferguson) - профессор, директор Департамента
политической науки Государственного Университета
Нью-Джерси (RUNGERS). Автор многочисленных книг, учебников
и статей, посвященных анализу международных отношений.
Среди его публикаций такие, как: Hedley Bull's The
Anarchical Society Revisited. In Barbara Alien Roberson, ed., International
Society and the Englich School Reconsidered (London, 1997);
The Elusive Quest: Tlie.ory and international Politics (Ferguson and
Mansbach, 1988); "Postinternationalism and the future of IR Tl)eПРЕДИСЛОВИЕ
ory" in Heidi Hobbs, e.d., Pondering Postintemationalisin (Albany,
NY: State University of New York Press, forthcomong).
Дхок Грум (A.John R. Groom) - профессор, заведующий
Департаментом политики и международных отношений Университета
Кент (Великобритания), директор Центра конфликтологии,
член Академического Совета ООН (ACUNS), председатель
Координационного комитета "Постоянной группы по международным
отношениям" Европейского консорциума политических
исследований. Автор многочисленных публикаций по международным
отношениям, в том числе: functionalism'. Theory and
Practice in International Relations (Groom and Taylor, eds., 1975);
international Relations: A Handbook of Current Tlyeory (Light and
Groom, eds., 1985); international Relatiom' Tl)eory: a Bibliography
(Groom and Mitchell, 1978); Contemporary international Relations:
A Guide to Tlyeory (ed. by Groom and Light, 1994) и др.
Марина Михайловна Лебедева - профессор кафедры дипломатии
МГИМО (Университета) МИД России, действительный
член Международной академии наук, член Международного редакционного
совета Журнала international Negotiation: A journal
of Theory and Practice, издаваемого в США. Автор 75 публикаций,
в том числе книг, учебных пособий, брошюр. Среди них:
Вам предстоят переговоры (1993); Теория и методология ведения
международных переговоров. Учебное пособие (в соавторстве
с Загорским, 1989); Dealing with Conflicts in and around Russia:
Enforce or Negotiate? - T1)e Hague, Netherlands institute of international
Relations ('Clingendael') - перевод на русский: Конфликты
внутри и вокруг России: применять силу или вести
переговоры? (1993). Ряд работ опубликован в США, Великобритании,
Нидерландах, ФРГ, Франции, ЮАР. Участник многих
международных конгрессов, конференций, симпозиумов по проблемам
международных отношений, урегулирования конфликтов,
ведения переговоров.
^идье Биго (Didier Bigo) - доцент Института политических
наук в Париже, главный редактор журнала "Культуры и Конфликты",
автор и редактор ряда книг, среди которых: Approches
14 ПРЕДИСЛОВИЕ
politologiques (par Hermant, Daniel et Bigo Didier, dir. 1991);
Police en reseaux l'experience ewopeenne (1996), а также множества
статей во французской и американской научной периодике.
Кен Бус (Ken Booth) - профессор международной политики
Университета Уэльса. Он был научным сотрудником (Scholai'-inResidence)
в Военно-морском колледже США, старшим исследователем
Центра международно-политических исследований
Дэльхаузского Университета (Канада) и приглашенным профессором
факультета социальных и политических наук Кембриджского
Университета. Автор и редактор множества работ,
посвященных проблемам Теорий международных отношений, а
также проблемам международного права и стратегических исследований.
Среди них: Strategy and latimocentism (1979); Law,
Force and Diplomacy at Sea (1985); Nenv Tliinking about Strategy
and international Security. - Ed. (1991); international Relations
TJ^eory Today. - Ed. (1995).
Павел Афанасьевич Цыганков - профессор, заведующий кафедрой
социологии международных отношений социологического
факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, профессор кафедры
международных отношений и внешней политики России
МГИМО (Университета) МИД России. Был ассоциированным
исследователем Парижской школы высших исследований в социальных
науках (EHESS) "Дома наук о человеке", приглашенным
профессором Департамента политической науки Университета
Париж-1 (Сорбонна-Пантеон), Монреальского Университета
(Канада), а также Ровенского Института Славяноведения Киевского
Славянского Университета. Некоторые публикации: Введение
в социологию международных отношений (в .соавторстве.
1993); Международные отношения как объект изучения (в соавторстве.
1993); Политическая социология международных отношений.
(1994); Мировая политика. Проблемы теории и
практики (в соавторстве. 1995); Международные отношения
(1996).
Часть первая
Теории и социологии
Глобальные политические тенденции и социология
международных отношений
Павел Цыганков
МО - наука по преимуществу политическая^. Поэтому если следовать идущей
еще от нашего соотечественника Б.Н. Чичерина традиции разграничения политической
науки и социологии политики, соответственно, как изучения способов
воздействия государства на общество и как исследования механизмов влияния
социальных общностей и институтов на государство и политический порядок в
целом {Амелин, Дегтярев, 1997, с. 136], то именно на этом пути следует искать
истоки становления политической социологии международных отношений. И
здесь не обойтись без самой общей характеристики тех изменений, которые
происходят в политической сфере в последние годы. Динамизм и размах
происходящих в ней трансформаций делают еще более убедительным отмечаемое
многими авторами (в том числе и на страницах этой книги) отставание теорий
международных отношений в их осмыслении. В то же время поскольку социология
обязывает к изучению "социального", постольку возникает необходимость
рассмотрения существа и глобальных социальных перемен. В связи со сказанным
в первой части данного раздела речь идет о том теоретическом вызове, который
предъявляют науке международных отношений глобальные политические тенденции.
Во второй части обсуждаются возможности и пределы социологии
международных отношений в изучении происходящих сегодня политических и
социальных изменений планетарного масштаба.
1. МО Б СМТЕ ГЛОБАЛЬНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЕРЕМЕН
Масштабность этих перемен помогают понять такие впечатляющие
события международной жизни последних лет, как падение
^О разграничении предметов политической науки и науки международных
отношений
см.: Цыганков. 1995.
Берлинской стены и окончание холодной войны, распад Советского
Союза и "мировой социалистической системы", крушение биполярного
мира и резкое увеличение количества суверенных государств
- членов мед"дународного сообщества. Добавим к этому
новый этап в интеграционных процессах в Европе и Северной
Америке, качественно новый политический статус объединенной
Германии, политические последствия югославского конфликта.
Огромных масштабов достигли и продолжают возрастать миграционные
потоки из менее развитых регионов и стран в более
богатые в экономическом и более благополучные в социальном
отношении государства. Происходит переструктурирование всего
мирового политического пространства.
Каковы ответы МО на эти новые вызовы? Способна ли эта.
дисциплина давать обоснованные, а главное, реальные прогнозы
относительно будущего, а также практические рекомендации относительно
необходимых уже сегодня политических решений^
Как подчеркивают многие известные специалисты-международники,
глобальные политические изменения, в известном смысле,
застали теорию^ врасплох. Оказалось, что ее основные концепты
мало приспособлены для осмысления происходящих сдвигов, методология
слабо согласуется с изменившимися условиями, операциональность
теоретического арсенала аналитических методов и
методик значительно снизилась. Это не означает ее полной несостоятельности
или же абсолютной несовместимости позиций
различных научных направлений и школ. Вместе с тем восстановление
доверия к теории предполагает поиск новых подходов
(и, в известном смысле, возврат к некоторым прежним подходам,
отвергнутым или не получившим достаточно широкого развития
из-за своей нетрадиционности либо по иным причинам),
которые при современном состоянии предмета способны дать
представление (неизбежно весьма условное и приблизительное)
о том весьма сложном и успешно сопротивляющемся научному
анализу объекте, каким являются международные отношения.
^ В данном случае понятие "теория" использовано в широком смысле: как совокупность
накопленного наукой знания о политических процессах. При этом здесь речь идет прежде
всего о международно-нолитическои теории, представленной несколькими соперничающими
Друг с дротом научными направлениями.
1.1. Глобальные политические тенденции
Стремление осмыслить происходящие перемены в их целостности
приводит исследователей ко все более широкому использованию
таких понятий, как "глобальность" и "глобализация", которые
призваны отразить то общее, что составляет специфику изучаемых
процессов и явлений, их нередуцируемый характер. Однако подходы
представителей различных теоретических направлений к оценке
этих понятий, а также лежащего в их основе феномена роста
взаимозависимости^ значительно расходятся, их интерпретации
варьируются в зависимости от теоретических предпочтений.
Так, неореалисты (К. УОЛЦ, Р. Гилпин и др.), с точки зрения
которых решающее влияние на эволюцию международных отношений
остается за государством, главным следствием усиления
взаимозависимости видят формирование глобальной международной
системы. В основе функционирования последней лежат
определяемые ее структурой и поддающиеся эмпирическому
описанию и верификации причинно-следственные отношения.
При этом "системность" предполагает, что за внешне хаотическим
нагромождением событий и несогласованных поведений, в
конечном счете скрываются некие управляющие ими детерминанты
и закономерности. В этой связи любые "международнополитические
системы представляют собой, наподобие экономических
рынков, равнодействующую поведения составляющих их
элементов, каждый из которых руководствуется при этом собственной
выгодой" [Waltz, 1979, р. 91] .
"Реалистический" дискурс и сегодня остается на вооружении
политических деятелей. В условиях современного переходного
периода государственные руководители, озабоченные проблемами
всеобщей безопасности, проводя свою международную политику,
как и прежде, рассматривают происходящие события в
свете категорий политического реализма. Как отмечает Ф. Кон^
Взаимозависимость, пишет О. Янг, это "мера, п которой события, происходящие п
данной части или в данной составляющей мировой системы, влияют (либо непосредственно.
либо самим впечатлением, которое они производят) на события, возникающие в каждой
из других составляющих системы" (Young О. Interdependence in World Politics //
International Journal. Autornne 1969. Vol. 24. P. 726).
20 ЧАСТЬ 11ЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
стантэн, главная причина такого положения в том, что политический
реализм лучше всего способствует мобилизации "национального"
общественного мнения в пользу "своего" правительства,
постулируя, что именно оно защищает "национальный" интерес.
Это не только укрепляет существующую власть, но и способствует
усилению национального единства перед лицом
внутренних противоречий. Тем самым, в полном соответствии с
традициями классического подхода, речь идет о стремлении установить
глобальный порядок, регулирующий иерархизированные
властные отношения, когда правительства, используя свою
легитимность, а при случае и насилие, в любой момент могут
напомнить, что именно они (или, иначе говоря, государства,
которые они представляют) и являются в конечном счете высшей
властью на международной арене. В этом смысле "глобальная
система", пусть даже примитивная в своей институализации,
предстает как более или менее структурированная совокупность
государств и созданных ими межправительственных организаций,
призванная управлять противоречиями [Constantin, 1994,
р. 54; 67-69].
Однако в условиях современного "послехолодновоенного" периода
всемирной истории, с характерными для него пострясениями,
массовым выходом на политическую сцену влиятельных
транснациональных (или, иначе говоря, негосударственных) акторов,
растущим политическим значением информационных технологий,
новейших средств связи и коммуникации, возникновением
нового поколения конфликтов и переструктурированием
межгосударственных отношений, строгие системные объяснения,
основанные на распределении властных отношений между государствами
и их силовом потенциале, сталкиваются с непреодолимыми
трудностями.
Апеллируй к подобным трудностям в своей критике политического
реализма, сторонники концепций транснационализма
(Дж. Най, Р. Кеохейн, М.К. Смуте и др.) предлагают иной подход
к пониманию глобализации. По их мнению, взаимозависимость,
лежащая в основе глобальных процессов, наиболее ярко
выражается в подрыве монополии государств (прежде всего великих
держав) как единоличных вершителей судеб мировой политики,
в размывании таких незыблемых прежде устоев, как
государственный суверенитет, нерушимость границ, в изменении
содержания и смысла понятия "безопасность" [см., например:
Badie, Smouts, 1992] . Эта позиция была еще больше усилена
в работах Дж. Розенау. С его точки зрения, любая совокупность
взаимодействий, способствующая (пусть даже чисто теоретически)
распространению интересов той или иной социальной
группы за пределы границ данного государства, является источником
глобализации [Rosenau, 1993, р. 500]. Таким образом,
глобализация политики - это такое сочетание взаимодействий
внутри- и внешнеполитического характера, которое имеет тенденцию
неограниченного распространения, преодоления границ
национальных государств, нарушения их территориального суверенитета.
Обобщая имеющиеся точки зрения и наиболее распространенные
позиции, можно выделить следующие тенденции.
Во-первых, в качестве одной из глобальных тенденций называют
тенденцию к размыванию границ между внутренней и внешней
политикой. Так, уже в конце 60-х годов появляются работы,
в которых аргументированно показывается взаимосвязь и взаимовлияние
внутренней и международной политики [Rosenau,
1969]. В дальнейшем усиление взаимозависимости различных
обществ и возникновение новых проблем, решение которых не
может быть найдено в рамках отдельных государств, приводят
ряд исследователей к выводу о прогрессирующей проницаемости
границ между внутренней и внешней политикой^
Сегодня уже мало у кого вызывает сомнение тезис о том, что
изучение мировых политических процессов не может быть успешным,
если оно отказывается принимать во внимание особенности
внутриполитических процессов. Более того, усиление взаимозависимости
является, по мнению некоторых исследователей,
достаточным аргументом не только для того, чтобы принять
вывод о принципиальной значимости внутренних дел для выработки
внешнеполитической линии и международной ситуации
* Данный пыпод наряду с выводом об v-rp.iTe государствами монополии на роль
вершителя судеб международной политики сыграл решающую роль в становлении транснационализма
как теоретического нанрапления в изучении международных отношений
(см., например: Keohane and Nye, 1976).
22 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
для определения внутренней политики [James, Hi-istoulas, 1994,
р. 67], но и выдвинуть положение о том, что объект изучения
международных отношений не обладает нередуцируемой спецификой,
которая оправдывала бы существование особой дисциплины
[см.: Braillard, 1994, р. 25] .
Речь идет, таким образом, об интернационализации политики.
Наиболее явно это проявляется, с одной стороны, в международно-политической
активности регионов и других субъектов
федеративных государств, устанавливающих самостоятельные
связи с приграничными регионами соседних стран, а иногда и с
иностранными государствами в целом. С другой стороны, в непосредственном
влиянии международной жизни на внутриполитические
процессы в том или ином государстве.
С этим связана вторая тенденция - демократизация как
международных отношений, так и внутриполитических процессов,
Она наблюдается во всех странах независимо от господствующего
в них типа политического режима. С окончанием холодной
войны даже в условиях самых авторитарных режимов значительно
сузились возможности скрывать, а тем более легитимировать
нарушения государством личной свободы граждан, их
естественных и политических прав. Всемирное распространение
получает такое явление, как прогрессирующая политизация масс,
повсеместно требующих доступа к информации, участия в принятии
касающихся их решений, улучшения своего материального
благосостояния и качества жизни. Достижения постиндустриальной
революции - спутниковая связь и кабельное телевидение,
телефаксы и электронная почта, глобальная сеть Интернет,
объединяющая более 50 миллионов человек во всех странах и
делающая возможным почти мгновенное распространение и получение
необходимой информации едва ли не по всем интересующим
современного человека вопросам, - стали признаками
повседневной жизни людей не только в экономически наиболее
развитых государствах, но и ползают все более широкое распространение
во всем мире. В результате разработка и реализация
внешнеполитических установок перестают быть уделом
узкой группы специального государственного ведомства, становясь
достоянием совокупности самых разнообразных институтов,
- как правительственных, так и "независимых", как поли-
тического, так и неполитического характера. В свою очередь это
оказывает глубокие последствия на политические отношения с
точки зрения круга их непосредственных участников.
Отсюда третья глобальная политическая тенденция, связанная
с расширением состава и ростом многообразия политических
акторов. Только за последние полвека количество государств
- членов мирового сообщества возросло с 60 до 185.
Одновременно с количественным ростом увеличивается и иерархия
между государствами: если в идеологическом плане структура
мировой межгосударственной системы становится более
однородной по сравнению с эпохой холодной войны, то в плане
социально-экономическом и военно-политическом наблюдается
совершенно иная картина. Сегодня прогрессирующий разрыв в
уровнях экономического развития, материального благополучия
и качества жизни между богатыми и бедными странами обостряется
"выбросом" на мировую арену в результате распада
СССР и мировой социалистической системы новых суверенных
государств, ранее принадлежавших к богатому Северу, а сегодня
в большинстве своем тяготеющих по всем объективным показателям
к бедному Югу.
Но возрастание количества и неоднородности политических
акторов касается не только государств. В наши дни в мировой
политике наряду с государствами активно участвуют и другие
действующие лица, усиливая давление на принимаемые в этой
сфере решения и способствуя усложнению ее структуры: региональные
администрации, сепаратистские и ирредентистские
силы, религиозные движения, независимые профессиональные
организации, экологическую партии, транснациональные корпорации,
политические объединения - все они способны оказывать
непосредственное влияние на ход событий, не оглядываясь
на национальные правительства. Как подчеркивает Дж. Розенау,
возникают контуры новой, "постмеждународной политики", которую
можно охарактеризовать тремя параметрами. "Макропараметр"
(или, иначе говоря, структурный уровень) характеризуется
тем, что здесь как бы параллельно с традиционным миром
межгосударственных взаимодействий возникает второй, полицентричный,
мир - мир "акторов вне суверенитета", в котором
действуют принципиально иные, неизвестные или же малорас24
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
-впространенные
прежде связи и отношения. Важные изменения
происходят на уровне "микропараметра", т.е. системы взаимодействий
индивида с миром политики: они касаются лояльности
индивида к его группе принадлежности, меры его подчинения
власти, возросшей способности к анализу международных отношений
и эмоционального вклада в мировую политику. Наконец,
"реляционный" параметр (параметр властных отношений) характеризуется
главным образом снижением эффективных компетенций
правительств, эрозией традиционных международных авторитетов
[Rosenau, 1990].
Четвертая политическая тенденция, имеющая глобальный характер,
касается изменений в содержании угроз международному
миру и расширения понятия безопасности. Как подчеркивает
Дж. Розенау, мир "постмеждународной политики" характеризуется
хаотичностью и непредсказуемостью, искажением идентичности,
переориентацией традиционных связей авторитета и лояльностей.
В свою очередь М. Николсон отмечает, что возросшее
число участников вносит в систему международных отношений
большую неуверенность, связанную с чрезвычайно широкой палитрой
интересов, стремлений и целей, с вытекающей из этого
труднопредсказуемостью мотиваций и последствий различных
вариантов их поведения [Nicolson, 1994 in Girard (dir.), 1994,
p. 114-116].
При этом новые проблемы наложились на старые. К угрозам
стратегического характера, вытекающим из частичной несовместимости
целей участников политического процесса, добавились
угрозы параметрического свойства как следствие воздействия
внеличностных факторов (например, таких, как деградация окружающей
среды или техногенное давление на социум). Обеспечение
военной безопасности государств продолжает оставаться
актуальной задачей, но к ней добавляются вызовы, связанные с
возросшими ставками в сфере экономического соревнования,
проблемами экологии, информации, культуры.
Одновременно меняется содержание и понятия силы. Как
отмечают Дж. Най и P.O. Кохейн, это содержание всегда было
размытым для государственных деятелей и аналитиков международной
политики, а в настоящее время оно стало еще более
трудноуловимым. Традиционный взгляд, согласно которому воен-
ная сила определяет все другие ее формы и государство с наибольшей
военной силой контролирует международные отношения,
- во многом продукт эпохи холодной войны. Но уже тогда
ресурсы, обеспечивающие силовые возможности, становились
более сложными.
Теоретики взаимозависимости обратили внимание на перераспределение
силы во взаимодействии международных акторов,
на перемещение основного соперничества между ними из военной
сферы в сферы экономики, финансов и т.п. и на увеличение
в этой связи возможностей малых государств и частных субъектов
международных отношений. При этом подчеркивается различие
степеней уязвимости одного и того же государства в различных
функциональных сферах (подсистемах) международных
отношений. В каждой из таких сфер (например, военная безопасность,
энергетика, финансовые трансферты, технология,
сырье, морские ресурсы и т.п.) устанавливаются свои "правила
игры", своя особая иерархия. Государство, сильное в какой-либо
одной или даже нескольких из этих сфер (например, военной,
демографической, геополитической), может оказаться слабым в
других (экономика, энергетика, торговля). Поэтому оценка действительной
силы предполагает учет не только его преимуществ,
но и сфер его уязвимости [Keohane, Nye, 1977, ch. 1] .
Описание глобальных политических тенденций можно было
бы продолжить, добавив к уже рассмотренным выше, например,
интеграционные процессы или же изменения, связанные с проблемой
государственного суверенитета [об этом см.: Badie,
Smouts, 1992]. Однако и представленного уже достаточно для
того, чтобы попытаться рассмотреть различные варианты теоретических
ответов на эти новые вызовы.
1.2. "Отставание" теорий МО 6 осмыслении глобальных
политических тенденций
Теоретические позиции политического реализма относительно глобальных
перемен подвергаются серьезной критике. Вопреки постулату
классического подхода об автономности международной
политики по отношению к внутриполитической жизни [см.:
Lipsilutz, 1922; Braillard, 1994, p. 31] все более широкое распро26
ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
странение получает противоположная точка зрения. Парадокс
состоит в том, что, как справедливо отмечают некоторые авторы,
исследования, проводимые на ее основе, зачастую не проясняют
изучаемого предмета, а еще больше затемняют его. Это касается
прежде всего явно поспешного вывода об исчезновении границ
между внутренней и внешней политикой. Несмотря на длительное
господство политического реализма в исследовании международных
отношений, теоретические усилия, направленные на поиски
взаимосвязи между внутри- и внешнеполитическими факторами в
политике государства, имеют давнюю традицию. Так, например,
стало уже общим местом положение о поиске государем внешнего
врага для разрешения внутренних проблем. Теоретические изыскания,
опиравшиеся на это положение, были, как правило, обречены
на успех. Тем более удивительным и впечатляющим является
вывод П. Джеймса и А. Христуласа: проанализировав наиболее
крупные эмпирические исследования за последние 30 лет, посвященные
анализу соотношения между внутренним и внешним
конфликтами, они не обнаружили убедительных подтверждений
указанного положения [James, Hristoulas, 1994). Данный результат
важен не только тем, что демонстрирует существование различий
между внутренней и внешней политикой, их относительную
автономность по отношению друг к другу, но и тем, что заставляет
усомниться в обоснованности любых априорных детерминистских
схем в исследовании политических процессов.
Критическое отношение к детерминизму сегодня нередко
отождествляется с постмодернизмом, который интерпретируется
как глубокий тупик в изучении международных отношений по
причине своего безграничного релятивизма, приверженности тезису
о безраздельном господстве случайности и деструктивных
тенденций [Braillard, 1994, р. 33j. Между тем, уже упоминавшаяся
выше работа Дж. Розенау несет на себе явный отпечаток
постмодернизма (несмотря на то, что ее автор решительно заявляет
о важной роли индивидов в эволюции постмеждународных
отношений), хотя автор и настаивает на том, что "проблемы,
для разрешения которых мы применяем наши знания, неслучайны
по происхождению" [Rosenau, 1990J. В свою очередь
II. Аллан, напротив, считает индивида ИСТОЧНИКОАЛ "абсолютной
случайности" в мировой политике и полагает, что именно слу-
чайность, а не иллюзорный основополагающий порядок становится
лучшим инструментом ее объяснения [Allan, 1994,
р. 65-66]. Это означает, в частности, что ни одна из глобальных
тенденций не может рассматриваться как закономерная или
как предопределенная: сомнению может быть подвергнута
любая из них, так же как любая сопровождается контртенденциями.
Так, например, и демократизация, и упадок роли государства
в мировой политике, занимающие столь значительное место в
работах представителей транснационализма, далеко не столь очевидны
и необратимы, как это нередко в них представляется.
"Национальные государства, - пишет, например, Н. Элиас, -
уже передали наднациональным структурам функцию обеспечения
физической безопасности своих граждан и, следовательно, не
являются больше единицами выживания" [Elias, 1991, р. 283].
Подобные утверждения в свете убежденности их автора в том,
что "любая социальная эволюция подчинена необходимости"
[Elias, 1991а, р. 200], выглядят не только как изгнание всякой
случайности из теории, но и как уверенность в необратимости
наблюдаемых сегодня глобальных тенденций. Однако в действительности
уменьшение роли государств в мировой политике оценить
довольно трудно. Во всяком случае, как верно замечает
Г. Девен, многие авторы блестяще доказывают противоположное:
с их точки зрения, в долгосрочной исторической перспективе
современное состояние международных взаимодействий не
может рассматриваться как показательное и в глобальном плане
свидетельствует, скорее, о консолидации национально-государственного
суверенитета [Devin, 1995, р. 307]. Действительно,
"всемирный триумф капитализма" [Richard Little, 1995] и победа
рыночных идеалов не спешат проявиться в повсеместном
торжестве демократии. Как показывают, например, исследования
процессов миграции в современном мире, изменения в
международной системе в связи с созданием зон свободного
обмена, общих рынков и политических союзов влекут за собой
переход государств к более жесткой политике в данном вопросе
- политике, направленной на сдерживание потоков беженцев
и создание барьеров на пути эмиграции. Так, страны с
развитой демократией, входящие в Шенгенское пространство,
28 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
вместо столь необходимой сегодня политики новой международной
солидарности проводят принудительную политику по отношению
к беженцам и иммигрантам: "Государство сопротивляется
изменениям, отказываясь актуализировать понятия границы,
суверенитета и гражданства" [Perras, 1994, р. 16]. Европейское
сообщество не только испытывает "дефицит демократии", но и
порождает интеллектуальные споры в эпоху нового оживления
демократии, что является предвестником куда более серьезного
общественного конфликта, связанного с высокой мобильностью
экономических ресурсов и усилением транснациональных потоков
миграции [Herman, 1994, р. 55].
Далеко не бесспорен и тезис о преодолевающем национальные
границы процессе становления самоидентификации индивида
в рамках всего человечества [Elias, 199 la, p. 300]. Как
показывает Ж. Эрман, в нынешний переходный период речь
идет скорее о формировании глобального плюриномичного
пространства, в котором индивид разрывается между отмирающей
местной и распадающейся глобальной идентификациями,
между националистическим отчуждением и космополитической
аномией. Поэтому необратимое движение глобализации,
окончательно устанавливающее космополитический характер
индивида, выглядит весьма проблематичным [Herman,
1994, р. 55-56].
Что же касается проблемы безопасности, то и здесь теория
явно не поспевает за происходящими в мире глобальными переменами.
В целом в этой области сегодня уже является очевидным
и общепризнанным то, что стратегические исследования -
как находящееся под влиянием политического реализма теоретическое
направление, содержанием которого является изучение
вооруженных конфликтов и кризисов, - уже не могут существовать
автономно, концентрируясь исключительно на военных
аспектах безопасности, они должны как можно более тесно
увязываться с анализом всей совокупности международных отношений.
Но если все эти отношения изучаются лишь под
углом зрения безопасности, возникает вопрос, не чреват ли
такой подход опасностью "гегемонии стратегических исследований"
или же, наоборот, утратой самого предмета исследования
[см.: Ordre ou anarshie^ Les nouvelles tendance de la securite
internationale // Etudes internationales, vol. XXV, № 2, juin
1994, p. 350].
Транснационалисты справедливо настаивают на необходимости
"открыть" изучение безопасности, расширить его поле, включив
в него анализ невоенных аспектов проблемы: "Доминирование
силовых теорий национальной безопасности не способствует
плодотворному анализу проблем экономической и экологической
взаимозависимостей, - пишут Дж. Най и Р. Кохейн. - В своей
традиционной трактовке безопасность явно не является тем
главным вопросом, с которым сталкиваются правительства"
[Keohane, Nye, 1977, p.38] . Учет этого обстоятельства предполагает
концептуальное переосмысление и переформулирование парадигм
исследования проблемы безопасности, оказавшихся неадекватными
новой ситуации, возникшей после окончания холодной
войны. Анализ экономических, социальных, экологических,
или социокультурных аспектов безопасности требует
прежде всего преодоления классического разделения между
"high politics" и "low politics" [Keohane, Nye, 1977, p. 350351].
Однако современное состояние исследования проблем Ьезопасности
не дает оснований для оптимизма в этом отношении:
здесь по-прежнему наблюдается доминирование "силовых-" и
геополитических подходов, недооценка негативной роли транснациональных
и субнациональных факторов как источников или
генераторов конфликтов.
Наконец, в современных условиях глобальная тенденция демократизации
действительно создает возможности построения
системы коллективной международной безопасности, подтверждая
тем самым аналогичый тезис траснационалистов. Однако на
практике, как показывают аналитические исследования, этому
противостоит ревностное отстаивание государствами своего национального
суверенитета, оценка ими как агрессии всякого
вмешательства в их внутренние дела, опора на национальные
интересы, а не на абстрактные принципы общечеловеческой
нравственности и даже не на международно-правовые нормы
[см. об этом: Weiss, 1993] .
Таким образом, крупномасштабные политические перемены
плохо поддаются адекватному описанию языком наиболее авторитетных
теорий международных отношений, ни одна из кото30
ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
рых не может поэтому претендовать на роль теоретической базы
долгосрочного прогнозирования и планирования политической
деятельности. Следует признать и безуспешность попыток создания
новых парадигм - о наступлении новой эры во взаимодействии
между государствами и их союзами, в котором баланс сил
уступает место "балансу интересов"; о "конце истории", когда
ценности и идеалы Запада будут восприняты всем остальным
человечеством, и многообразие мира вступит в стадию своего
исчезновения; о "всемирном триумфе капитализма", ставшего
идеологией и практикой современного развития; о "столкновении
цивилизаций", которое приходит на смену противоборству
между капитализмом и социализмом (в другой терминологии,
между свободным миром и тоталитаризмом), или же, наконец,
о необходимости "транссистемного" подхода к исследованию
глобальных политических проблем (в частности, проблемы международной
безопасности).
Разумеется, признание неадекватности современных теорий
новым политическим реалиям не означает признания их полной
несостоятельности, равно как оно не означает и согласия с постмодернистскими
выводами о полном исчезновении всякой
преемственности между прошлым, настоящим и будущим. Вместе
с тем в обстановке переходного периода, когда происходит
процесс "реидентификации" самого исследуемого объекта и его
теоретическое переосмысление, наблюдается достаточно очевидное
разочарование в теории(ях) международных отношений и
возрастание интереса к их анализу в терминах и методами социологической
науки.
2. СОЦИОЛОГИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ: ПРЕДЕЛЫ
И ВОЗМОЖНОСТИ
"Современная мировая политика - это не сплошная паутина, а
гобелен разнообразных взаимоотношений, в таком мире одна
модель не может объяснить всю ситуацию", - пишут Р. Кохейн
и Дж. Пай [Nye, Keohane, 1977, р. 12]. Действительно, противоречивость
и неоднозначный характер наблюдаемых в современном
мире глобальных перемен с особой очевидностью высвечивает
недостатки, присущие всякой теории. Это тем более верно, что
всякая теория, по определению, имплицитно содержит в себе
претензию на самодостаточность. Согласно Ж.Ж. Рошу, всякой
теории присущи такие недостатки, как консерватизм, тенденция
к редукционизму, а также гегемонизму. Консерватизм - поскольку
теория, как система непротиворечивых знаний, являясь результатом
сложных и длительных усилий по обобщению множества
аналитических исследований, естественно, стремится к сохранению
накопленного, защищая его от проникновения чуждых ей
концептов и выводов. Редукционизм - ибо всякая теория строится
на фундаменте, состоящем из одной или нескольких посылок
аксиоматического характера. Гегемонизм - потому что всякая
теория основана на презумпции рационального. В этой связи
любое явление, которое не вписывается органично в ее объяснительные
рамки, объявляется иррациональным и рассматривается
в качестве маргинального, не влияющего на общие выводы, а то и
подлежащего устранению. В конечно итоге всякой теории по
указанным причинам угрожает опасность вырождения в теогонию
[Roche, 1994, р. 34-46] .
2.1. Проблематика МО в свете предмета социологии
Стремление избежать отмеченных недостатков заставило ряд исследователей
(в основном европейских - таких, как Р. Арон,
И. Галтунг, М. Мерль, Н. Элиас, Б. Бади и М.К. Смуте, и др.)
обратиться к социологии международных отношений. Она, по их
мнению, свободна от односторонних теоретических предпочтений
и потому открывает более плодотворные пути к критическому
преодолению соперничества существующих теорий и вместе с тем
позволяет сохранить и использовать накопленные в их рамках и
выдержавшие проверку временем знания.
Несмотря на то, что первые попытки социологического подхода
к анализу международных отношений относятся уже к
концу 40-х - началу 50-х гг., т.е. к первым шагам конституирования
науки международных отношений как относительно самостоятельной
дисциплины [подробнее об этом см.: Цыганков,
1992, с. 7-8], долгое время "социология международных отношений"
рассматривалась представителями обеих дисциплин в
лучшем случае как экзотическая субдисциплина, не имеющая
32 ЧАСТЬ ПЕРГ.АЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
собственного сколь-нибудь определенного энистемологического
статуса, да и само словосочетание вызывало недоумение. Социология
и МО развивались как бы параллельно, игнорируя друг
друга: социология использовалась "для внутреннего употребления"
- для анализа общественных отношений, ограниченных
рамками государственного суверенитета, а МО рассматривалась
как "асоциальная" наука - в том смысле, что она избегала
анализировать гражданское общество, занимаясь исключительно
межгосударственными взаимодействиями. Как констатирует Иел
Фергюсон, для социологии существовали только национальные
общества-государства, за пределами которых общества, а следовательно,
и объекта социологии, как бы не существовало,
Мартин Шоу с полным основанием подчеркивает теоретическую
парадоксальность подобного положения, когда социология
принимала в расчет только дискретные общества (хотя каждое
конкретное общество формировалось в процессе миграций, дифференциаций
и взаимных контактов с другими обществами, а
существование изолированных обществ представляет собой историческое
исключение) и когда МО на этой основе допускала
автономность межгосударственных отношений от социальных
взаимодействий и, как следствие, возможность исследовать первые
вне (или до) вторых [Shaw, 1994, р. 5-6]. В этом проявлялась
безусловная слабость не только МО, но и социологии, ибо,
во-первых, международные отношения представляют собой
сферу общественных отношений - хотя и своеобразную, со
своей нередуцируемой спецификой, - а во-вторых, как показано
на страницах этой книги, одна из все более очевидных тенденций
их эволюции состоит в их возрастающей социализации
или, иначе говоря, в относительном падении удельного веса государств
в многообразных обменах между людьми.
МО и социологию роднит большая или меньшая неуверенность
в предмете и объекте своей дисциплины. Несмотря на
категорические заявления отцов-основателей социологии и МО
(например, О. Конта и Г. Моргентау), их рациональность и научная
строгость периодически подвергаются сомнению. Так,
С.Л. Франк еще в 1909 г., в связи с появлением "Социологии"
Г. Зиммеля, обратил внимание на "вопрос о сущности и задачах
этой спорной, можно сказать, загадочной дисциплины, имя ко-
торой имеет почти столетнюю давность, но которую и доселе
вряд ли можно признать существующей" [цит. по: Добреньков
(ред.), 1997, с. 1261. В свою очередь П.А. Сорокин в 1913 г.,
характеризуя попытки определения объекта социологии, констатирует,
"что пока в данном вопросе социологи не достигли еще
полного согласия, а тем самым пока еще неясной остается и
сама концепция социологии" [цит. по: Добреньков (ред.), 1997,
с. 60]. В какой-то мере эта характеристика приложима и к
современному состоянию социологии: неслучайно, например,
В. Ядов говорит о несогласованности общесоциологического знания
с развитием частносоциологических теорий среднего уровня
[Ядов, 1990], а Г. Осипов - о дихотомии макросоциологической
и микросоциологической парадигм [Осипов, 1990]. Наиболее
радикально настроенные в этом отношении исследователи
склонны даже вовсе отрицать существование общесоциологической
теории как таковой: общей социологии, утверждает
Ж.П. Дерриенник, не существует, поскольку все множество социальных
событий не может быть изучено, во-первых, в силу
своей бесконечности, а во-вторых, в силу неопределенности
самого термина "социальное отношение" [Den-iennic, 1977, р.
13]. Думается, однако, что это преувеличение'. Несмотря на
значительный разброс позиций, определенный консенсус по вопросу
о существовании и предмете общесоциологической теории
в научном сообществе все же имеется.
Суммируя высказанные точки зрения относительно предмета
социологии в аспекте рассматриваемой проблемы (эпистемологического
статуса социологии международных отношений),
^ Что касается термина "отношение", то и здесь, при всей его сложности, имеются
определенные наработки. Суммируя высказанные в этой связи разнообразные позиции,
Ф. Константан отмечает, что данное понятие напоминает об обмене, т.е. ситуации, в
которой один актор пытается полнить от другого (или навязать другому) нечто такое, чего
тот не имеет (или не хочет). В обмене, даже мирном, имеется властная ситуация, которая,
как сегодня подчеркивается, носит характер "отношения". Оно может касаться саяых
разнообразных объектов (военных, финансовых, культурных, торговых, материальной
собственности и т.д.), которые могут комбинироваться, взаимно усиливая или, наоборот,
нейтрализуя друг друга, углубляя неравенства или, напротив, смягчая их. Стратегия
взаимодействующих сторон состоит при этом в наилучшем использовании контролируемых
ими ресурсов, с тем чтобы сделать итог обмена благоприятным для себя (Coiistaiitin, 1994,
р. 49). '
34 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
можно выделить несколько важных положений. Во-первых,
как подчеркивал С.Л. Франк, социология выступает как "обобщающая
социальная наука", основанная "на выделении особого,
логически самостоятельного момента, ускользающего от
внимания специальных общественных дисциплин", которой
присущи "фактическая независимость и внутренняя закономерность"
[цит. по: Добреньков (ред.), 1997, с. 128]. С этим
вполне согласен и Ф. Гиддингс, по мнению которого, социология
"может быть определена как наука социальных элементов
и общих принципов... Кроме того, социология есть наука
обобщающая и координирующая..." Г. Зиммель в этом отношении
более категоричен: "Социология - теория познания
частных социальных наук" [цит. по: Козлова и др. (сост.),
1993,0.3,7-8).
Во-вторых, объектом социологии, по общему мнению, выступают
общественные формы социальных явлений (Франк), их
взаимодействие (Сорокин), социальные явления (Гиддингс), социальные
системы (Парсонс). Обобщая эти позиции, С. Фролов
определяет социологию как науку, изучающую "структуры общества,
их элементы и условия существования, а также социальные
процессы, протекающие в этих структурах"" [Фролов, 1994,
с. 15].
В-третьих, наиболее общим объектом социологии высыпает
общество, рассматриваемое как самодостаточная система (Парсонс),
которой присуща определенная организация (Гиддингс).
Стремясь подчеркнуть, что оно представляет собою "нечто большее,
чем простая сумма гетерогенных явлений", некоторые
предпочитают использовать термин "сообщество". По Ф. Знанецкому,
"сообщество" отличает то, что включенные в него люди
осознают свою общность, проявляют готовность к взаимодействию
для пользы общей цивилизации, формируя тем самым социальную
связь. Последняя "проявляетя в таких знакомых всем
явлениях, как общественное мнение, коллективный контроль над
лицами и группами со стороны социальной среды, развитие
новых идеалов и попытки их реализации вне организационного
группового действия" [цит. по: Добреньков (ред.), 1996, с. 64,
65]. "Общество должно составлять социетальное сообщество,
которое имеет адекватный уровень интеграции, или солидарнос-
ти, и отличительный статус членства", - пишет в свою очередь
Т. Парсонс (там же, с. 509).
Наконец, так же мало изменилась и структура социологического
знания. Ф. Знанецкий, различая социологию как общую
теорию и частную науку, считал, что его содержание составляют
подразделения, изучающие социальные действия, социальные
отношения, социальные персонажи (или социальные личности)
и социальные группы. Их объединяет то, что все они представляют
собой социальные, системы [см.: Добреньков (ред.), 1996,
с. 60-75]. В рамках такой тематики варьируется и структура
современных учебных курсов по социологии [см., например:
Фролов, 1994]. Вполне объяснимым является и то, что значительную
часть в них занимает описание методов, методик и
техник социологического анализа (иногда этому отводится неоправданно
большое место, из-за чего возникает впечатление подмены
социологической науки проведением опросов, изучением
общественного мнения и т.п., что вызывает справедливую тревогу
и протест ее представителей) (см. там же, с. 3).
Естественно ожидать, что свойственное социологической
науке понимание своего объекта и предмета, структуры и основной
проблематики так или иначе проявит себя и в применении
к рассмотрению такой области общественных отношений, как
сфера международной жизни.
Такая корреляция во многом касается и проблематики МО. В
самом деле, нетрудно увидеть, что в рамках МО активно разрабатывается
проблематика всех указанных Ф. Знанецким разделов
общей социологии.
Характерной чертой МО является то значение, которое придается
здесь проблематике социального действия. Более того, по
убеждению Ж.П. Дерриенника, социология международных отношений
только и может быть социологией действия: она должна
исходить из того, что наиболее существенной характеристикой
фактов (вещей, событий) является их наделенность значением
(что связано с. правилами интерпретации) и ценностью
(связанной с критериями оценки). В свою очередь то и другое
зависит от информации и влияет на решение. Понятие решения,36 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
щего состояния информации и особых критериев оценки, рассматривается
как центральное для акционалистской социологии
международных отношений [см. Derriennic, 1977, р. 15-19].
Вопросы, связанные с социальным действием, в применении к
межгосударственным отношениям являются основополагающими
для реалистической парадигмы МО, хотя причиной действий
здесь считается не выбор и решение людей, наделенных властью,
а имеющий объективные основания национальный интерес.
В целом же ни одна из конкурирующих теорий МО не
склонна игнорировать проблему международных процессов, выступающих
результатом социальных действий и социальных отношений.
Касаясь проблематоки социальных отношений более конкретно,
можно сказать, что при всем многообразии имеющихся
в МО подходов и парадигм проблема прав и обязанностей,
моральных норм и "нравственных данных" является здесь одной
из центральных. Так, например, из шести принципов политического
рё3.л у.зма три посвящены попыткам разрешения дихотомии
этики ответственности и этики убеждения (см.: Morgenthau,
1978). Не меньшее значение ей придается и в либеральной
парадигме, традиции которой восходят к философии стоиков
и библейских постулатам о единстве человеческого рода, к
взглядам средневекового теолога Ф. де Витория и выдающегося
мыслителя XVIII в. И. Канта, полагавших, что стабильный международный
порядок может быть построен и сохранен лишь с
учетом универсальных моральных принципов и базирующихся
на них правовых норм. Она стала предметом дискуссии между
коммуншпарными и космополитическими теориями международных
отношений. Согласно первым, политические единицы
являются носителями прав и обязанностей в международном
обществе, тогда как вторые исходят из того, что моральные
аргументы должны апеллировать не к сообществам, а либо к
природе человека в целом (к "человечности"), либо к индивидам
[см. об этом: Smith, 1995, р. 9-II]. На этом построен и так
называемый де.онтологический подход, провозглашающий основной
сферой проявления и высшим критерием действенности
индивидуальной морали в международных отношениях сферу
прав человека [см. об этом: Girard (dir.), 1994, р. 36-38] .
Относительно проблематики социальных персонажей можно
сказать, что без ее рассмотрения не обходится ни одна скольконибудь
серьезная попытка систематизировать теоретические
взгляды на существо международных отношений и что она закономерно
становится основной в споре между государственноцентристскими
и транснационалисчпскими теориями - споре,
свидетельствующем о правомерности социологического подхода
к анализу новых явлений в международных отношениях [см. об
этом: Badie, Smouts, 1992] .
Наконец, теория социальных групп необходима в МО для
исследования международных взаимодействий. И. Галтунг приводит
четыре довода в пользу ее применения при изучении как
"конкретных", так и "абстрактных" взаимодействий в сфере
международных отношений. Во-первых, ограниченное число государств
и сравнительно низкий уровень организации системы
международных отношений оправдывает применение терминов,
соответственно, "группы" и "малые группы". При этом малые
группы и международные системы могут рассматриваться как
изоморфные, с явными соответствиями (индивид - нация;
межличностное взаимодействие - межнациональное взаимодействие).
Во-вторых, теория малых групп представляет собою теорию
взаимодействия в наиболее очевидной, освобожденной от
всех коннотаций форме. Для макросоциологии - это то же, что
камерная музыка для симфонического оркестра. В-третьих, теория
групп, опирающаяся на здравый смысл, лабораторный эксперимент,
исследовательские отчеты и т.п., достаточно хорошо
разработана, и поэтому ее применение способно дать вполне
достоверные результаты. Наконец, в-четвертых, эта теория имеет
не только прочно укоренившиеся концепции, но и относительно
высокий уровень их теоретической интеграции. Это означает,
что однажды установленные и укоренившиеся соответствия станут
разнообразными в том смысле, что они затронут отношения
между элементами [см.: Galtung, 1968, р. 277-278] . Использование
теории социальных групп, под которыми понимаются свободно
сформировавшиеся объединения, чьи члены при определенных
условиях равноправия стремятся быть похожими друг на
друга, разделяя общие нормы и ценности, позволяет Галтунгу
сформулировать несколько выводов, касающихся внутренних
38 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
процессов в международных группах, правил поведения их членов,
взаимоотношений между лидерами и маргинала.ми и компонентов
взаимодействия [Ibid., р. 284-293]. Одним из наиболее
значимых выводов, ставшим несомненным достоянием МО,
явился вывод о зависимости между рангом и взаимодействием в
межгосударственных отношениях, согласно которому, например,
отчуждение и агрессия могут являться следствием рангового несоответствия
[Ibid., р. 287-288] .
Таким образом, между социологическим знанием и МО имеется
значительная корреляция, выводы социологии широко используются
в исследовании международных отношений, и имеются
определенные основания говорить о формировании такой
субдисциплины, как социология международных отношений.
Однако специфика этой субдисциплины состоит не столько в
проблематике или в содержании, сколько в подходе к исследованию
сложной реальности, каковой являются международные отношения.
И следует сказать, что относительно особенностей такого
подхода единства позиций среди его сторонников не наблюдается.
2.2. Социология международных отношений:
конкурирующие, позиции
По существу, уже с первых работ, так или иначе относящихся к
социологии международных отношений, наблюдается несовпадение
высказываемых в них взглядов. Конкурирующие позиции
выдвигаются по всему спектру проблем: от понимания предмета
этой дисциплины и ее соотношения с другими дисциплинами,
изучающими тот же объект, до терминологических предпочтений
(имеющих, впрочем, далеко не маловажное значение) и расхождений
в содержании "национальных школ" социологии международных
отношений.
Уже в одной из первых крупных работ, специально посвященных
социологии международных отношений, Р. Арон говорит
о ее специфичности - в том смысле, что она должна
рассматривать межгосударственные взаимодействия, "развивающиеся
под сенью войны" [Aron, 1962]. В своем докладе на
заседании Французского социологического общества, посвящен-
ном социологии международных отношений, он настаивает на
бессмысленности поисков в специфической сфере международных
отношений эквивалентов привычных для социологов понятий
социальных ожиданий, социальных ролей и ценностей
[Aron, 1963, р. 308]. Подобная позиция характерна для его
последователей и сегодня. Вместе с тем как во Франции, так и в
других странах все большее распространение получает иной
взгляд, согласно которому особенность социологии международных
отношений состоит именно в упадке роли государства как
центрального персонажа международной сцены и в массовом
выходе на нее негосударственных акторов - профессиональных
ассоциаций и частных групп, транснациональных корпораций и
социальных движений, религиозных объединений и международной
мафии, межнациональных сообществ и противоборствующих
цивилизаций, иммигрантов и предпринимателей, преступных
"авторитетов" и беженцев и т.п. [см., например: Merle,
1972; Keohane, Nye, 1977; Rosenau, 1990; Badie, Smouts, 1992].
Указанное расхождение свидетельствует, в частности, о том, что
социологии международных отношений не удалось интегрировать
и примирить достижения противоборствующих парадигм
- политического реализма и транснационализма^. Не удалось
ей избежать и присоединения к той или иной социологической
школе, т.е. собственного раскола из-за предпочтения, отдаваемого
одной из известных теоретических традиций, скажем,
традиции М. Бебера или Э. Дюркгейма [см. об этом: Цыганков,
1996, с. 33-40] .
Расхождения существуют также в оценке статуса и функций
социологии международных отношений. С одной стороны, она
рассматривается не более как метод (ы), назначение которого -
установление детерминант и закономерностей, действующих в
данной сфере. С этой точки зрения она обречена на существование
между событием и теорией, оставаясь в пределах лишь
микросоциологической парадигмы, устанавливающей корреляции,
и, следовательно, лишена какой-либо возможности опереть*
Фактически в социологии международных отношений присутствуют псе известные
теоретические пярадигмы МО, в том числе и модернизм [см., например: Boutliotil, 1970] ,
и неомарксизм [например: Gaining, 1968], и неоидеализм [например: Wendt, 1995].
40 ЧАСТЬ 11ЕРВДЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ся на автономную теорию, способную удовлетворить попперовским
требованиям фальсификации (точка зрения Арона).
Международные отношения должны изучаться с точки зрения
трех подходов, утверждает Ж. Унцингер, - теории, социологии
и истории. Теория задается вопросом о природе и фундаментальных
основах международного общества, социология -
о его закономерностях, история - о его трансформациях и
ходе международной жизни [Huntzingei-, 1987, р. 18]. Но, с
другой стороны, утверждается, что социология международных
отношений вполне имеет право претендовать на статус "субститута
теории, которая невозможна" (позиция транснационалистов)
[см. об этом: Roche, 1994, р. 39]. С одной стороны,
заявляется, что объектом изучения социологии международных
отношений должны являться социальные факты, поэтому
первое методологическое требование, предъявляемое к
ней, состоит в том, чтобы избавить ее от предпочтений и
предрассудков, способных произвольно ограничить или исказить
анализ, и вернуться "назад к Дюркгейму", т.е. к Базовым
данным социологического метода. С другой - утверждается
необходимость некоторого отхода на позиции, позволяющие
понять объект исследования в его целостности (и с этой точки
зрения речь идет о необходимости разработки социологии
власти в международном масштабе, набросок которой был
дан, например, в книге Б. Бади и М.К. Смуте [об этом см.:
Constantin, 1994, р. 63-64].
Кроме того, социология международных отношений понимается
по-разному, например, американской и европейской традициями
МО. Для американской традиции характерно прежде
всего инструментальное, прикладное понимание социологии
международных отношений (хотя эта дисциплина развивается
здесь как заимствованная из европейских разработок), ориентированное
к тому же на сохранение статуса МО как политической
науки. Первостепенное значение здесь придается поискам
каузальных связей, а описание и интерпретация находятся в
оппозиции, хотя уже и не подвергаются остракизму^. Европей^
Примером "ял1ерик.пнского" подхода служит глав.) II "Четыре социологии межлународной
политики".
екая традиция, прежде всего английская и французская школы,
обращает основное внимание на теоретическую сторону проблемы,
здесь наблюдается стремление соблюдать баланс позитивизма
и постпозитивизма. Существуют различия также
между английской и французской традициями: если для первой
с самого начала был свойствен подход с позиций международного
общества, которое прошло длительный путь от "семьи
европейских христианских наций" через "клуб цивилизованных
государств" к нынешнему состоянию многокультурного
сообщества, к осознанию существования ряда общих интересов
и глобальных угроз [см.: Bull, 1984, р. 87], то вторую
больше интересуют "внутренние" процессы этого общества,
все меньше отличающиеся, по их мнению, от "внутренних"
процессов "национальных обществ" [Badie, Smout.s, 1992].
При внимательном рассмотрении легко обнаруживается, что
представители "американской" традиции (это необязательно
американцы) предпочитают говорить о международной (мировой)
политике, а не о международных (мировых) отношениях.
Они стремятся избежать нередко наблюдающегося, по
их мнению, в "европейских" исследованиях "отклонения", которое
состоит в растворении (под назвадием "социология
международных отношений") специфики политического п социальном
(и даже в социально-экономическом или культурном
контексте) и, с другой стороны, в размывании специфики
международного путем отождествления с внутриполитическим.
Не отрицая значения взаимосвязи между "внутренним"
и "внешним", между политическим и социо-экономико-культурным,
соглашаясь с важностью социальных наук для политического
анализа, эти ученые идентифицируют себя прежде
всего в качестве политологов-международников, подчеркивая
первостепенность именно такой самоидентификации своего
профессионально-интеллектуального статуса.
Таким образом, даже приведенные расхождения (а в действительности
их больше) позволяют заключить, что социология
международных отношений явно не справилась с теми задачами,
которые ставились перед нею "отцами-основателями". И все же
можно утверждать, что расхождения не исключают заложенных
в ней возможностей и преимуществ.
42 ЧАС1Ъ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
2.3. Возможности социологии международных отношений
Прежде всего следует отметить, что расхождения американской и
европейской традиций не следует абсолютизировать. Возможности
примирения позиций существовали с самого начала. Так, например,
Р, Арон на первый взгляд совершенно категоричен в том, что
касается характера международных отношений: "Современные
социологи, находясь под влиянием американской школы, занимаются
главным образом гражданским состоянием и совсем мало -
тем, что представляет собой его отрицание... Поэтому многие
социологи современной школы, рассматривая международные
отношения, немедленно пытаются найти в них эквивалент социальной
системы, социального консенсуса и социальных ролей -
всех привычных им понятий, не всегда осознавая, что оригинальность
международных отношений состоит именно в том, что они
не представляют собой социальную систему в том смысле, в какой
ею является гражданское состояние" [Aron, 1963, р. 308]. В то
же время, отрицая возможность существования единой международной
системы, общей цивилизации (ибо этому мешает "плюрализм
суверенитетов") и призывая рассматривать международные
отношения не как гражданское, а как прежде всего "естественное
состояние", он допускал, что даже в этом состоянии они представляют
собой такой род социальных отношений, в которых существует
"чрезвычайное многообразие игровых, конвенциональных,
религиозных и других... неписаных правил, более или менее
соблюдаемых ценностей" [Ibid., р. 312]. Он признает, что существует
по меньшей мере два важнейших элемента консенсуса:
во-первых, обладатели ужасного оружия сознают, что его применение
было бы безумием; во-вторых, за исключением нескольких
крайних случаев, все народы придерживаются более или менее
сходных ценностей, хотя и с различной степенью убежденности и
лицемерия [Ibid., р. 311-314].
Последователи Арона идут еще дальше: например, Ж. УНЦИНгер
вовсе не отрицает существования единой международной
системы, считая, что именно анализом ее структур и призвана
заниматься социология международных отношений [Huntzinger,
1987, р. 112],
Вместе с тем для английской школы МО характерен анализ
международной системы как относительно целостного "общества",
в котором господствуют единые нормы поведения его
членов-государств. В своей наиболее известной работе "Анархическое
общество: изучение порядка в мировой политике"
Хедли Булл [см.: Bull, 1977] высказывает взгляды, близкие, с
одной стороны, политическому реализму, а с другой - получившему
распространение в 90-е гг. так называемому конструктивистскому
направлению в науке о международных отношениях,
но не совпадающие, однако, ни с теми, ни с другими
[подробнее об этом см.: Booth К., Smith S. (eds.), 1995,
P. 28].
Давние традиции теории международного общества не
только привлекают внимание сторонников, но и вызывают
возражения, главным аргументом которых остается ссылка на
незыблемость священного принципа государственного суверенитета
[см., например: Krabbe, 1926]. Следуя этому принципу,
представители английской школы [Burton, 1972; Banks,
1984; Bull, 1977; Wight, 1977] рассматривали международное
общество как состоящее из суверенных государств, не имеющих
над собой никакой верховной власти, но разделяющих
определенный минимум совместных ценностей и норм (что
предполагает взаимные контакты, осуществляемые от их
имени специальными лицами) и обладающих рядом общих
(межгосударственных) институтов. Международное общество
предполагает взаимную ответственность его членов-государств,
конвенционально соблюдаемые правила, определенную тенденцию
к возрастанию в его рамках гуманизации^ и сотрудничества.
В полном соответствии с традициями политического реализма
основными политическими акторами международного
общества считаются государственные деятели, а главными ценностями
- осторожность и ответственность в принятии решений.
Вокруг этих ценностей вращаются все остальные политические
ценности: лояльность, добрая воля, решимость, смелость,
сострадание, уравновешенность и превыше всего спра^
Подробнее о проблеме гумдниз.щпн международных отношений с.м.; Цыглпкоб, 1997.
44 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ведливость. "Важность каждой из них будет зависеть от ситуации,
с которой столкнется актор" [Jackson, 1995]. В такой
трактовке международное общество коренным образом отличается
от мирового общества, в рамках которого речь идет о
равных правах каждого человека независимо от его государственной
принадлежности. Мировое общество рассматривается
как клиент международного общества (ибо права личности
являются продуктом государства и могут как минимум им же
и быть отменены). Кроме того, указанная трактовка носит в
значительной мере правовой (а не только социологический)
характер^. В то же время несомненна плодотворность самой
идеи общественного (социального) существа международных
отношений, которая способствовала развитию социологического
представления о них. Разработка указанной идеи получает
новый импульс с окончанием холодной войны, которая "замораживала"
представление о международных отношениях как о
межгосударственном противоборстве, делающим невозможным
сколько-нибудь существенное продвижение по пути укрепления
совместных ценностей, развития гуманизации и сотрудничества
в планетарных масштабах [подроЬнее об этом
см.: Shaw, 1994, р. 7-9]. Идея международного общества не
только выходит за национальные рамки, но и обогащается
новыми положениями, которые в значительной мере преодолевают
присущий ей ранее государственно-центристский характер
(см. об этом гл. VII данной книги).
Стремясь подчеркнуть возрастающую степень организованности,
совместных интересов и общих вызовов, с которыми
сталкивается человечество в условиях усиливающейся взаимозависимости
и связанного с этим все большего осознания им своей
общей идентичности, некоторые авторы предпочитают говорить
о становлении мирового сообще.стба [см.: Brown, 1995], другие
используют термины "глобальное общество" [см.: Shaw, 1994] ,
^ И тем не менее можно сказать, что уже г. рассматриваемом смысле международное
общество в какой-то мере дальше от cciiiccinPi'nnoni соснюяния, чем "внутреннее общество"
(или, вернее говоря, государство), поскольку конвенциональный характер его происхождения
легко доказуем и даже эмпирически очевиден, в то время как теория "общественного
договора" основана на не более чем спекулятивных гипотезах.
".глобальная общность чeлoвeчecm.бa"'" [Чешков, 1997] или "цивилизация"
[Загладин и др., 1995]. Так или иначе, поворот к
социологическому рассмотрению проблемы вполне очевиден^
Основываясь на трактовке глобализации как международного,
мирового, глобального общества, некоторые исследователи заявляют
о возникновении "глобального гражданского общества"
[Lipschutz, 1992, р. 390; Braillard, 1994, p. 31; Shaw, 1994,
p. 22-25] или, иначе говоря, о формировании всеобщих ценностных
ориентаций и нормативных установок, присущих всем
людям без различия их государственной принадлежности, национальной
или социокультурной идентичности, существующих в
рамках единого социума. Глобальное гражданское общество основывается
на возникновении глобальной экономики и культуры
и характеризуется конструированием соответствующих многообразных
религиозных, политических, социальных, коммуникационных
и иных организаций и институтов, объединяющих людей
независимо от их государственного подданства и формирующих
общие ожидания, ценности и цели.
Важно подчеркнуть, что в рамках рассматриваемой концепции
в определенной мере преодолевается противоборство основных
парадигм МО или, точнее говоря, интегрируются их достижения:
глобальное (или мировое) общество описывается отнюдь
не в "розовых тонах", а движение к нему - не как однонаправленная
тенденция. Наряду с тенденциями глобализации существуют
и противоположные процессы. В результате происходит
столкновение глобальной солидарности с партикулярной лояльностью;
упадок роли государств - как главных и определяющих
характер социальных отношений в глобальном масштабе - сопровождается
ростом национализма и стремлениями к достижению
собственного суверенитета; отношения сотрудничества сосуществуют
с отношениями гегемонии, доминирования и клиентелы;
наряду с осознанием принадлежности к планетарной общности
обостряется и ощущение опасности и уязвимости. Тем
^ Подобный смысл в определенной степени отражается и в термине "World Politics",
напомин.тюи^ем о необходимости учитывать глобальность объекта и множественность
взаимодействий, которые обусловливают его динамику (см. подробнее: Constanrin, 1994,
р. 52).
46 ЧАСТЬ ПЕРГ.АЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
более, что глобальная общность характеризуется множеством акторов,
преследующих собственные цели, в числе которых и
такие, как сила, престиж, безопасность, выживание, и такие, как
усиление контроля над различными видами (материальных и
символических) ресурсов, или освобождение от действительной
либо мнимой гегемонии со стороны другого. Путь к реализации
этих целей теперь все больше проходит через сети отношений
различного транснационального характера - от негосударственных
взаимодействий "родственных" социальных групп до конфликтов
и столкновений различных пространств и культур.
Поэтому движение к глобальному обществу нельзя представлять
как некую интеграцию, рассматриваемую к тому же с
позиций примитивно понимаемого функционализма^, равно как
и нельзя отождествлять международные институты с функциональными
предпосылками планерного единства, или же как
экстраполяцию государственной модели. Глобальное общество с
этих позиций предстает как хотя и единый, но далеко не однородный
социум, как многообразная социальная вселенная, как
ассоциация мира сообществ, наконец, как планетарная совокупность,
хотя и примитивная в своей институализации, но достаточно
структурированная для того, чтобы управлять противоречиями
[см.: Shaw, 1994, р. 17-20; Constantin, 1994, p. 66-67;
Brown, 1995, p. 7-II]. Социологический характер подобного
рассмотрения не вызывает сомнений. Более того, оно подтверждает
(разумеется, с соответствующими "поправками" сформулированный
Б.Н. Чичериным еще в XIX в. политико-социологический
"закон обратно-пропорционального отношения" государственной
власти "сверху" и гражданского влияния "снизу"
[см.: Амелин, Дегтярев, 1997, с. 138].
Если вслед за Джоном Грумом считать, что современное
"призвание науки международных отношений заключается в создании
политической социологии глобального общества" (цит.
Подробнее о концепциях функционализме см.: Цыганков, 1996, с. Z58-260.
по: Косолапов, 1995, с. 146), то приходится признать, что как
автономная дисциплина она пока не существует^. Однако предпосылки
для этого уже есть, и их интенсивное накопление быстро
приближается к критической точке. Концептуализация этих
предпосылок убеждает в том, что уже сегодня социологический
взгляд на международные отношения способен предложить оригинальные
подходы, помогающие совершенствованию как эмпирического,
так и общесоциологического инструментария для изучения
столь динамичной и столь рисковой сферы общественных
отношений, какой является международная жизнь, что представляет
собой безусловный прогресс в развитии нашего знания о
ней.
^ Впрочем, значение подобной автономности не стоит преувеличивать (см. об этом:
Цыганков, 1994, с. 59; 66-69).
Четыре социологии международной политики
Александр Вендт^
С недавних пор в трудах ученых стало обычным рассматривать международную
политику как созданную п обществе. Заимствуя разнообразные теоретические
традиции - критическую, дискурсионную, феминистическую теории, объясняющую
социальную науку, неомарксизм, постмодернизм, теорию структур, символический
интеракционизм и другие, - растущее число исследователей международных
отношений (МО) принимает два основных утверждения "конструктивистской"
социальной теории, выдавая их за свои собственные: 1 ) в основе
общения людей (здесь: международной политики) лежат в первую очередь
социальные, а не материальные причины; 2) индивидуальность акторов (здесь: в
основном государств) и их интересы являются следствием прежде всего определенных
социальных причин, а не даны природой. Первое утверждение "идеалистично",
поскольку социальный характер является производной от убеждений и
ожиданий, что противоречит "материалистическому" взгляду, согласно которому
биология, технология или окружающая среда определяют общественные формы.
Второе же утверждение "холистично", так как в формировании индивидуальности
акторов оно придает особое значение силам, образовавшимся в структурах
системы, что идет вразрез с "индивидуалистической" позицией, которая считает,
что структуры могут быть уменьшены до размеров индивидов, появившихся на
свет до них. (Все эти термины я объясню ниже.)
В данной главе делается акцент на конструктивистской версии социальной
теории и используется ее развитие в Идеалистической теории международной
политики^ Конструктивизм, умеренной формы которого я придерживаюсь, не
относит международную систему к числу простых как по социальному, так и
по конструкционному показателю. С одной стороны, в отличие, от внутренней
политики, которая проводится в жизнь на основе норм и законов, международная
политика строится на основе интересов и принуждений. Разумеется,
существуют международное право и международные институты, но их возПеревод
с английского М. Навретдинова, Д. Балакина, Э. Кутрашопп.
^ Теории МО я буду обозначать заглавными 6укиа.ми, с тем чтобы отличать их от
социалькьтх теорий.
можности противостоять материальным основам силы и интереса выглядят
ограниченными. Поэтому, кажется, можно предположить, что международная
система не является чересчур "социальной" сферой, оказывая в этой области
интуитивную поддержку "материализму". А с другой стороны, хотя зависимость
индивидов от общества позволяет предположить, что личности индивидов
созданы обществом на основе непротиворечия, государства, являющиеся
основными акторами в международной политике, намного более автономны
по сравнению с системой, элементами которой они являются. Внешняя политика
часто определяется в первую очередь внутренней политикой, т.е. аналогом
личности индивида, а не международной системой (обществом). Некоторые
государства, такие, как Албания и Бирма, взаимодействовали с другими на.
столько мало, что их стали называть "аутистичными", т.е. потерявшими связь с
реальностью [Buzaii, 1993, р. 341]. Поэтому можно предположить, что международная
система не является главной причиной "конструирования" индивидуальности
государств и их интересов, тем самым интуитивно поддерживая индивидуализм
в этой области (с допущением, что государства и есть "индивиды").
Основной проблемой здесь становится невысокая плотность, или насыщенность,
общественной структуры международной системы, что снижает
возможности конструктивистского теоретизирования.
Эту сложность отражает основное направление в современном исследовании
МО. Кеннет УОЛЦ в своей книге "Теория международной политики"
[Waltz, 1979] совместил микроэкономическую интерпретацию международной
системы (индивидуализм) с классическим реалистским упором на силу и
интересы (материализм) и получил, таким образом, "неореализм", который
сегодня, несмотря на все споры, общепринят в структурной теории МО. -Это
породило частично конкурирующую с неореализмом теорию - неолиберализм,
- наиболее полно сформулированную Робертом Кохейном в его книге
"После гегемонии" [Keohaiie, 1984]. Неолиберализм, вобравший в себя много
положений неореализма, расходится с ним в оценке роли международных институтов,
считая, что они способны снивелировать эффект силы и интереса в
достаточной степени для того, чтобы содействовать сотрудничеству между государствами.
Проводя аналогии со структурным марксизмом, можно сказать, что
Кохейн доказывал "относительную самостоятельность международной надстройки
от базиса, анализ которого был сделан Уолцем. Неореалисты и неолибералисты
продолжают занимать промежуточное положение в данной отрасли
знаний, общность их взглядов способствует прогрессу в их диалоге. Однако
подобный диалог касается достаточно узкой проблемптики, и временами кажется,
что он сводится к обсуждению той частоты, с которой государства
стремятся к относительным выгодам по сравнению с абсолютными [особенно
см.: Baldwin (ed.), 1993].
Несмотря на интуитивную правдоподобность предположений материализма
и индивидуализма о мировой политике, существует длительная традиция конструктивистского
теоретизирования по данному предмету. Руссо, Кант и Гегель,
каждый из них в разной степени и в разном виде обладал конструктивистской
чувствительностью. Идеалисты межвоенных лет, достаточно сильно
оболганные, также вписываются в эту традицию, название своей системы доводов
я почерпнул именно из их взглядов. В более близкие к нам годы Карл Дойч
50 ЧАСТЬ 11ЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
считал, что основой любой системы являются "средства коммуникации", и он
стал основным теоретиком международного сообщества [Deutsch, 1963].
Хедли Булл, принадлежавший к английской школе, утверждал, что международная
система - это "общество" с едиными нормами [Bull, 1977]. Эрнст
Хаас доказывал, что знание - краеугольный камень общественной жизни, и он
стал основоположником теории региональной интеграции [Haas, 1983] . Сегодня
идеи вышеупомянутого и иного происхождения ясно отражаются в трех
основных направлениях конструктивистской теории МО:
- модернистском [связывается с именем Джона Рагги (Ruggie. 1983а; Ь)
и Фридриха Кратокуила (Krafrocirwil, 1989)] ;
- постмодернистском [Ричард Эшли (Ashley, 1987) и P. Би. Джей. УОЛкер
(Walker, 1989)];
- феминистском [Спайк Петерсон (Petei-son, eel. 1992) и Энн Тикнер
(Tickner, 1993)].
Различия между этими направлениями и внутри них значительны, но все
их сторонники сходятся во мнении, что неореалистический неолиберализм не
вполне подготовлен к существованию в обществе в том смысле, что он уделяет
недостаточно внимания тем методам, которыми международное общество создает
акторов мировой политики [ср.: Wrong, 1961]. Появление этой конструктивистской
литературы дало начало трехсторонним дебатам с неореалистами
и с неолибералами [см., например: Mearsheimer, 1994-93; Keoliane,
Martin, 1995; Wendt, 1995]. С 1996 г., когда Мартин Уайт имел все основания
для вопроса: "Почему не существует международной теории?", мы прошли
долгий путь.
Конструктивистское направление полнило импульс для развития после
окончания холодной войны, которое застало врасплох исследователей МО по
разные стороны баррикад и заставило их отказаться от ортодоксальности. В то
же время это направление отражает изменения в общественной теории и
гуманитарных науках. Частично по этой причине исследователи МО с позиций
конструктивизма медлили с разработкой системной программы эмпирического
исследования [Keoliane, 1988]. Положение вещей меняется', но до тех пор,
пока не появится серьезная эмпирическая основа, конструктивистская теория
МО скорее останется нашей несбывшейся надеждой, нежели достижением. Я
не ставлю задачу внести свой вклад в усилия по ее созданию, а сконцентрируюсь
лишь на некоторых теоретических вопросах, препятствующих ее развитию,
а именно:
- что такое конструктивизм;
- чем он отличается от конкурирующих теорий;
- что он значит для международной политики.
Я исследую эти вопросы на двух уровнях. 11ервый уровень .- социальная
теория или использование метода анализа. Социальная теория занимается фундаментальными
вопросами общественного исследования: природой агентов и
их отношениями с общественной структурой; ролью материальных сил и сил,
1 См.. например: Atllei and Bamet (eds.), 1996; Fnerstt-br :iiiJ Wek-i- (^ls.l. 1996;
Katzenstan, 1996.
способных к формированию и восприятию идей в общественной жизни; правильной
формой социального объяснения и т.д. Дебаты по поводу данных
вопросов не определяют содержания нашего мышления о мировой политике,
однако они структурируют вопросы, которые мы задаем, и ответы, к которым
приходим. Отношение исследователей МО к данным вопросам остается двойственным.
Проблемам, связанным с аналитикой, в МО в недавнем прошлом
уделялось больше внимания, чем остальным направлениям политической
науки, и это способствовало возникновению здорового методологического
плюрализма [Лапид, 1989]. Однако существует неудовлетворенность тем
уровнем абстрагирования, который присутствует в дебатах, поэтому появились
призывы просто продолжать эмпирическое исследование. МО - это
МО, а не социальная теория. В определенный момент исследователям МО
надо закончить разговоры об эпистемологии и начать объяснять окружающий
нас мир.
Однако существует один веский резон в пользу того, чтобы задуматься о
социальной теории: без нее мы не можем объяснить мир. В отличие от собак и
кошек международная политика не может исходить непосредственно из ощущений.
Невозможно рассматривать государство или государственную систему
без теории, выдвигающей дискуссионные онтологические гипотезы о том, что
же они из себя представляют. Неореалисты определяют структуру международной
системы как распределение материальных возможностей, неолибералы
- как совокупность возможностей, интересов и институтов, конструктивисты
- как общие идеи. В длительной перспективе эмпирические наблюдения
могут помочь нам выбрать наилучшее из определений, но анализ того, что
не поддается наблюдению, всегда требует теоретических обоснований, а это
создает неизбежный разрыв между эмпирическими открытиями и теоретическими
умозаключениями (философы именуют этот разрыв "недостаточным подкреплением
теории" исходными данными). В этих условиях эмпирические вопросы
тесно переплетаются с онтологическими и гносеологическими. И прежде
чем задаться вопросом "что вызывает это^", надо ответить на вопросы "что
это?" и "как это изучать?". Вероятно, мы могли бы не принимать эти вопросы
в расчет, если бы нам удалось подобно экономистам [см.: Гласса и Джонса,
1988] прийти к единым ответам на них, но нам это не удается. Так, например,
рациональный выбор теоретической работы, определяющей основную направленность
исследования в МО, является лишь одним из нескольких социологических
подходов к международной политике, каждый из которых имеет
авторитетных сторонников. Кто-то в подобном плюрализме увидит показатель
дисциплинарной незрелости, кто-то - меру увеличения сложности данной отрасли
знаний.
Социальные теории не являются теориями международной политики. Размышления
об индивидуализме, материализме и их альтернативах могут в конечном
счете способствовать лучшему объяснению международной политики,
но их вклад будет косвенным. В то же время непосредственная роль в объяснении
международной политики принадлежит второму уровню - уровню самостоятельной
теории. Самостоятельное теоретизирование обладает спецификой
в зависимости от области знаний, в которой оно используется. Оно подразумевает
выбор системы (семья, работа, международная система), определение ее
52 ЧАСГЬ 1 1ЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
акторов и того, как они устроены, и после этого на базе полученных данных
разрабатываются утверждения об их (акторов) поведении. Самостоятельная
теория получает информацию из социальной теории, но в то же время она не
сводится к ней. Мною сделаны наброски идеалистической теории международной
политики. Отправная точка этой теории - тот акцент, который УОЛЦ
сделал на государстве и на относительной автономии международной политики
и который направил дискуссию в русло, способное понравиться не всем. Я
прихожу к выводам, отличным от выводов Уолца, что отчасти связано с различием
наших онтологических убеждений. Он считает, что первичность материальной
мощи и устойчивость национальных интересов неизбежно придают
международной анархии аморальность, которую можно преодолеть только при
помощи всемирного органа управления. Я же полагаю, что первичность идей и
уступчивость в интересах означает, что "анархия - это то, что государства
делают из нее" [Wendt, 1992] .
1. СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД К МЕЖГОСУДАРСТВЕННЫМ ОТНОШЕНИЯМ
1.1. Государственно-центристский подход
Основная проблема порядка в общественной жизни заключается
в регулировании физического насилия. В чем заключается сущность
технологии насилия, кто контролирует его, как оно влияет на
изменения остальных общественных отношений? Нельзя сказать,
что остальные отношения в обществе могут быть сведены к
структуре насилия в обществе. Нельзя также сказать и то, что
структура насилия - самая серьезная забота общества; эта структура
может и не создавать каких-либо проблем, а реальные
трудности могут лежать в сфере окружающей среды, экономики,
прав человека, С уверенностью, можно сказать лишь то, что все
остальные общественные отношения могут существовать в тех
формах, в которых они существуют, и разные иные вопросы могут
приобретать значимость только при условии их совместимости с
"силами" и особенно "отношениями разрушения" [Deudney,
1996]. Если люди нацелены на то, чтобы убивать друг друга, то
они не будут сотрудничать по вопросам торговли и прав человека.
Власть может существовать где угодно [Foucault, 1979] , формы ее
могут быть разными, но основа - это власть организованного
насилия. Наиважнейшая проблема политики - как она распределяется
и регулируется. Данный вопрос является одним из важнейших
и в сфере международных отношений,
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Ученые, критикующие МО, в которой центральное место занимает
государство, могут заявить, что свойственная ей степень
проникновения в суть явления достаточно консервативна и годится
лишь для решения возникающих проблем, а не для радикальных
перемен [Сох, 1986; сравни: Fay, 1975]. Я в этом не
уверен. Вероятно, неореализм и не способен объяснить структурные
изменения, но можно себе представить критические теории
о центральной роли государства, которым это по плечу. Моя
цель - создать такую теорию. Во избежание теоретизирования
по вопросу о центральной роли государства настроенным критически
исследователям МО приходится в какой-то мере соглашаться
с неореализмом в вопросах международной политики,
что мне кажется ошибочным. Но вместе с тем знание всегда
представляет для каких-то целей Ьольшую, для каких-то меньшую
ценность, а поэтому, исходя из анализа государств и организованного
насилия, негосударственным акторам, заинтересованным
в торговле и правах человека, представляется сравнительно
мало возможностей для деятельности. С моей точки зрения,
теория, базирующаяся на уЬеждениях о центральной роли
государства, способна вырабатывать такое умение проникать в
суть явления, которое может помочь переходу международной
системы от главенства закона джунглей к состоянию верховенства
права. В то же время это - всего лишь один из элементов
глобальной повестки дня в сфере мировой политики.
1.2. Теория, систем
Все разновидности теории системности государств утверждают, что
государства - это акторы, обладающие в той или иной степени
человеческими качествами: материальным телом, намерениями,
рационализмом, интересами и т.д.
Это спорное утверждение. Многие ученые пытаются усмотреть
в сущности государственных акторов материализацию или
антропоморфизацию того, что на самом деле является структурами
или институтами, не обладающими физическими свойствами
[см.: Ferguson, Mansbacli, 1991]. Они считают, что государственный
фактор является, по большому счету, полезным вымыслом
или метафорой. Я же отстаиваю ту точку зрения, что государст54
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ва - это реальные агенты. Обычно те, кто принимает решения,
изъясняются в таких терминах, как национальные "интересы",
"необходимость", "ответственность", "угрозы" и т.п. И именно
при помощи таких антропоморфных рассуждений государства
определяют самих себя и друг друга в качестве агентов. Международная
политика в том виде, в каком мы ее знаем сегодня,
была бы невозможна без атрибутов корпоративного посредничества,
что признается международным правом, предоставляющим
государствам законную "индивидуальность". Однако эта "индивидуальность"
зависит от человеческого фактора, и то, как она
возникает из недр государственной структуры, - важная проблема,
до сих пор отрицаемая исследователями МО. Государства
- это акторы. Напрашивается вопрос, а чем же объясняется
поведение государств?
Сфера государственного поведения, в которой заинтересованы
исследователи МО, - внешняя, а не внутренняя политика. Первый
вопрос заключается в том, на каком аналитическом уровне
следует искать причины поведения государств? Уровни размышления
являются общепринятыми в науке и отражают многослойность
реальности. До тех пор пока социология, психология,
химия, физика описывают причинные механизмы, которые не
могут быть сведены к предшествующему уровню, имеет смысл
относиться к ним как к четким. Подобное положение вещей
существует и внутри МО [подробнее об этом см.: Onuf, 1995].
УОЛЦ [Waltz, 1959] в своем классическом труде выделил три
уровня, или "образа", изучения международной политики: индивиды,
внутренняя политика и международная система. Все три
уровня для теории важны и поэтому включены в нее. а на
практике исследователи МО тяготеют к тому или другому уровню,
что становится возможным в силу относительной самостоятельности
каждого из них.
Я принимаю за основу "третий" системный уровень, но не
потому, что два первых уровня (индивиды и внутренняя политика)
не считаю важными, напротив, с. учетом невысокой "плотности"
международной системы они могут пролить на мировую
политику больше света, чем "третий" уровень. Мой выбор обусловлен
тем, что первые два уровня относятся к государствам
как к явлениям, оторванным от международной реальности,
действующим в строго внутренних целях, не связанных друг с
другом. Третий уровень исходит из предположения, что действия
государств зависят, помимо всего прочего, и от структуры взаимоотношений
с другими государствами. Первый и второй уровни
влияют на третий - так же, как и факторы, составляющие
уровень, влияют на логику структуры системы уровня. Однако
такой анализ выходит за рамки первого или второго уровней.
Раз уж у международной системы имеется структура, то ее
изучение требует системного подхода.
Естественно, что это предполагает возможность разделения
уровней системного анализа внутренней и внешней политики.
Кто-то может и не согласиться, считая, что международная взаимозависимость
все более делает внутреннюю политику вопросом
внешней и наоборот [Hanrieder, 1978] или что связь между
внутренней и внешней политикой - это факт социального конструирования,
в котором надо искать проблемы, а не принимать
его таким, каким он есть [Campbell, 199U]. Для исследователей
с такими уЬеждениями размышление на различных уровнях -
это проблема в теории МО, а не ее решение.
Существует по меньшей мере два ответа на подобный критицизм.
Один из них состоит в оспариваний эмпирических основ
утверждений о том, что международная взаимозависимость не
усиливается [УОЛЦ, 1979, с. 129-160; Thomson, Krasner, 1989]
и что плотность взаимодействия внутри государств значительно
выше, чем между государствами. В этом случае можно продолжать
говорить о внутригосударственной и внутрисистемной политике
как о двух четких сферах. Это отнюдь не ситный аргумент
в защиту третьего уровня анализа, ибо ожидаемый рост
взаимозависимости со временем сделает системное теоретизированию
бесполезным. Более того, предположение, будто в рамках
системы существует низкая плотность взаимодействия, парадоксально,
поскольку, согласно этому варианту ответа, системные
факторы могут и не быть важными по отношению п первую
очередь к факторам, которые действуют на данном уровне.
Юридические основы требуют более серьезного подхода. Как
бы ни были размыты фактические границы меж^у внутренней и
внешней политикой, в современной международной системе политическая
власть формально выражена в двух видах: вертикаль56
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ном внутри государств (иерархия) и горизонтальном между государствами
(анархия) [Waltz, 1979]. Частично это следует из
природы государств, а частично из суверенитета как международного
института, в рамках которого государства признают друг
друга носителями эксклюзивной политической власти внутри ограниченной
территории [Ruggie, 1983а]. До тех пор пока глобальное
политическое пространство организовано подобным образом
(а ситуация начинает меняться с развитием авторитетных
международных режимов в защиту капитализма и прав человека),
государства будут относиться друг к Другу иначе, чем к
своим собственным обществам. Внутри страны государство связано
объемной структурой правил, которые делают его власть
подотчетной обществу. За пределами своей территории государство
связано другим набором правил, а именно логикой или, ка.к
я утверждаю, "логиками" анархии.
Основная проблема, связанная с определением системного
подхода, - возможность институциональной дифференциации
внутри международной системы меясду политической, экономической
и другими функциональными субсистемами. Государства
- это ядро любой международной системы, поскольку они
составляют те четкие объединения, без которых такая система
не может существовать по определению. В недифференцированных
международных системах логика межгосударственных отношений
- единственная логика, что исторически стало преобладающей
модальностью в мировой политике [ср.: Chase-Dunn,
1981] . В таких "мирах" могут существовать "сектора" экономического,
политического и военного взаимодействия [Buzan,
Jones, Luttle, 1993] , но до тех пор, пока они не отличаются друг
от друга институционально, они не смогут основать определенные
логики анархичного взаимодействия. Государства, например,
взаимодействуют в области экономических вопросов уже в течение
многих веков, но, как правило, это происходит посредством
торговой политики, отражающей логику межгосударственного
военного соперничества. Однако в течение последних двухсот лет
и особенно с начала Второй мировой войны международная
система испытала существенную институциональную дифференциацию,
сначала в экономической и политической сферах, а
позже и в появляющейся сфере глобального гражданского обще-
ства. Возможно, что основной причиной данных изменений
стало распространение капитализма, который в отличие от других
способов производства основывается на институциональном
разделении сфер общественной жизни [Wood, 1981; Waltzer,
1984] . Подобный перенос структуры на глобальный уровень еще
далек от того, чтобы можно было назвать его полным, однако он
уже трансформирует природу международной политики. Это не
опровергает системного теоретизирования, которому до тех пор,
пока государства институционально разделены, принадлежит
особая роль, но и не означает того, что сущность международной
системы неизменна.
В целом изучение государств с позиций системного подхода
возможно и при их относительной автономии от других единиц
и уровней анализа мировой политики. Невозможно одновременно
изучать все на свете, существуют веские причины, проистекающие
из природы государств, для выделения межгосударственной
системы в качестве самостоятельного объекта исследования.
Тем не менее многие критикуют такой подход [см., например:
Ashley, 1988; Ferguson, Mansbach, 1991; Rosenberg, 1994]. Ннправления
и аргументы этой критики различны, но их объединяет
общее заблуждение относительно места государства в международной
жизни. Иногда, например, реализм отождествляется с
третьим "образом", следствием которого он на самом деле не
является. В других случаях утверждается, что нам не под силу
изучать государства и образуемые ими системы, поскольку они
(государства) не являются реальными и определенными феноменами.
Думается, что подобные эмпирические утверждения далеки
от действительности. Поэтому нет смысла критиковать системный
подход к межгосударственным отношениям за то, что
он отводит центральную роль государствам, как не имеет смысла
критиковать теорию о лесе за то, что основное место в ней
уделено деревьям. В конце концов если критика сводится к
тому, что МО в прошлом нередко отрицала существование негосударственных
акторов и несистемных ровней анализа и что
поэтому данная область знания не должна ограничиваться рамками
третьего уровня, то я полностью с нею согласен, но это не
аргумент против системной теории. Существует множество паянных
феноменов в области мировой политики, которые нс no.^vi
58 ЧАСТЬ 11ЕМ1АЯ. ТЕОРИИ И COL!^.'IOЛO;ИИ
ются объяснению при помощи такого рода теоретизирования,
но это не означает, что их надо игнорировать.
1.3. Неореализм и его критики^
Возможно, самой поразительной чертой неореалистического
структурализма является его аналогия с неоклассической микроэкономической
теорией. Государства схожи с фирмами, а международная
система - с рынком, на котором конкурируют государства.
С точки зрения структурного подхода это странно, так как
микроэкономика индивидуалистична, холизм большинства структуралистов
(таких, как Дюркгейм, к которому УОЛЦ тоже обращается)
ей воо6и)ем-то несвойствен. В то же время, доказывая,
что "международные политические системы, подобно экономическим
рынкам, обладают индивидуальностью вследствие своего возникновения,
спонтанного развития и непредсказуемости", УОЛЦ
делает ударение и на эффектах обратной связи международной
структуры по отношению к агентам в лице государств [Waltz,
1979, р. 91]. Конкуренция уничтожает государства, которые
действуют с низким КПД, а международная система подготавливает
оставшиеся государства к тому, чтобы они вели себя определенным
образом [Ibid., 74-77] .
Таким образом, холистский подход к рассмотрению агентов и
структур, направленный по нисходящей (сверху вниз), похоже,
получил детальное развитие в работе Уолца именно в той ее
части, где он рассматривает индивидуалистский подход, имеющий
противоположную направленность (снизу вверх). Тем не
менее я считаю, что его нисходяший подход значительно слабее,
чем того требует используемая им аналогия с микроэкономическим
анализом. Экономистам не интересен вопрос создания акторов,
хотя это одна из самых важных проблем, которые может
объяснить структура. Но именно такая же незаинтересованность
в значительной степени характерна и для неореализма.
Микроэкономический подход к структуре не дает ответа на
вопрос, из чего она создана. Ряд экономистов считают, что
рынок — это институт, созданный общими идеями; другие iipi-iВыр.икенче
принадлежит Кохенпу (Kcoli.iiie, 19S9).
нимают во внимание только материальную силу и интерес.
Таким образом, второй чертой неореалистического структурализма
является его материализм: структура международной системы
определяется как распределение материальных возможностей
в условиях анархии. Разновидности атрибутов отношений,
которые могли бы определить "общественную" структуру (в качестве
моделей дружественности или враждебности), исключены
из рассмотрения самым тщательным образом [Waltz, 1979, р.
98-99] . Изменение международной структуры обусловливается
исключительно материальными различиями в полярности (ряда
основных сил), а структурные изменения - исключительно
переходом от одной полярности к другой. И наконец, тот факт,
что УОЛЦ писал свою работу во времена, когда автономия системного
подхода не была общепризнанной, обусловил его озабоченность
поддержанием четкого различия между анализом на
системном и на элементном уровнях. Поэтому он вводит для
системного уровня два существенных ограничения. Во-первых,
он считает, что задачей исследования данного уровня должно
быть объяснение только международной, а не внешней политики,
т.е. выяснение роли факторов структурного принуждения и
тенденций системы, а не действий отдельных государств [Waltz,
1979, р. 121-122]. Например, наиважнейшая гипотеза Уолца о
логике международной системы состоит в том, что государства
стремятся уравновесить мощь друг друга. В некоторых случаях в
этот процесс могут вмешаться и люди, ответственные за принятие
решений в области внешней политики, но чаще все происходит
без их участия, и именно подобную, более многогранную
ситуацию призвана объяснить системная теория. Второе ограничение
вытекает из первого: изучение взаимодействия между
государствами, которое иногда именуют "процессом", рассматривается
как компетенция элементного уровня, а не системной
теории. В качестве объекта теории взаимодействия избираются
конкретные действия, которые зависят от особенностей, свойственных
частному уровню. Например, теория игр объясняет поведение
акторов на языке их соединяющихся предпочтений 14
стратегий. У Уолца, несмотря на рыночную аналогию в его
работах, на эту теорию как таковую времени не остается. Это
привело к тому, что международное взаимодействие было преда60
ЧДС1Ъ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
но теоретическому забвению: переданное неореалистами в "чистилище"
теории частного уровня у студентов, изучающих внешнюю
политику, оно вызывает малый интерес, поскольку не обладает
явным "системным" измерением. Позднее ясность в этот
вопрос была внесена Бузаном, Джонсом и Литтлом, которые
относятся к взаимодействию как к очевидному уровню анализа,
расположенному между элементным и системным уровнями
[Buzan, Jones, Little, 1993] .
Индивидуализм, материализм и отрицание взаимодействия
составляют ядро неореалистического структурализма, и в глазах
многих "структурная" теория международной политики должна
выглядеть именно таким образом. В течение многих лет структурализм
подвергался существенной критике, часть которой отражала
желание, чтобы системная теория МО делала то, что
она в принципе сделать не может. Другая же часть касалась
неореалистической версии системной теории. Поскольку должный
обзор литературы по этой проблеме занял бы целую главу,
я бы хотел лишь упомянуть о трех основных направлениях
критики.
Первое заключается в том, что неореализм не способен объяснить
структурные изменения [Ruggie, 198 За; Ashley, 1984;
Walker, 1987: Wendt, 1992; Kratochwil, 1993]. Неореализм признает
возможность структурных изменений - переходов от
одного распределения власти к другому, хотя он и не пытается
объяснить их, так как это затрагивает изменения на элементном
уровней Однако вид структурных изменений, подразумеваемый
критиками, является в большей степени социальным, чем материальным:
переход от феодализма к суверенным государствам,
окончание холодной войны, установление мира между демократическими
государствами. Неореалисты не считают подобные
изменения "структурными", поскольку они не изменяют полярность
и не преодолевают анархию. В результате, хотя неореалисты,
возможно, и признавали значимость внешней политики, внимание
этим вопросам они уделяли немного, а если и уделяли, то
их доводы облекались, как правило, в следующую форму: "plus
' Для ознакомления с реялистским подходом к структурным изменениям, который
о6р:шлгется к подобного рода фикторп.^, см.: Gilpin, 1981.
sa change..." [см., например: Mearsheimer, 1990; Fisher, 1992;
Layne, 1993].
Второе направление критики неореализма сводилось к тому,
что последний не способен выдвигать фальсифицируемые гипотезы.
В сущности, любое поведение во внешнеэкономической области
может быть истолковано, например, как проявление баланса
сил. Неореалисты могли бы возразить, что еще во времена
холодной войны конфронтационная политика СССР была направлена
на достижение баланса с Западом. Политику конфронтации
сменила примиренческая политика. Если прежде роль
балансира играл военный фактор, то теперь на сцену вышли
экономические средства. С учетом потенциальной системы гибкости
неясно, что можно было бы считать доказательством против
гипотезы о балансе сил. Возможно, поведение стороны,
одержавшей победу в противостоянии двух систем, в условиях
окончания холодной войны; но по данному пункту неореалисты
отвели себе продолжительные временные рамки. Так, например,
Кристофер Лэйн (1993) утверждает, что у ФРГ и Японии может
уйти полвека на то, чтобы приспособиться к развалу СССР и
сбалансировать США в военном аспекте. По общему признанию
неореализм не создан для объяснения внешней политики, а если
какая-либо политика, не ставящая своей целью государственный
крах, и совместима с уравновешиванием, то непонятно, в каком
смысле она является научной гипотезой.
Наконец, с позиций третьего направления, сомнительно, что
неореализм адекватно объясняет даже то "небольшое количество
важных вещей" [Waltz, 1979], которые он считает своей заслугой.
В этом контексте я, в частности, думаю о силовой политике
и балансе сил, т.е. о тех тенденциях, которые, как считает УОЛЦ,
объясняются условием только лишь анархии. В своей работе
"Анархия - это то, что из нее делают государства" [Wendt,
1992] я утверждал, что необходимые разъяснения дает именно
предположение о том, что анархия - система, помогающая
сама. себе (что вытекает не только из анархии, но и из эгоизма
государств по вопросам собственной безопасности). Государства
могут быть, а могут и не быть эгоистами, и эти колебания
способны видоизменить "политику" анархии. Эгоизм Гоббса по
принципу "спасайся, кто может" обладает динамикой, отличной
62 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
от анархии по Локку, базирующейся на эгоизме "статус-кво"; а
она в свою очередь отличается от анархии Канта, существующей
на основе интересов коллективной безопасности, что уже ни в
каком смысле не является системой "помоги себе сам". Это
наводит на мысль о том, что даже если характер международной
системы соответствует положениям неореалистов, то отнюдь не
по причинам, которые ими выделяются.
Эти и другие проблемы усугубили кризис в области проекта
третьего уровня. Мало кто из исследователей сегодня относит
себя к неореалистам, и ни у кого нет готовой альтернативной
системной теории. Сильно упрощая, можно выделить два вида
реакции исследователей МО на сложившуюся ситуацию. Одни
вместо государств и их систем сфокусировались на новых единицах
анализа (негосударственные акторы) и уровнях анализа
(индивиды или внутренняя политика). В результате в науке о
международных отношениях появился ряд очень интересных
работ которые, правда, не имеют к системному подходу никакого
отношения. Негосударственные акторы могут быть очень
важны, но это не означает, что нам больше не требуется
теория о системах государств. Аналогично индивиды и внутренняя
политика могут быть значимыми причинами внешней
политики, но игнорирование системных структур означает, что
государства оторваны от реальности, а это неверно. Иными
словами, исследователи сменили субъект, что на самом деле не
решает проблемы.
Вторую разновидность реакции исследователей можно назвать
реформистской: расширить неореализм с тем, чтобы включит!) в
него больше переменных величин, но без изменения основных
его утверждений о международной структуре. Вновь намеренно
упрощая, в этой тенденции можно различить два направления:
пост-уолцианское (мой термин) и неолиберальное. Первое сохраняет
сфокусированность на материальной мощи как на ключевом
факторе мировой политики, привнося переменные, способные
к восприятию идей, и другие переменные частного уровня.
Стефен УОЛТ [Walt, 1987] утверждает, что теорию Уолца
необходимо наполнить осознанием угрозы, что вытекает из
оценки намерений и идеологии. Рандалл Швеллер [Schweller,
1994] уделяет внимание колебаниям мотиваций государств и
особенно различиям между государствами, нацеленными на сохранение
статус-кво, и их ревизионистскими визави. Бузан,
Джонс и Литтл (1993) расширили компетенцию системной
теории с тем, чтобы включить в нее изучение взаимодействия. И
так далее. В процессе развития этих инструментов понимания
приверженцы пост-уолцианского направления часто обращались
к классическому реализму, располагающему более широким
перечнем переменных, чем его скудный неореалистический
кузен. Вместе с тем, неолибералы извлекли выгоду из микроэкономической
аналогии Уолца, имеющей богатую базу собственных
концептуальных ресурсов. Сосредоточившись на проблеме
эволюции ожиданий по ходу взаимодействия, они продемонстрировали,
как государства могут развивать международные институты,
которые продвигают сотрудничество вперед даже после
того, как распределение власти, сдерживавшее государства, ушло
в прошлое [Krasner, 1983; Keohane, 1984; Oye (ed.), 1986].
Совсем недавно неолибералы обратились к "идеям" как дополнительной
переменной, вклинивающейся между властью (интересами)
и результатами [Goldstein, 1993; Goldstein, Keohane
(ed.), 1993].
Несмотря на то, что позиции этих двух направлений в части
описания международной политики серьезно расходятся, и постуолцианцы,
и неолибералы придерживаются именно того определения
структуры, которое предложил УОЛЦ. Причем, первые
менее верны микроэкономическим аналогиям, но кардинально
не отходят от материалистических убеждений Уолца. Вторые же
используют ".мягкий" вариант микроэкономических аналогий, нс)
упорно отвергают какой бы то ни Ьыло материализм, утверждая
(как это может делать идеалист), что сами по себе сила и
интерес - это категории, производные от идей. Подобная позиция
сделала неолибералов уязвимыми перед обвинениями п том,
что их теория не отличается от неореализма [Mearsheinier.
1994/5], который, впрочем, и сам настолько неконкретизирован,
что важность ПОДОБНЫХ заявлений сомнительна. Однако
каким Ьы ни был исход этих деЬатов, маловероятно, что структура
подвергнется значительному пересмотру. Разумеется, и
пост-уолцианцы, и неолибералы воспринимают разговоры о социальном
содержании как своего рода анафему.
64 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
Было бы полезно поразмыслить над тем, совместимы ли такие
попытки реформ с основным ядром неореалистической программы
исследования или часть из них, возможно, является "дегенерирующим
отклонением от истинных проблем" [Lakatos, 1970] .
Здесь я не буду рассматривать эту проблему [об этом см.:
Vasquez, 1996]. Вместо того чтобы подвергать сомнению согласованность
неореализма и неолиберализма, я бы хотел обозначить
суть альтернативы. Основное предположение состоит в том,
что проблема системного подхода заключается на сегодняшний
день в неореалистском понимании структуры и структурной теории,
лежащей в его основе, и поэтому необходимо провести
"понятийную реконструкцию" всего проекта. Выражаясь более
конкретно, я считаю необходимым проделать три действия, с
тем чтобы наполнить все вышеперечисленные черты неореализма
проблемным содержанием.
Первое и самое важное - это пересмотреть представление
о том, из чего состоит международная структура. Я думаю,
она состоит именно из того, что отрицается Уолцем: международная
структура - феномен, скорее, социальный, нежели
материальный. И поскольку я убежден, что ядром общественного
характера является распределенное знание, то это наводит
на идеалистическое представление о структуре как о нисходящем
(или любом другом) "распределении знания" или
"идеи". Хара.ктер общественной жизни определяется ожиданиями
государств и их представлениями друг о друге, что, как
правило, зависит от социальных, а не от материальных структур.
Это не означает, что материальная сила и интересы не
важны, но их природа и влияние зависят от социальной структуры
системы, а точнее, от того, какая из трех "культур"
анархии доминирует - Гоббса, Локка или Канта. Биполярность
в культуре Гоббса - одно дело, а у Локка или Канта -
совсем другое. В этой связи стоит отметить, что концепция
структурных изменений имеет отношение к изменениям в
упомянутых "культурах" (как, например, окончание холодной
войны), а не в материальной полярности. Такое понимание
структуры может показаться странным поколению исследователей
МО, вскормленных неореализмом, а они олицетворяют
основное течение в социологии.
Социологический поворот очевиден в моем втором действии.
Он доказывает, что индивидуальность и интересы государств зависят
от международной системы гораздо больше, чем это следует
из экономического подхода к структуре. В связи с низкой
плотностью международного оЬщества я не берусь говорить об
определяющем влиянии на государства именно международных
структур (значительная часть процесса происходит внутри государства),
однако если нами принимается холистское понимание
структуры, то мы в состоянии различить два аспекта в содержании
государства, которые игнорируются индивидуалистическим
подходом: способы влияния международной системы на индивидуальность
государств, а не только на их поведение, а также
способы не только вызова, но и установления системной индивидуальности
государств (эти различия я объясню ниже). Даже
если полная теория индивидуальности государств должна содержать
весомый внутригосударственный компонент, его значение и
роль в конструктивистской гипотезе значительно меньше, чем
это может показаться.
Третье, заключительное, действие мотивировано взглядами Бузана,
Джонса и Литтла (1993), которые утверждают, что международное
взаимодействие или процесс - действительная проблема
системной теории, и делают в своем анализе шаг вперед.
Нововведение Бузана, Джонса и Литтла важно для иллюстрации
возможности большего, по сравнению с моделью Уолца, количества
последствий в анархической системе. Однако так же, как и
УОЛЦ, они признают, что анархии присуща определенная, отличная
от процесса "логика" (отсюда и название - "Логика анархии"),
а взаимодействие само по себе не структурировано.
Ниже я покажу, что у анархии нет логики, отдельной от процесса,
и что взаимодействие структурировано не в макроурновневых
структурах, а на другом уровне. Неореалисты могут возразить,
что в таком случае системная теория перестает быть автономной,
но я так не считаю. Системный подход отличает не независимость
от инструментов частного уровня, а внимание к тому,
как построены международные отношения, что не может быть
объяснено теориями, с точки зрения которых связь между реалиями
и государствами потеряна. Признание данного факта позволяет
расширить системный подход включением в него струк66
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
тур взаимодействия и предоставляет возможность объяснить изменения
в логике анархии процессами внутри международной
системы, а не только экзогенными шоками.
Мой интерес к взаимодействию мотивируется практическими
и этическими причинами. Я считаю, что основным определяющим
фактором общественной жизни является то, как один
актор определяет свою сущность по отношению к "другому".
Кто есть другой"^ Раб или клиент? Неверный? Друг или враг?
Может, эту характеристику и сложно изменить, но ведь она не
высечена в камне и подчас действительно является единственной
изменяемой акторами переменной. Будничная жизнь международной
политики представляет собой развивающийся процесс,
во время которого одни государства определяют свое отношение
к другим, распределяя их по соответствующим контр-сущностям
и просчитывая результат. Основной практической проблемой
внешней политики является проведение в жизнь процесса, обладающее
к тому же и этическим измерением (как нам следует
относиться к "другому"^). Я не стану уделять слишком много
внимания этим практическим и этическим вопросам, но они
зависят от ответов на вопрос, на который невозможно ответить
при помощи теоретизирования только на частном уровне, а
именно - как создаются определенные представления о себе и
о других?
Эти три действия являются попыткой переосмысления господствующей
онтологии международной структуры. В исследованиях
МО онтология стала необоснованно восприниматься
как ругательное слов. В повседневном мире у каждого есть
своя онтология, поскольку все мы делаем предположения о
существующем мире: собаках, кошках, деревьях... Обычно мы
думаем об этих предположениях как об онтологии даже в
меньшей степени, чем как о проблемных вопросах, поскольку
большинство ее проявлений воздействует непосредственно на
органы наших чувств. Если мы сталкиваемся с такими проявлениями,
то наши предположения реальны. Онтология становится
более противоречивой, когда мы обращаемся к не поддающимся
наблюдению вещам. В отличие от физики, которая
может проверить онтологические интуиции при помощи
сложнейших экспериментов, исследователи МО не имеют по
большому счету эмпирического доступа к той глубокой
структуре реальности, которую они изучают. Достижение
Уолца заключается в том, что он выдвинул системную онтологию
международной системы на передний план. Эта онтология
может быть неверной, но она не может быть опрокинута
несколькими аномалиями, незамеченными событиями,
притянутыми за уши толкованиями, поскольку нелегко отделить
то, что мы "видим" в международной жизни, от наших
понятийных рамок. С учетом выдвинутого Уолцем подхода в
МО может быть плодотворным рассмотрение не одной онтологии,
а нескольких. В конструктивистской теории МО содержится
одна такая альтернатива. Моя цель заключается в
том, чтобы обозначить ее и способствовать изучению ее особого
смысла. В этой связи дебаты в сфере общественной
теории могут быть представлены в виде определенной графической
схемы.
2. КАРТА ПОСТРОЕНИЯ СТРУКТУРНЫХ ТЕОРИЙ
Системные теории международной политики исходят из разных
концепций структуры. Поэтому утверждение о том, что какая-то
теория является "структурной", как это любят делать неореалисты,
дает нам очень мало, если не уточняется, о каком виде структурализма
идет речь. В данном разделе я интерпретирую различные
формы структурной теории МО в свете двух дискуссий по социальной
теории. Одна из них ведется вокруг того, в какой степени
структуры являются материальными или социальными, другая
касается их отношения к агентам. В каждой дискуссии есть две
базовые позиции, дающие четыре социологических подхода к
проблеме структуры (материалистический, идеалистический, индивидуалистический
и холистский) и "карту" комбинаций по
принципу "2х2" (материалистически-индивидуалистическую, материалистически-холистическую
и т.д.). Эту карту можно приложить
к любой сфере социологических исследований, от семьи до
мировой системы, и как таковая она слабо отражает разницу
между системными теориями МО. Однако важное различие между
ними состоит в том, к какому из четырех рисунков карты
относится их концепция структуры.
68 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
2.1. Четыре социологии
Для понимания смысла дискуссий вокруг структуры международной
системы необходимую различать причинные и составные отношения,
следствия и вопросы. В причинных отношениях априорное условие
Х создает следствие Y. Это означает, что Х предшествует по времени
и, таким образом, существует независимо от Y. При составных
отношениях Х - это то, чем оно является в силу своего отношения
к Y. Х предполагает Y, и здесь нет временного разъединения как
такового; их отношение скорее необходимо, чем условно. Причинные
и составные следствия различны, но не являются взаимоисключающими.
Вода появляется в результате соединения существующих
независимо друг от друга атомов водорода и кислорода; в основе ее
лежит молекулярная структура, известная как Н^О. Н-)0 не является
"причиной" воды, но это не означает, что у структуры нет следствий.
Подобным образом рабовладельцы и рабы появляются в результате
условных взаимодействий людей; в их основе лежит институт,
известный как рабство. Рабовладельцы не могут быть "причиной"
рабов, так как без рабов они не могут быть господами. Но это не
означает, что институт рабства не имеет последствий. Различия между
причинными и составными следствиями для науки не новы (еще
Гегель называл их соответственно "экстернальными" и "интернальными"
отношениями), однако сегодня ему уделяют недостаточно
внимания, что, как я считаю, привело к значительной путанице в
сфере исследования МО, касающегося идей и структуры. Реконструкция
этого различия не прекратит дискуссий, но может помочь ясно
определить, о чем идет речь.
Дискуссия по поводу того, что в социальной жизни важнее -
материальные силы или идеи, - имеет длительную историю и
привычна для исследователей МО. Для того чтобы продолжить в
том же русле, давайте поставим вопрос следующим образом:
"Какое значение имеют идеи в социальной жизни?" Или: "В
какой мере структуры создаются идеями^" (Я определяю идеи
как "знания", но в данном случае на это можно не обращать
внимания.) Здесь существует широкий спектр мнений и позиций,
но на практике социологи объединяются вокруг двух видений
- материалистического и идеалистического. Оба подхода
признают роль идей, но расходятся в том, насколько важными
являются их последствия. Материалисты считают, что для общества
наиболее значимы природа и организация материальных сил.
В своих рассуждениях они ссылаются по крайней мере на пять
материальных факторов: 1) природа человека; 2) природные ресурсы;
3) физическая окружающая среда; 4) производительные
силы; 5) деструктивные силы. Материальные факторы могут играть
разную роль: способствовать манипуляции миром, давать
власть одним акторам над другими, располагать людей к агрессивности,
создавать опасности и т.д. Материалисты не отрицают
того, что идеи имеют определенные последствия (возможно, в
качестве "имеющей место переменной"), но утверждают, что их
значение второстепенно. Однако подобное утверждение требует
обоснования, при этом гипотетические следствия материальных
сил должны быть четко отделены от следствий идей, что происходит
не всегда. В современной политической науке, к примеру,
обычным делом стало сопоставлять "власть и интерес" с "идеями
и институтами" в качестве причин социальных явлений и называть
первую "пару" "материальными" силами. Я согласен с тем,
что власть и интерес являются определенным и важным источником
социальных причин, но это касается материалистического
понимания, если их последствия не основываются на идеях и
институтах; если же они основываются на них, то это подтверждает
правоту идеалистического подхода. Материалистическая позиция
состоит в том, что материальные силы определяют социальные
формы. С моей точки зрения, такое понимание объясняет
относительно немного в сфере международной политики.
Идеалисты считают, что самой значительной чертой общества
является природа и структура общественного сознания (то, что я
называю распределением знаний). Иногда эта структура выражается
для акторов в форме норм, правил или институтов, иногда
этого не происходит. Как бы то ни было, ее роль может проявляться
по-разному: формируя идентичности и интересы, помогая
акторам найти общие решения проблем, определяя ожидания
для поведения, создавая угрозы и т.д. Эти возможности не отрицают
важности материальных сил, но утверждение идеалистов
состоит в том, что материальные силы вторичны, что их значение
зависит от их конкретной важности для акторов.
70 ЧАСТЬ 1 1ЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
Материальная полярность международной системы, конечно,
имеет значение, но оно зависит от того, являются ли полюса
врагами или друзьями. Таким образом, в противоположность
материалистической тенденции подходить к идеям в сугубо причинных
рамках идеалисты склонны подчеркивать конструктивные
(содержательные) следствия идей.
Поскольку термин "идеализм" относится и к теории международной
политики, следует отметить, что идеалистическая социальная
теория не влечет за собой идеализма в МО (хотя последний
влечет за собой первую). Действительно, существует так
много потенциально неверных пониманий идеалистической социальной
теории, что может быть полезным вкратце обобщить,
чем она не является.
1) Она не является нормативным взглядом на то, каким
следует быть миру, а представляет собой научный взгляд на то,
каков он есть. Идеалистическая социальная теория стремится
быть такой же реалистичной, как и материализм.
2) Она не предполагает, что человеческая природа изначально
хороша или что социальная жизнь изначально кооперативна.
Наряду с оптимистическими и реалистическими теориями существуют
теории и с изрядной долей пессимизма. Пессимизм или
конфликтность - не монополия материалистов.
3) Она не предполагает, что разделяемые идеи не имеют объективной
реальности. По отношению к индивидуальным акторам
разделяемые мнения выступают как внешние социальные факты,
хотя они не имеют внешнего характера для совокупности акторов.
Социальные структуры не менее реальны, чем материальные.
4) Она не предполагает, что социальное изменение происходит
легко, даже того, что оно возможно при данных исторических
обстоятельствах. Чтобы социальное изменение произошло,
акторы должны преодолеть институционализацию, асимметрию
распределения власти и проблемы коллективного действия, и
поэтому на деле изменение социальных структур происходит
иногда труднее, чем материальных.
5) Наконец, она не отрицает значения власти и интереса, но
утверждает, что их значение и последствия зависят от идей
акторов. Военная мощь США означает для Канады одно, для
коммунистической Кубы - другое. Идеалистическая социальная
теория утверждает: глубокая структура общества создается скорее
идеями, нежели материальными силами. Это идеализм Гегеля и
Мида, а не Поллианни и Питера Пэна. В этом смысле большая
часть современной социальной теории идеалистична.
Широкомасштабные определения материализма и идеализма
выходят за рамки центральной части альтернативных исследовательских
программ или "социологий" последователей Лакатоса и
как таковые непосредственно не относятся к МО. В качестве
исследовательских программ каждое из них вмещает понимание
другой, но только в своих собственных рамках. Некоторые материалисты
допускают, что разделяемые мнения могут влиять на
поведение, а некоторые идеалисты признают, что материальные
силы могут влиять на социальные возможности. Это сдвигает оба
подхода в сторону центризма. По-настоящему центристскую позицию,
однако, трудно доказывать и поддерживать, поскольку
материалисты всегда будут против аргументации, которая не
связывает надстройку с материальным базисом отношениями
детерминизма, а идеалисты всегда будут оспаривать утверждение
о наличии такой связи. Это отражает конкурирующие направленности
двух социологий: "начинать с материальных факторов и,
насколько возможно, учитывать роль идей в этой связи" и наоборот.
В результате создается тенденция к биомодельному распределению
независимых теорий в русле научного прогресса без действительно
центристских позиций.
Вторая дискуссия касается отношений между агентами и
структурами. Проблема "агент - структура" стала отдельным
направлением в социологии и особенно в МО. [Не путать с
проблемой "уровней анализа" (Singer, 1961)]. Так как дискуссия
ведется главным образом по поводу онтологического статуса
структуры и его последствий, то проблема может быть сформулирована
в виде вопроса: "Какое значение имеет структура в
социальной жизни?" И индивидуализм, и холизм признают за
структурой объяснительную .роль, но расходятся в оценке того,
насколько глубоки ее следствия, в какой мере структуры "организуют"
агентов. Для понимания этой концепции необходимо
учитывать (1) различие между причинными и составными воздействиями
и (2) разницу между последствиями структур в
отношении качеств агентов, особенно их идентичностей и инте72
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИ]-)
ресов, а также влиянием на их поведение'. То, что структура
"организует" акторов, означает, что она имеет качественные последствия,
а то, что "сдерживает", означает, что она имеет поведенческие
последствия. Поскольку в первом случае она нередко
имеет и поведенческие последствия, а во втором - не имеет
качественных, то можно обоснованно заключить, что качественные
последствия являются более глубокими. Как и качественные,
так и поведенческие последствия могут быть либо вызваны
структурами, либо сформированы ими. Поскольку составные
последствия подразумевают большую зависимость агентов от
структур, я рассматриваю их как более глубокие.
Индивидуалистический подход гласит, что научные объяснения
следует сводить к качествам или взаимодействиям независимо
существующих индивидуумов. На мой взгляд, данный подход
более конкурентоспособен, чем это обычно признается его критиками
(или даже сторонниками). Он может соперничать со
структурами, имеющими либо причинные, либо составные последствия
на поведение агентов. В принципе он может соперничать
и со структурами, оказывающими причинные воздействия
на качества агентов, к примеру, через процесс социализации. Я
говорю "в принципе", потому что на практике большинство
индивидуалистов подходят к идентичностям и интересам как к
экзогенно заданным и обращаются лишь к поведенческим эффектам,
что вызывает критику со стороны холистов. Это особенно
верно для формы индивидуализма, доминирующей в современных
исследованиях МО, которую называют рационализмом
(теория рационального выбора и игр) и которая изучает
логику выбора в условиях принуждения. Одно из важных положений
этого подхода, выдвинутых Джорджем Стиглером и
Гарри Бекером [Stigler, Becker, 1977], гласит, что результат
следует объяснять ссылками на изменяющиеся "цены" в окружающей
среде, а не изменяющимися "вкусами" (идентичностя^
Составной частью этого более широкого вопроса является важное разграничение
"предпочтений исходов" и "стратегий", проведенное Робертом Пауэлом (Powell, 1994).
- Это может проистекать ид того, что, хотя "значение" индивидуализма совместилось
со структурным определением интересов, его сопутствующее "значение" заключается в том,
что данные индивиды являются отправной точкой теории. По попросам основных и
сопутствующих аспектов теорий см. Krasner, 1991.
ми и интересами). Тем не менее индивидуализм в принципе
может соперничать с причинной теорией, объясняющей механизм
конструирования качеств агентов структурами, понимаемыми
как системы взаимодействий. Указанный подход исключает
возможность того, что структуры оказывают составные последствия
на агентов, ибо в таком случае структуры несводимы к
качествам или взаимодействиям онтологически первоначальных
индивидов.
Эта возможность, касающаяся составных последствий, является
чисто холистской гипотезой, хотя в отличие от индивидуалистов
холисты очень активно теоретизировали и по поводу составной
причинности агентов^. Согласно холизму последствия социальных
структур нельзя сводить к независимо существующим
агентам и их взаимодействиям, эти последствия включают в себя
составление агентов в обоих - причинных и составных - значениях.
Люди не могут быть профессорами без студентов, как и не
могут они стать профессорами вне структур, через которые происходит
их социализация. Это подразумевает концепцию социальной
жизни по схеме "верх-низ", что противоречит подходу
индивидуалистов "низ-верх"". В то время как последний движется
вверх от онтологически первоначальных агентов, первая работает
в нисходящем режиме от несводимых социальных структур.
Как уже говорилось, международная система является трудным
орешком для холистского подхода, так как ее низкая плотность
означает, что идентичность и интересы государств сравнительно
больше зависят от внутренних, чем от системных структур.
Оспаривание позиций холистов становится даже более острым,
если допускать, что индивидуализм, по крайней мере в
принципе, может соперничать с причинным подходом построения
государств системными структурами. Однако, по-видимому,
под влиянием рационализма на практике индивидуалисты а
МО не учли этой возможности и даже в принципе не признают
каких-либо влияний, которые структуры могут иметь на государ"
То, о чем говорится далее, может быть также охарактеризовано как "структурали:^"
в континентальном смысле, но с учетом того, что все стогны заявляют о том, что концепция
структуры своим рождением обязана им, то во избежание путаницы здесь следует
употреблять термин "холизм". Стороны же пусть спорят о природе структурализма.
74 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ства. Я считаю, что структура международной системы оказывает
влияние на идентичности государств через оба вида последствий.
Они могут быть меньшими, чем последствия внутренних
структур, и, конечно, полная теория идентичности государства
будет включать в себя существенный внутренний компонент.
Однако здесь я не предлагаю какой-либо теории, а лишь фокусирую
внимание на следствиях международной структуры, которые
сравнительно автономны и дублируемы.
Дискуссия между холистами и индивидуалистами может отчасти
прояснить путаницу в МО относительно характера теории
Уолца, которую одни трактуют как "структуралистскую"
[Walker, 1987; Hollis, Smith, 1990; Buzan, Jones, Little, 1993],
другие - как "индивидуалистскую" [Asliley, 1984; Wendt, 1987;
Dessler, 1989]. Я подозреваю, что разные исследователи фокусируют
внимание на разных смыслах, в которых его теория является
структурной. С одной стороны, УОЛЦ утверждает [Waltz,
1979], что международная система "формирует и подталкивает
государства, пока они не станут подобны "единицам". При аргументации
ссылаются не просто на поведение, но и на качества
государств, которые рассматриваются как эффект международной
структуры, что идет дальше характерного для индивидуалистов
пренебрежения к общей идентичности. С другой стороны,
эффекты структуры, на которые указывает УОЛЦ, скорее причинные,
нежели составные, что дает основание интерпретировать
его подход как индивидуалистский. Утверждая, что структура
системы подобно единицам имеет тенденцию к продуцированию,
УОЛЦ трактует идентичность и интересы государств в рационалистическом
духе. Это еще одно подтверждение в пользу
видения его теории как рационалистической. В результате структурализм
Уолца имеет смешанный характер, хотя и с некоторой
склонностью к индивидуализму, поскольку УОЛЦ утверждает, что
международная система сравнительно незначительно "конструирует"
государства, хотя и определяет их поведение.
Так же как материализм и идеализм, индивидуализм и холизм
создают исследовательские программы, в которых определенные
утверждения считаются аксиоматичными, и исследование
направлено на то, чтобы примирить с ними реальность. Это
создает ту же ограниченную гибкость с бимодальными тенден-
циями, о которой мы говорили выше. Некоторые индивидуалисты
проявляют интерес к "формации эндогенной преференции",
некоторые холисты признают, что агенты имеют свою внутренне
присущую им атрибутику. В конце концов, несмотря на стремление
к центру спектра, оба подхода привязаны к фундаментальным
утверждениям, которые сдерживают их усилия. Индивидуалистические
теории, главным содержанием которых является
"конструирование" [государств], обычно сосредоточивают внимание
на факторах, касающихся акторов. А холистские теории,
которые исходят из качественных признаков, обычно стремятся
насколько возможно минимизировать эти факторы. Иными словами,
здесь тоже происходит разделение независимых теорий на
два основных полюса.
Если "разместить" дискуссию между материализмом и идеализмом
на оси X, а дискуссию между индивидуализмом и холизмом
- на оси Y,TO получится следующая картина:
Рис. 1
(Правая точка на X - идеализм (ее называют и "верхней");
"нижняя" - материализм;
верхняя на Y - холизм, нижняя - индивидуализм.
X и Y на некотором расстоянии от центра в положительном направлении
"прерываются" надписями:
Y - Различия, причиной которых являются структуры;
X - Различия, причиной которых являются идеи.)
Поскольку одной из наших задач является прояснение концепции
"социального конструирования", постольку на оси X отражается
первое утверждение, на оси Y - второе.
2.2. Три интерпретации
Существуют три различных способа интерпретации этой карты:
методологический, онтологический и эмпирический. Поскольку
способы интерпретации так или иначе определяют нашу точку
зрения относительно различий между системными теориями МО,
они заслуживают хотя бы краткого рассмотрения. Каждый из
способов интерпретации обладает своими достоинствами, но моя
цель - объяснить, как я пойду дальше, не решать, какой из них
лучше. Для иллюстрации я сосредоточусь на дискуссии вдоль оси
Y - между теми, кто рассматривает идентичности и интересы как
заданные (реалисты), и теми, кто так не считает (конструктивисты).
Подобную картину можно построить и вдоль оси X.
Методологическое различие. На одном уровне различие между
национализмом и конструктивизмом заключается лишь в том, что
они задают разные вопросы. Все теории должны принимать
что-либо как заданное и таким образом брать в " кавычки" вопросы
[Гидденс, 1979, с. 80-81], которые могут быть поставлены как
проблемные другими теориями. Различные вопросы создают необходимость
вовлечения самостоятельного конфликта. Рационалистов
интересует, как побудительные мотивы в среде влияют на
ценность поведения. Для ответа на этот вопрос они рассматривают
идентичности и интересы как заданные, но такое рассмотрение в
точности согласуется с рассмотрением конструктивистами вопроса
о том, откуда исходят эти идентичности и интересы - и наоборот.
Другими словами, в интерпретации рационалистов идентичности
и интересы видятся как эндогенные или экзогенные по отношению
к структуре только теоретически, а не в реальности. Ни один из
подходов не является изначально "лучше" другого, просто они
разные. Это важно учитывать в полемике вокруг теории рационального
выбора. По одному из своих содержаний эта теория
является лишь методологией ответа на определенного вида вопрос,
и отвергать ее так же бессмысленно, как отвергать математику,
скажем, за то, что ею пользовались "буржуазные" экономисты.
Хотя вопросы и методы не детерминируют самостоятельную
теорию, это все же не означает, что они не играют никакой роли.
Существует по крайней мере три пути их возможного влияния наВо-первых, то, что мы принимаем идентичности и интересы
как заданные, может повлиять на ход дискуссии вдоль оси Х
относительно важности идей и материальных сил. Например,
неореалисты утверждают, что идентичности государств и их интересы
проистекают из материальной структуры анархии. Если
начинать с этого утверждения, то идеи априорно сводятся к
отношению между материальными силами и результатами. Идеи
могут все же играть роль в социальной жизни, к примеру,
детерминируя выбор среди равнозначных вариантов. Но согласие
с неореалистическим анализом идентичности и интереса как
заданных неизбежно влечет за собой признание того, что фундаментальная
структура международной политики имеет скорее
материальный, нежели социальный характер. Именно это неолиберальная
теория сделала в 1980 г., определив теоретическую
проблему как демонстрирующую, что международные институты
(разделяемые идеями) увеличивали расхождения, позже объясненные
лишь материальной властью и интересом, как будто
институты не составляют власть и интерес. Это повторяется и в
недавних исследованиях неолибералов об "идеях", согласно которым
"действия... можно понимать на базе эгоистичных интересов
в контексте реалий власти" [Goldstein and Keohane, 1993,
p. 37] - как будто идеи не составляют власть и интерес. Такая
позиция сводит роль неолиберализма к второстепенной роли
разрешения остаточных разногласий, не объясняемых первичной
теорией. Чтобы по-настоящему оспаривать постулаты неореализма,
необходимо показать, как интерсубъективные условия создают
материальную власть и интересы, а не подходить к последним как
к отправной точке, не имеющей идеи.
Вторая опасность заключается в молчаливом превращении методологического
принципа в онтологический [Ruggie, 1983а,
р. 285]. Рационалистическая методология не предназначена для
объяснения идентичностей и интересов. Она не исключает какого-либо
объяснения, но не дает и своего. Однако неолибералы все
78 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
больше склоняются к необходимости теории государственных
интересов. Каким, образом следует искать ее? Международная
система может дать один ответ на этот вопрос, внутренняя
политика - другой. Неолибералы в подавляющем большинстве
склонны ко второму варианту. Это может объясняться тем, что
государственные интересы действительно формируются внутренней
политикой [Moravcsik, 1993]. Кроме того, неолибералы настолько
интернационализировали взгляд рационалистов на системную
теорию, что автоматически стали интерпретировать их таким
образом, будто причины, лежащие в основе государственных
интересов, должны быть "экзогенными" по отношению к системе
(они утвердились в этом после неудачной попытки рассмотрения
системной причины в качестве альтернативной гипотезы идее
внутренней политики). Иными словами, интерпретируя взгляды
рационалистов, неолибералы молчаливо трансформируют теоретическую
экзогенность в положение о реальной экзогенности. Последняя
может быть эмпирически правильной, но к ней следует
приходить лишь после сравнения объяснительной силы внутренних
и системных детерминант.
Эти проблемы свидетельствуют о трудностях методологического
обоснования "социальной науки, движимой мотором" [Shapiro,
Wendt, 1992] , но не подрывают мнения о том, что рационализм
и конструктивизм взаимно дополняют друг друга. Следующая
вызывающая озабоченность проблема, которую не так просто
выделить, состоит в том, что два подхода делают противоречащими
друг Другу допущения по поводу того, "что происходит" при
взаимодействии акторов. Рассматривая идентичности и интересы
как заданные, рационалисты допускают, что они не затрагиваются
при взаимодействиях, а также не восстанавливаются и не трансформируются.
То, как государства обращаются друг с другом, не
имеет значения для того, как они определяют свои идентичности
и интересы. Конструктивисты допускают прямо противоположное.
Разница имеет значение для постигаемой природы международной
политики и возможностей структурных перемен. К примеру,
я ставлю вопрос о том, как государства могли бы трансформировать
свои отношения безопасности от баланса сил к системе
коллективной безопасности. Одна из возможностей состоит в том,
чтобы они научились сотрудничать при сохранении своих эгоис-
тичных идентичностей [Axelrod, 1984] . Здесь трудно быть оптимистичным
(имеющиеся проблемы коллективных действий находятся
в конфронтации с эгоистическими настроениями), но возможно.
Однако если бы государства смогли бы построить коллективные
идентичности через взаимодействие, то структурные изменения
прошли бы легче. Все зависит от того, что происходит при
взаимодействии государств, но по поводу взаимодействия государств
методы рационалистов и конструктивистов расходятся.
В общем, разумные методологические различия могут генерировать
различные самостоятельные выводы. Зависимость теории от
метода является обычной опасностью во всех видах научного
исследования, но она становится особенно проблематичной, если
один из методов начинает доминировать в своей области. В какой-то
степени это произошло с рационализмом в основной системной
теории МО. В таком контексте определенные вопросы остаются
незаданными, а определенные возможности - нерассмотренными.
Онтологическое различив. Возможно, самой обычной интерпретацией
дискуссии между рационалистами и конструктивистами
является ее определение как идущей по поводу онтологии и, в
частности, по вопросу о том, сводимы ли структуры к качествам
и/или взаимодействиям предшествующих агентов. Первыми этот
взгляд в МО выразили Эшли (1983; 1984) и Кратокуил и Рагги
(1986). Эшли первым поставил проблему микроэкономической
аналогии Уолца, которая, по его утверждению, основывалась на
индивидуалистской онтологии. Кратокуил и Рагги утверждали, что
в господствующей теории существовало противоречие между интерсубъективистской
эпистемологией концепции режима и индивидуалистской
онтологией рационалистического базиса теории.
Инициаторы последовавшего обсуждения проблемы агент -
структура в МО, включая и меня, следовали за этими рассуждениями
и концентрировались на онтологии [Wendt, 1987; Dessler,
1989; Carisnaes, 1992].
Я продолжаю считать, что в этой дискуссии (и в дискуссии
между материалистами и идеалистами) есть важные метафизические
аспекты, которые нельзя легко разрешить, апеллируя к "фактам",
поскольку любые факты, которые мы выдвигаем, будут
сведены на нет через онтологические допущения о том, что из себя
представляют агенты и структуры. Эти допущения трудно фальси80
ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
фицировать, потому что они формируют ядро исследовательских
программ и все еще в значительной степени обусловливают наши
самостоятельные теории.
Говоря это, я, помимо прочего, хочу аргументировать озабоченность
онтологии введением эмпирической точности. Из онтологической
интерпретации, согласно которой рационалисты и конструктивисты
стоят перед лицом радикальной несоизмеримости, кто-то
может сделать вывод, что нам остается лишь заплатить и забрать то,
что выбрали. Это недопустимо. Различные онтологические подходы
зачастую оперируют различными эмпирическими данными [Kinicaid,
1993). Эмпирические данные, противоречащие этим онтологическим
подходам, не всегда могут иметь определяющее значение,
поскольку их защитники могут утверждать, что проблема заключается
скорее в рассматриваемой конкретной теории, чем в лежащей
в ее основе онтологии, но все же эмпирические данные могут быть
полезны. Не следует принимать на веру возможность того, что
различные онтологические подходы являются несоизмеримыми, но
это не может служить оправданием для отказа от сравнения [Wight,
1996]. Обсуждение онтологических вариантов необходимо, но в то
же время их надо преобразовывать в положения, которые могли бы
быть выведены эмпирическим путем.
Эмпирическое различие. В дискуссии между рационалистами и
конструктивистами обсуждается по крайней мере два эмпирических
вопроса. Первый: государственные идентичности и интересы
формируются внутренними или системными структурами? Государственные
структуры, в случае если они формируются внутренними
структурами, фактически являются экзогенными по отношению
к международной системе (а не просто "как бы" экзогенными),
и тогда оправдано использование системными теоретиками
МО рационалистского "двухэтапного" подхода [Legro, 1996]:
сначала исследование внутренней политики для объяснения государственных
интересов, а затем рассмотрение международной
политики как сферы стратегического взаимодействия данных агентов.
Таков подход неолибералов. Если же государственные интересы
формируются в системных структурах, то они являются эндогенными
по отношению к международной системе. К анализу
такой ситуации рационалистские теории недостаточно подготовлены,
и потому придется обратиться к конструктивистскому
подходу. Второй вопрос касается того, насколько государственные
идентичности и интересы постоянны. Обычно рационализм исходит
из того, что они постоянны, и если это эмпирически верно, то
понятно, почему рационалисты не обращают внимания на первый
вопрос. Даже если стабильные государственные идентичности и
интересы создаются внутри международной системы, мы мало
теряем, когда рассматриваем их как заданные.
Ответ хотя бы на один из этих вопросов потребовал бы
обширной программы построения теорий и эмпирических исследований,
поэтому я сконцентрируюсь главным образом на прояснении
конструктивистской гипотезы системной теории, а не на
сравнении ее объяснительной силы с объяснительной силой рационализма
и материализма. Проблема заключается в том, что по
крайней мере эти вопросы поддаются самостоятельному исследованию
таким путем, который невозможен в онтологических дискуссиях.
Однако исследователи МО не могут полностью избежать
онтологических вопросов, так как то, что мы наблюдаем в мировой
политике, прочно связано с концепциями, через призму которых
осуществляется наблюдение. Мое отношение к этим дискуссиям,
перефразируя Поппера, заключается в том, что "не так уж плохо
быть предвидящим метафизиком, поскольку нефальсифицируемая
метафизика часто является умозрительным родителем науки, поддающейся
фальсификации" [Hacking, 1983, р. 3] .
3. ХАРАКТЕРИСТИКА МЕЖДУНАРОДНЫХ ТЕОРИЙ
Какую бы интерпретацию мы ни предпочли, рисунок 1 задает
рамки для размышлений о некоторых различиях между структурными
теориями МО. Здесь я кратко опишу ситуации, когда
различные теории могли бы попасть на карту. При этом важно
подчеркнуть: хотя эта карта может быть приложена к любому
уровню анализа, она применима одновременно только к одному
уровню, что влияет на классификацию теорий. Если выбранным
уровнем является международная система, то теория, допускающая,
что государства создаются полностью внутренними структурами,
будет классифицирована как индивидуалистическая. Если мы
уходим с анализа на уровне внутренних причин, та же теория
может выступать как холистская относительно теории государства,
82 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
подчеркивающей роль индивидуумов. Последняя сама может быть
холистской по отношению теории, подчеркивающей химию мозга.
И так далее. Таким образом, появляется карта теории МО с точки
зрения международной системы.
Выше я утверждал, что каждый из четырех социологических
подходов является исследовательской программной, оказывающей
центростремительное воздействие на процесс построения теорий
в части занимаемого ею спектра, подрывая, таким образом, исследовательскую
природу каждого измерения в пользу дихотомной
природы. Это дает основание для деления карты на квадранты.
Внутри квадрантов сохраняется возможность для значительных
вариаций, что могло бы быть отброшено, если бы мы полностью
отказались от последовательно целостного представления, но здесь
я не буду пытаться составить картину таких вариаций.
Теории, расположенные в северо-западной части рисунка, выдвигают
гипотезу о том, что свойства государственных агентов в
значительной степени создаются материальными структурами на
международном уровне. Здесь можно увидеть по крайней мере
три научные школы. 1) Неореализм - в той мере, в какой он
подчеркивает продуцирование подобных единиц, хотя на практике
большинство неореалистов принимают государственные единицы
как заданные. 2) Мир-системная теория [Wallerstein, 1974] -
более явно холистская [Bach, 1982; см. Вендт, 1987 (для обсуждения)]
, хотя, подобно всем формам марксизма, ее материализм
должен приниматься в той мере, в какой она подчеркивает скорее
отношения, чем производительные силы. И наконец, 3) материализм
безопасности - термин Даниэля Дэднея [Deudney, 1993]
для форм реализма, фокусирующихся на том, как деструктивные
силы влияют на идентичности единиц, создающих безопасность.
Все они являются примерами того, что Питер Гуревич [Gourevitch,
1978] назвал "перевернутым вторым образом" или теориями,
описывающими, как материальные структуры в международной
системе влияют на природу государства.
Теории, расположенные в юго-западной части рисунка, придерживаются
материалистического подхода к социальной жизни, но
соглашаются с индивидуалистическим подходом к государственной
идентичности. 1) Согласно Классическому Реализму Ганса Моргентау
[Morgenthau, 1973] , человеческая природа является основ-
ной детерминантой национальных интересов, что является индивидуалистическим
аргументом, поскольку означает, что государственные
интересы создаются не международной системой. Сторонники
классического реализма отличаются друг от друга в той мере,
в какой они являются материалистами, при этом некоторые из
них вслед за Карром [Сап, 1939] признают важную роль "власти
над мнением", но их акцент на человеческой природе и материальных
возможностях ставят их в этот ряд. 2) Неореализм придает
большое значение структуре международной системы, но, поскольку
он опирается на микроэкономические аналоги, он подразумевает,
что эта структура лишь регулирует поведение государства, а
не создает государственные идентичности. 3) Если Неореализм
находится в северном и юго-западном квадрантах, Неолиберализм
- между юго-западным и восточным квадрантами. Неолибералы
разделяют индивидуалистский подход Неореалистов к структурному
теоретизированию, и большинство из них не оспаривают
взглядов Уол1^а, согласно которым власть и интерес являются материальной
базой системы, но в отличие от Неореалистов они отводят
институциональной надстройке сравнительно автономную роль.
Теории в юго-восточной части рисунка предполагают, что
государственные идентичности и интересы в значительной степени
создаются внутренней политикой, но их точка зрения на то, из
чего создается структура международной системы, более социальна,
1) О либерализме таких ученых, как Майкл Доуэл [Doyle,
1983], Эндрю Моравчик [Moravcsil", 1993] и Юрюс Рассет
[Russett, 1993] , свидетельствует их отношение к роли внутренних
факторов в формировании государственных интересов, которые на
системном уровне регулируются порождаемыми этими факторами
ожиданиями. 2) Как уже отмечалось, отнесение Неолиберализма
к этой категории небесспорно в первую очередь потому, что он
подчеркивает скорее роль ожиданий, нежели власти и интересов
(Powell, 1991; Weingast, 1995), хотя, по моему мнению, никто из
неолибералов не является открытым сторонником Идеалистического
видения структуры. 3) Когнитивистские теории принятия
внешнеэкономических решений, во многом близкие по духу и
конструктивистским подходам, подчеркивают перцепции и системы
доверия [Jervis, 1976; Little, Smith (ed.), 1988] . Но поскольку
они действуют на уровне единиц, то в целом не исследовали
84 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
степень, до которой эти идеи формируются системными дискурсами,
и, таким образом, на этой карте попадают в категорию
индивидуалистических.
Спор между Неореализмом и Неолиберализмом, доминировавший
в последние годы в МО, был спором между юго-западными и
юго-восточными секторами (принимая во внимание то, что Неолиберализм
принадлежит к последнему): стороны соглашаются на
индивидуалистическом подходе к структуре системы и фокусируются
на соответственной важности власти и интереса по сравнению с
идеями и институтами. Принципиальный вызов этому пришел от
исследователей северо-восточного рисунка, которые считают, что
международная структура касается фундаментального социально
разделяемого знания и что это влияет не только на поведение, но и
на государственные идентичности и интересы. Любую теорию в этом
рисунке я назову "конструктивистской". 1) Английская школа, которая
ассоциируется с Хедли Буллом (1977), не обращается открыто
к формированию государственных идентичностей, но подходит к
международной системе как к обществу, регулируемому разделяемыми
нормами. Недавно Тимоти Дане [Dunne, 1995] утверждал,
что английская школа является предвестником современной конструктивистской
теории МО [см.: Wendt, Duvall, 1989]. 2) Неограмшистский
марксизм Роберта Кокса [Сох, 1987] и Стивена Гилла
[Gill (ed.), 1993] больше,чемдругиемарксистскиетеории,оза6очен
ролью идеологии, хотя в нем сохраняется интерес к материальному
базису. 3) Школа мирового общества, основанная Джоном Мэйером
[Thomas, et а1., 1987; Finnemore, 1996] , фокусирует свое внимание
на роли глобальной культуры в формировании государственных
идентичностей. 4) Постмодернизм, представители которого Ричард
Эшли [Ashley, 1987] и Р.В.Дж. Уолкер [Walker, 1993] первыми
ввели в МО конструктивную социальную теорию и продолжают
оставаться авторами наиболее продуманной критики материализма
и рационализма. 5) И наконец, феминистская теория, которая
недавно проторила дорожку в МО [Peterson, 1992; Ticicner, 1993] ,
утверждающая, что государственные идентичности создаются гендерными
структурами как на национальном, так и на глобальном
уровнях.
Таким образом, суммировав все это, мы увидим такую карту
теорий МО:
(Матрица 2*2, строки: холизм, индивидуализм;
столбцы: материализм, идеализм.
Каждый элемент объединяет несколько надписей, которые пишу в скобках.)
1.1:
(Материализм безопасности;
Неореализм;
Мир-системные теории),
1.2:
(Английская школа;
Неограмшизм;
Мировое общество;
Постмодернистские теории;
Феминистские теории),
2.1:
(Классический реализм;
Неореализм?
Неолиберализм?),
2.2:
(Либерализм;
Неолиберализм?
Когнитивизм).
РИС. 2
3.1. По поводу "идеализма^
Мой собственный подход к мировой политике в различной степени
обязан своим существованием действующим конструктивистским
исследованиям МО и особенно исследованиям Рагги [Ruggie,
1983], Кратокуила [Ki-atochwil, 1989] и Эшли [Ashley, 1984;
1989], но в то же время он довольно значительно отличается от
них. Это создает проблему номенклатуры, так как термин, которым
я пользовался раньше для описания моей работы - "конструктивистский"
, - сейчас я хотел бы оставить для использовния
в социальной, а не в международной теории. Такой выбор не
идеален. Некоторые могут отождествлять мой государственный
центризм, системную ориентацию и признание значения власти и
интереса с Реализмом, но это означало бы отождествление Реализма
с проектом "третьего образа". Важно отделять описания мира
от объяснений; в принципе, помимо реализма, существует много
теорий, которые могли бы объяснить реальность, описываемую
системной теорией государств. Выделение процесса и последствий
вариации в государственных интересах дает новую возможность
либерализму [см.: Моравчик, 1993], но мое видение государства
больше марксистское (и реалистическое), чем либеральное, а
' В идеальном мире неловкое посредничество (такое, как эта часть) не будет
необходимым, но реальность такова, что на сегодняшний день в МО преобладают ярлыки,
которые много значат в международной политике. Ярлык, который наилучшим образом
отражает мой подход, - это реализм, а он для .многих имеет нарицательное значение.
Поэтому необходимую короткое отступление.
86 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
либералы не являются холистами в вопросе структуры системы.
Мое утверждение, что капитализм трансформирует западное государство
и государственную систему, имеет сильную марксистскую
окраску, но истинные марксисты скорее всего посчитают его
недостаточно учитывающим роль материальных сил и классов.
Подбор новой вывески может умножить мои долги прошлому, но
если я не сделаю этого сам, то за меня это сделают другие.
Поэтому я назову мою теорию "идеалистической". Я это делаю
с некоторой неохотой, поскольку такое название чревато риском
путаницы с идеализмом в социальной теории, который предполагает,
но сам не влечет за собой Идеализма в МО, однако выход
можно найти через написание одного из них с заглавной буквы.
Реальная проблема этого выбора, однако, имеет риторический (и
таким образом, политический) характер: начиная с уничтожающей
критики Карра (1939), термин "Идеалистический" функционировал
в данной дисциплине как эпитет, дополнительно означавший
умиротворенность, утопизм и наивность, короче - недостаток
"реализма". Этот взгляд настолько глубоко проник в научную
среду, что современные исследователи МО как основного
течения и критики, разделяющие многие воззрения предвоенных
Идеалистов, все еще избегают этого термина. В последнее время
происходит его возвращение в связи с опубликованием явно
Идеалистических книг Макелроя [McElroy, 1992] , Френсиса Фукуямы
[Fucuyama, 1992] и Дэвида Лумсдэйна [Lumsdaine, 1993],
а в своем президентском обращении к Международной исследовательской
ассоциации Чарльз Кеглей [Kegley, 1993] даже называет
период, начавшийся после окончания холодной войны, "неоидеалистическим
моментом". Однако коннотации продолжают
сохраняться, и даже само слово, кажется, благоприятствует им.
Подобно Марксу Грушо, большинство Идеалистов не захотят стать
членами "клуба".
Тем не менее реабилитация термина имеет три достоинства.
Во-первых, она возрождает старую традицию теории МО, в основе
которой лежит разделяемая сегодня конструктивистами вера в
способность идей изменять природу международной политики, в
то, что "анархия - это то, что делается государствами". Это долгое
время игнорировалось в научной среде, особенно в Северной
Америке, и автор, к великому своему сожалению, принадлежит к
тем, кто мало что об этом читал^. Возможно, повторное обращение
к предвоенному Идеализму не будет означать появления новых
пониманий, но, как кажется, уже наступило время для преодоления
риторических сдержек и нахождения выхода. Во-вторых,
"Идеализм" в отличие от "Неолиберального Институционализма"
ясно дает понять, что мы имеет дело с настоящей альтернативой
реализму. Это помогает нам вспомнить, что реализм и его варианты
не исчерпывают возможностей в системной теории МО и
этим благоприятствуют теоретическим дискуссиям. И наконец,
несмотря на риск конфляции, риторическая привязка к идеализму
в социальной теории и политической философии может оказаться
полезной, поскольку соединяет Идеализм в МО с идеализмом
Канта и Гегеля. В свете негативных ассоциаций, однако, я думаю,
что Идеализму следует иметь три определения: реалистичный,
структурный и критический. Чтобы быть "реалистичным", Идеализм
должен принимать объективную реальность "внешнего"
мира, первоочередной задачей социальных исследователей должно
быть объяснение того, как действует эта реальность, какова она
есть, а не какой она должна быть. Если реальностью международной
политики является конфликт, жестокость и война, то Идеалистам
нужно признать и объяснить это. Идеализму следует быть
таким же научным и "реалистичным", как реализм. Идеализм
должен быть "структурным" - это означает, по Уолцу^, что ему
следует концентрировать внимание на распределении идей в
системе акторов, а не на идеях индивидуумов. Ведущими нитями
должны быть скорее холизм, чем субъективизм, скорее культура,
чем ощущения. Это означает возвращение к "реализму", так как
посредством идей коллектива общество противопоставляется его
членам как объективная реальность и, кроме того, предостерегает
тех, по мнению кого упор на идеи означает, что социальные
изменения легко осуществимы. И наконец, Идеализм должен быть
"критическим". Это означает, что он должен создавать знание,
^ В свое оправдание я могу сказать лишь то, что свои симпатии предвоенному
идеализму я осознал очень поздно.
^ С учетом того, что структурализм был основой "неореализма", мы могли бы
проследить идею Уолца и создать "неоидеализм", но это калюется необоснованным в
условиях отсутствия "классической" традиции идеализма в современной теории МО (не
говоря уже о распространении приставки "нео").
88 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
которое поможет нам освободиться от деструктивных и подавляющих
аспектов международной политики. Тем самым Идеализму
придается нормативный аспект, но здесь он не отличается от
реализма, сторонники которого всегда хотели "сделать мир лучше"
путем воздействия на тех, кто принимает решения. Идеалистическая
теория МО не может дать нам картину хорошей жизни, но,
увеличивая рефлекторные возможности международных систем -
способность этих систем осознавать себя, - она может помочь
создать отсутствовавшие ранее возможности.
Некоторые возразят, что Идеализм, который одновременно
является "реалистичным, структурным и критическим", будет
непоследователен. Не спорю, эти требования не вытекают одно из
другого и даже в чем-то противоречат друг другу.
3.2. Эпистемологая и via media
Рисунок 2 демонстрирует некоторые различия между теориями
МО, касающиеся природы и последствий международной структуры.
Как таковой он, по крайней мере частично, является картой
онтологии того, что существует в международной сфере.
Однако, отвечая на вопрос о том, какая проблема является
наиболее неоднозначной в данной дисциплине, большинство исследователей
МО скорее всего назовут эпистемологию, а не
онтологию. При рассмотрении политики дисциплины (а именно
решения вопросов аренды и владения, публикаций в журналах,
распределения по основным университетам, дискуссий на съездах)
с учетом всех различий между теориями МО (см. рис. 2) становится
ясно, что наиболее очевидные расхождения наблюдаются по
вопросу о том, "как" можно познать структуру, а не по вопросу
о том, "что" она собой представляет. И, несмотря на разнообразие
онтологических взглядов на данную проблему, ученые разделились
на два лагеря: 1) на тех (их большинство), кто считает науку
эпистемологически привилегированным дискурсом, при помощи
которого можно достичь более полного понимания мира, и 2) на
тех (их меньшинство), кто не признает за наукой привилегированного
эпистемологического статуса в познании "внешнего"
мира. Первая группа ученых получила название "позитивистской",
а вторая - "постпозитивистской", однако ни то, ни другое
--
определение не проясняет ситуации^ Поскольку одно из отличий
между этими группами касается отношения к проблеме применимости
естественнонаучных методов в сфере общественного исследования,
то было бы правильнее назвать их соответственно
"натуралистами" и "антинатуралистами" или сторонниками "объяснения"
и "понимания" [Hollis, Smith, 1990] . Как бы то ни было,
на сегодняшний день стороны с трудом находят общий язык друг
с другим, и вряд ли что изменится в будущем.
Хотя рис. 2 и не отражает данного эпистемологического расхождения
с должной яркостью, многие ученые полагают, что, с моей
точки зрения, дискуссии по онтологическим вопросам касаются
именно этого различия в эпистемологических взглядах (возьмем,
например, важный анализ Кратокуила и Рагги, исследовавших предполагаемые
противоречия между онтологией и эпистемологией неолиберальной
теории режимов) [Kratochwill, Ruggie, 1986]. Это
происходит во многом потому, что "позитивизм" проводит различие
между субъектом и объектом. Подобное отличие достаточно просто
доказать, если объекты исследования материальны (камни, деревья,
а возможно, даже танки и авианосцы), если их существование не
зависит от идей. Танки располагают определенной каузальной мощью
вне зависимости от того, знает кто-нибудь об этом или нет, так же
как и дерево в лесу, падая, производит шум, независимо от того,
слышит его кто-то или нет. Все это, похоже, ставит материалистическую
онтологию в ряд с позитивистской эпистемологией, и действительно,
большинство материалистов среди исследователей МО
являются позитивистами. И наоборот, доказать различие между
субъектми и объектами значительно сложнее, если общество представляет
собой движение идей сверху до самого низа, поскольку
субъекты (а ими являются люди) создают, в определенном смысле,
объекты, которые их теории намереваются объяснить. А это, похоже,
ставит идеалистическую онтологию в один ряд с постпозитивистской
эпистемологией. На практике среди исследователей МО многие
^ Первое потому, что позитивизм - это философское течение начала XX п., которое
одобряется немногими современными "позитивистами"; последнее потому, что при д.шном
строгом определении позитивизма постпозитивизм фактически включает всю современную
философию науки, многое п которой является "про" наукой, т.е. ее замещением, включая
и научный реализм.
90 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
-*-
идеалисты придерживаются постпозитивистских взглядов. Иными
словами, с этой точки зрения, представленные на рис. 2 онтологические
дискуссии сводятся к гносеологическому выбору между
двумя подходами к общественному исследованию.
Более того, исходя из идеалистических онтологических убеждений,
мне следовало бы твердо защищать постпозитивистскую
сторону, ведя разговор о рассуждениях и интерпретации, а не о
проверке гипотез и объективной реальности. Однако на деле, когда
речь идет о гносеологии общественного исследования, я искренне
верю в науку, причем именно в плюралистическую науку, в
которой важная роль принадлежит " пониманию". В определенном
смысле это втягивает меня в третью дискуссию. Причина тому -
вовсе не желание найти эклектическую гносеологию^ а мое
несогласие с тем, что идеалистическая онтология подразумевает
постпозитивистскую гносеологию (при всем уважении к Кротокуилу
и Рагги я не вижу противоречия в неолиберальной теории
режимов). На мой взгляд, мы должны не упрощать онтологические
различия до уровня эпистемологических, а рассматривать последние
в качестве третьей, независимой оси дискуссии.
Таким образом, я надеюсь найти, по существу, via media^ при
помощи третьей дискуссии, путем примирения онтологических и
гносеологических взглядов, кажущихся несовместимыми. Такая
попытка может накалить дискуссию. Кто-то скажет, что она
(попытка) обречена на провал и что никакой via media не
существует. Может, они и правы, но я, тем не менее, настаиваю
на двух доводах: 1 ) важно понять, что действительно существует,
а не как мы об этом узнали; 2) наука должна отвечать на вопросы,
а не заниматься поиском методов (в подобном случае важное
место в исследовании МО отводится толковательным методам).
Если говорить более прямо, то постпозитивистам я говорю о
необходимости переоценки роли эпистемологии, а позитивистов
прошу стать менее предубежденными. Никто не может заставить
одних вести диалог с другими, но если удастся найти via media, то
позитивисты и постпозитивисты увидят, что им есть о чем говорить
друг с другом.
^ По проблеме эклектизма см.: Sandei'son, 1987.
^ Это определение было мне преложено Стивом Смитом.
Нормы, культура и мировая политика с позиций
социологического институционализма
Марта Финнемор^
Исследователи международных отношений со все возрастающим интересом
относятся к нормам поведения, межсубъектным пониманиям, культуре, личности
и другим социальным чертам политической жизни. Однако наши исследования
проводились в большей степени за рамками какого-либо предмета. Мы стремились
показать, что эти черты имеют такое же значение для изучения и исследования
социальных явлений, как набеги на отсутствующую на карте территорию.
Несмотря на то, что исследователям в сфере международного права, истории,
антропологии и социологии было всегда известно, что социальные реалии оказывают
влияние на поведение, каждая сфера разными способами включала эти
социальные конструкции в исследовательские программы.
Представители социологии организации выдвинули особенно сильную аргументацию
по поводу роли норм и культуры в международной жизни, представляющую
собой откровенный вызов теориям реализма и либерализма в политической
науке. Согласно их аргументам убедительной силой обладает распространяющаяся
и углубляющаяся западная мирокультура, которая делает
ударение на веберовской рациональности, как на способе достижения справедливости,
понимаемой как равенство, и на прогрессе, определяемом как накопление
материальных ценностей. Эти правила мирокультуры, составляющей которых
являются акторы в том числе государства, организации и индивиды,
определяют для них легитимные и желаемые цели достижения. Нормы мирокультуры
вырабатывают также организационные и поведенческие сходства по
всему миру, объяснить которые традиционными парадигмами политической
науки весьма непросто.
Поскольку эти правила и нормы культуры определены как "институты",
данный подход был назван теми, кто над ним работает, институционалистским.
Целью данной главы является обзор социологического институционализма и
определение его значения для изучения мировой политики.
^Перевод с английского М. Навретдинова, Д. Балакина, Э. Кутрашова.
Сначала следует отметить, что социологи вкладывают в термин "институт"
иной по сравнению с представителями исследовательской школы рационального
выбора или историческими институционалистами смысл, делая ударение на
социальных и познавательных, а не на структурных и принудительных аспектах
"институтов". Отсюда следует, что, хотя все эти подходы называются институционалистскими,
они имеют между собой мало общего. Фактически представители
исследовательской школы рационального выбора, работающие над позитивными
теориями "институтов" или новой институциональной политэкономии,
в социологическом смысле не являются институционалистами вообще (и
наоборот)'.
Социологический институционализм должен интересовать исследователей
МО в политическом смысле по нескольким причинам. Во-первых, социологический
институционализм прямо подвергает сомнению господствующие парадигмы
политической науки. Он предлагает теоретическую структуру системного
уровня, с помощью которой необходимо анализировать международную политику,
а также создает годные для проверки гипотезы о международном поведении,
которые конкурируют с подобными положениями и гипотезами теорий
рационализма и либерализма. Гипотезы социологического институционализма
предусматривают сходства в поведении вследствие общей микрокультуры, в то
время как реализм и либерализм предусматривают различие в поведении по
причине различного положения акторов с разными интересами. Тот факт, что
институционалисты исследуют свои гипотезы с помощью фактологических количественных
методов, обычно не ассоциирующихся с работой над нормами и
культурой в МО, не очень любимых скептиками в дискуссиях о культуре, усиливает
вывод институционалистов. Объяснительные утверждения, высказанные
реалистами и либералами, должны адресоваться к институционалистским альтернативам,
если они будут убедительны.
Во-вторых, аргументы институционалистов обращаются непосредственно к
ряду теоретических подходов, разработанных за рамками дискуссии между
неореалистами и неолибералами, которая доминировала в исследовательской
работе США по МО. Беспокойство институционалистов по поводу распространения
западной культуры разделяется исследователями английской
школы, которые изучают экспансию Запада и природу того, что они определили,
как международное общество [Bull, 1977; Bull, Watson, 1984; Cong,
1984; Buzan, 1993]. Кроме того, аргументы институционалистов подвигают
исследователей английской школы на изучение феноменов глобализации явлений
и растущей силы индивидов методами, которые вызывают ассоциации с
работами Джеймса Розенау, Майкла Зурна, Эрнста Отто Чемпиля и Филиппа
Серии [Rosenau, 1990; Zuru, 1995; Rosenau, Czempiel, 1992; Cerny, 1995].
Так же как и сторонники английской школы, исследователи глобализации
могут оспаривать тот подход, который институционалисты используют при
анализе этих явлений. Исследователи английской школы, возможно, будут
* Джепперсоп вызывает отличную дискуссию социологического понимания институтов
и институционализма (Jeppersoii, 1991). Для сравнения р.тзличных пониманий институционштмлш.:
DiMaggio, Powell, 1991; Hall, Taylor, 1994.
стеснены стремительной мощью и детерминизмом доводов социологов. А заинтересованные
в процессе глобализации и индивидуализации институционалисты
будут в затруднении от того, что этот процесс происходит скорее одновременно,
чем за счет возрастающего влияния государств. Но в обоих случаях
эти различия могут и должны быть установлены эмпирическим путем через
согласованные исследования.
В-третьих, хотя социологический институционализм разделяет некоторые
черты конструктивистских доводов в политической науке, он предоставляет
более богатую и детализированную теоретическую структуру, чем сам конструктивизм.
Социологи точно устанавливают самостоятельное содержание социальной
структуры. Они не просто утверждают, что социальная структура
имеет значение, они разъясняют нам, что представляет из себя социальная
структура. Институционалистское точное определение микрокультуры (социальной
структуры) породило гипотезы, которые могут быть проверены эмпирическим
путем. Более того, в действительности они уже проверены в широкой
и развивающейся исследовательской программе институционалистов.
Далее, институционалистское определение социальной структуры является
глобальным и всеохватывающим. Она пронизывает все аспекты политической и
общественной жизни во всех государствах. Политологическое исследование
норм и культуры имело тенденцию структурироваться вокруг специфических
проблем передачи и, следовательно, утверждает, что определенные нормы
имеют значение п определенных областях исследования. Конструктивисты не
дали комплексного объяснения факту объединения некоторых норм в тех или
иных сферах. Этот недостаток может являться наследием теории режимов,
которая дала концептуальные основы значительно более ранним исследованиям
норм, поскольку режимы были проблемой, специфической по определению
[Ki'asner, 1983, р. 1]. Без такого объяснения содержания системной социальной
структуры конструктивизм не может обеспечить альтернативу системным
теориям.
Социологи утверждают, что дали его. Как я покажу ниже, у конструктивистов
в политической науке есть причины беспокоиться, но не потому, что они
оказались обойденными, а потому, что социологическая специфика и исследовательская
программа маргинализировали политику.
В-четвертых, социологический институционализм скорее объединяет и эндогенезирует
исторические перемены, нежели абстрагируется от них. Большинство
представителей реалистической и либеральной школ исследования МО
концентрируются на развитии обобщенных принципов взаимодействия, которые
используются вне зависимости от времени и места. Они делают основной
акцент на способах, в которых, например, политика фукидида схожа с политикой
Меттерниха, а та в свою очередь схожа с политикой Г. Киссинджера.
Акцент делается на том, что и по прошествии определенного времени, остается
неизменным, а не на том, что меняется. Исторические изменения не являются
частью этого анализа, они создают в нем аномалии. Институционалисты
заинтересованы в развитии обобщений, касающихся исторических изменений.
Они выделяют способы, в которых цели и поведение государств и даже сама
их истинная природа изначально формируются господствующими политическими
идеями и социальными нормами данного времени в историческом про94
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
цессе. Далее, они выдвигают довод, хотя и достаточно поверхностный, относительно
динамики этих изменений.
В итоге доводы институционалистов в отношении мировой культуры непосредственно
касаются недавних споров о политике. Исследования институционалистов
выделяют как основную динамику будущей мировой политики не
грядущий "конфликт цивилизаций", а мощные признаки глобальной культурной
однородности [см.: Hulitington, 1993; Ajami, 1993; Bartley, 1993; Kli-kpatrick,
Week, Piel, 1993; Mahbubani, 1993]. Исследователи могут спорить о
способах взаимодействия цивилизации и культуры, что они и делают, но у
институционалистов есть доводы и основания, чтобы внести свою лепту в этот
спор. Однако их доводы в отношении того, что означает культурная однородность
для мирового порядка и стабильности, сформулированы расплывчато. К
этой проблеме я вернусь позже.
В первом разделе этой главы дается краткий обзор доводов институционалистов
и их исследовательских программ. Для уточнения сущности и уместности
этих доводов я сопоставляю их с положениями других, более известных
американских политологов. Хотя социологический институционализм имеет
структурные сходства с подходом Иммануила Валлерстайна, с английской школой,
он фундаментально отличается от первого и второго, как и от других
доводов, с которыми столкнулись политологи [Wallerstein, 1974а; 1974Ь,
1980].
Во втором разделе главы анализируется уместность социологического подхода
в исследованиях политической науки. Социологический институционализм
позволяет нам задаться вопросами относительно особенностей международной
политики, которые акцентируются и другими парадигмами. Однако некоторые
ответы, данные социологическим институционализмом, возможно, не удовлетворят
политологов. В заключение даются некоторые рекомендации относительно
способов, с помощью которых политические исследователи могут задействовать
или оспорить социологический подход, что может принести пользу и
политологии, и социологии.
1. ОБЗОР СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМА
1.1. Культура и организации
Появление доводов институционалистов относится к середине
70-х гг., когда группа Стэнфордского университета, заинтересованная
в межнациональном анализе политических и экономических
изменений, начала исследовать взаимосвязь между официальными
и организационными структурами и культурой^ Господствующие
теории о бюрократических аппаратах и организациях утверждали,
^ Для плодотворного обсуждения творческих истоков анализирования институционалистов
см.: DiMaggio, Powell, 1991.
что на само деле культура имеет мало влияния на эти организации.
Фактически официальные бюрократические организации содержали
в себе антитезис культуры - они были техническими, целесообразными
и, следовательно, культурно-нейтральными. Они находились
над культурой.
Стэнфордская группа подвергла сомнению этот тезис. Господствующие
теории объясняли возрастание, формирование и распространение
официальных бюрократических организаций с помощью
функциональных терминов. Согласно Максу Беберу и в
соответствии с общепринятым здравым смыслом, целесообразные
бюрократические структуры были наиболее эффективными, я
эффективность координации сложных отношений является составной
частью современной технической работы. Расширение рынков
и технологические изменения ставят все более сложные задачи
перед управлением. Для координации этих действий бюрократические
организационные формы должны распространяться на все
новые и новые сферы деятельности общества. Бюрократическая
организация виделась как единственный путь разделения труда,
точного определения ответственности и как путь к институционализации
принятия решений и координации рациональными и
эффективными способами.
Проблематичность вышеупомянутого тезиса заключалась в том,
что бюрократические организации распространились даже более
быстро, чем рынки и технологии, которые, как считалось, вызвали
их появление. Межнациональный анализ политических и экономических
изменений, особенно в развивающемся мире, четко
прояснил, что мир был бюрократизирован и организационно
устроен гораздо быстрее, чем он развивался экономически и
технологический В дальнейшем связь между формальной организационной
структурой (план-проект того, как предположительно
будет функционировать бюрократический аппарат) и повседневными
действиями организаций часто была достаточно слабой.
Теоретики организаций признавали это раньше, но межгосударственный
анализ (особенно тогда, когда он касался развивающихся
стран) доказал данное положение. Если бюрократии действуют не
^ Исследования Мейера и Хиннала обосновывают этот вывод (Meyer, Hannan, 1979).
96 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
в соответствии со своими рационализированными формальными
структурами, то сама по себе эффективность таких структур не
сможет служить причиной для их быстрого распространения.
Мейер и его коллеги, разработавшие альтернативное объяснение,
основной акцент делали на среде этих организаций. Официальные
бюрократические структуры распространялись не как результат
их функциональных достоинств (то, что они являются
эффективными координаторами сложных отношений, ничего не
доказывает: они могут быть, а могут и не быть таковыми), а
потому, что более широкое окружение поддерживает и узаконивает
рациональную бюрократию как социальное благо. Организации
существуют, распространяются и имеют такую форму не
потому, что они эффективны, а потому, что они легитимизированы
внешним окружением^,
Это исходный пункт для культуры. Сущностью этого внешнего
окружения является культура. Социальные ценности, благодаря
которым поддерживаются и узакониваются эти, а не иные организационные
формы, эти, а не иные культурно-просветительные
мероприятия, являются культурными ценностями. Культура плохо
отражена в социологии, во многом по тем же причинам она плохо
отражена и в политической науке. Частью поставленной институционалистами
для себя задачи является исправление этого понятия
о культуре для макросоциологии [Thomas et а1., 1987, p. 7] . Один
из способов ее решения институционалисты видят в том, чтобы
сделать господствующую западную культуру объектом своего изучения
и таким образом лишить природных свойств черты социальной
жизни, которые являются естественными и неизбежными
для многих из нас, потому что это наша собственная культура. Мы
настолько глубоко интегрированы в нее, что нам трудно посмотреть
на нее "извне".
Согласно предположению большинства представителей социологии
организаций рациональность западного типа - отнюдь не
бесспорная черта бюрократических организаций. Рациональность
- это культурная ценность. Она ассоциируется с современ'
Плодотворная работа Мейера и Ровака (1977) подчеркивает этот аргумент. Более
рпннее использование этого аргумента в контексте межнациональных исследований можно
наМти v Мейера и Ханнана (Meyer, Hannaii, 1979).
ностью, с прогрессом и с другими культурными достижениями
современной социальной жизни. По иронии судьбы, люди создают
рациональные бюрократические организации скорее но другим,
нежели по рациональным причинам. Когда люди сталкиваются с
работой социального характера, которую необходимо выполнить,
то они создают комитет или формируют какой-либо бюрократический
аппарат, потому что это соответствующий социально-принятый
способ решения социальной задачи, "это то, что необходимо
сделать". Мы продолжаем формировать комитеты и бюрократические
аппараты даже тогда, когда мы скептически относимся к
их эффективности; действительно мы даже высмеиваем их как
неэффективные и бесполезные в публичном и политическом дискурсе^.
Существует почти обрядовый подход к бюрократическим
организациям в современной жизни. С точки зрения институционалистов,
бюрократическая рациональность - это "миф", а
согласие с ней - это "церемония"^.
Аналитические исследования институционалистов пошли разными,
с эмпирической точки зрения, путями с того момента, когда
Джон Мейер и Брайон Рован четко выделили основной аргумент
о том, что многие, если не большинство аспектов поведения
организации, объясняются не столько требованиями поставленных
задач или функциональными нуждами, сколько внешней культурной
легитимностью. Довод институционалистов необязательно
является международным по своей сущности, и большая часть
работы и последующие теоретические выкладки были сделаны
исследователями при рассмотрении национального и даже локального
феномена^. Институционалисты составили схему нормативной
и культурной среды, которая формирует поведение организаций:
умственное здоровье в искусстве и культуре, в муниципальных
правительствах, в национальных правительствах и в создании
целых деловых секторов [см.: Меуег, 1994; DiMaggio, 1988;
McNeely, 1993; Tolbert, Zucicer, 1983; Dobbin, 1994; Suchman,
' Для исследования этого парадокса п контексте попыток реформирования прапительственной
бюрократии США за прошедшее столетие см.: March, Olsen, 1989, ch. 5.
" Мейер и Рован (1977) делают акцент на этом в названии своей работы.
^ Среди тех, кто оказал особенное влияние на исследование этого тезиса, - авторы,
работавшие с ДиМаггио и Пауэллом (1991). Среди других значительных работ, см.: Scott,
1981, Meyer, Scott, 1983, Scott et al" 1994.
98 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
1994]. Однако Мейер и его коллеги продолжали интересоваться
межнациональными и глобальными явлениями. Фактически, логика
доводов о том, что культурное окружение оказывает влияние
на организации на всех уровнях, предполагает, что среда местного
характера всегда находится внутри большего национального или
транснационального окружения. Таким образом, если бы для
исследователей институционализма, изучающих поведение местных
организаций, было необходимо найти точное определение,
истоки или динамику этой местной среды, то в конечном итоге
они пришли к рассмотрению глобальных явлений типа тех, которые
изучают Мейер и его коллеги. В этом субстантивном смысле
доводы институционалистов глобального характера создают фон
для других доводов и логически классифицируют их. Именно этот
довод международного уровня представляет собой наиболее открытый
вызов исследователям МО в политической науке, и их
основное внимание концентрируется на этом доводе.
1.2. Содержание и значение мировой культурной среды
Мировая культура, которая, по мнению институционалистов, расширяется
и интегрирует мир, - это западная культура. И хотя
литература институционалистов не содержит ни одной обширной
дискуссии об истоках или содержании глобальной культуры, на
подобную мысль наводят источники, на которые часто ссылаются
исследователи институционализма [лучше всего это показано:
Thomas er а1., 1987; Bergesen, 1980]. Глобальная культура имеет
свои истоки в западном христианском мире и западном капитализме
и распространялась вместе с экономическим и политическим
расширением Запада. В этом процессе она бюрократизировалась,
приобрела черты капиталистической экономики и пронизала
мир способами, которых никто не ожидал и объяснить
которые социальная наука затрудняется. Фактически Мейер утверждает,
что экспансионистская сущность идеологии и культуры
сама по себе является отличительной чертой западной культуры,
которая корнями уходит в средневековый христианский мир.
Теории и идеологии, подобные западным, которые судят обо всех
и обо всем, имеют гораздо больший экспансионистский потенциал,
чем специализированные и локализированные, способные к фор-
мированию и восприятию идей структуры [Meyer, Boli, Thomas,
1987, p. 30; Geertz, 1980] .
Как было замечено ранее, одной из центральных черт западной
культуры является та ценность, которую она придает рациональности
и целеустремленному действию. Под рациональностью институционалисты
понимают просто структуризацию действия с
точки зрения целей и способов достижения. Рациональное действие,
на языке западной культуры, является не только положительным,
оно является естественным. Однако не нужно быть специалистом
в области антропологии, истории или литературы по
изучению пространства, чтобы понять, что преимущества целеустремленной
рациональности западного типа на самом деле не
столь очевидны (или естественны по сравнению с рациональностью
незападного типа), хотя западники вряд ли признают это.
Существует масса других способов структуризации социального
действия, особенно с точки зрения ролей, ритуалов, обязанностей
и обязательств, которые, не будучи логически последовательными,
по западным меркам рациональности, являются, тем не менее,
эффективными показателями общественного поведения [для обсуждения
альтернативной логики действий, поддерживающих
мнение институционалистов, см.: March, Olsen, 1989, ch. 2] .
Прогресс и справедливость - вот две цели, на которые западные
общества ориентируют свое рациональное действие. В соответствии
с историческим опытом эти цели должны быть определены
особым способом. Прогресс, или "успех", определен материально,
что для индивидуумов означает повышение благосостояния,
а для государств - рост валового национального продукта. Справедливость
обычно определяется как равенство. Рациональные
способы достижения обеих целей согласно структуре западной
культуры - это бюрократические аппараты и рынки. Потребности
в эффективном накоплении богатства и ускорении прогресса
легитимизируют и бюрократический аппарат, и рынок. И тот, и
другой рассредоточивают власть в беспристрастных правилах, которые
могут быть узаконены равенством - равным доступом,
равными возможностями. Западная культурная задача поддержания
роста ВНП и распространения равенства посредством расширения
и углубления бюрократии и рынка стала доминирующей в
глобальной политической и общественной жизни. Одним из выда100
ЧАС1Ъ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ющихся последствий западного культурного доминирования является
организация мира в бюрократические структуры западного
типа. Конвенциональный аргумент о происхождении современного
государства выделяет его функциональное достоинства, подчеркивая
обеспечение безопасности и получение государственных
доходов с целью обосновать преимущества государства по сравнению
с другими формами политической организации [см.: Tilly,
1975; Skocpol, 1979; об аргументах в пользу военного принуждения
см.: Spruyt, 1994]. Так или иначе в Европе, но это не
объясняет распространения государств западного типа по всей
планете. Современное бюрократическое государство стало единственной
легитимной формой политической организации в мире,
все другие фактически были уничтожены. Империи, колонии,
феодальные системы и множество других форм сошли на нет и,
что, пожалуй, более важно, стали невозможными в современной
политике [подробно об этом см.: Meyer, 1980; Strang, 1991;
1990].
Это не является функциональным результатом, по крайней мере
по двум причинам. Во-первых, гипертрофированная оценка государственности
как единственной легитимной формы политической
организации затрудняет урегулирование политических конфликтов
многих типов. Это означает, что самоопределение требует, чтобы
было государство. Если вы не являетесь государством, то в мировой
политике вы - никто, и это понимают национальные движения,
борющиеся за освобождение, равноправие. Именно потому формула
динамики многих конфликтов, которые, возможно, решались
бы гораздо проще, если бы существовали другие организационные
формы "все или ничего".
Во-вторых, такая оценка государственности создала множество
неэффективных, даже неудавшихся государств. Возникнув в результате
определенного организационно-селективного процесса как
далеко не "слабые и бедные соперники", а как одна из форм
организации, государства были навязаны и действительно распространились
во всех частях света. Тот факт, что безнадежно ослабевшие
и потерпевшие неудачу государства могут быть снова
восстановлены как государства, а не реорганизованы каким-либо
иным способом (например, как колонии), указывает на сильную
культурную поддержку государственности и нелегитимности дру-
гих политических форм (о неинституциональном, но связанном с.
ним обосновании этой точки зрения см.: Jacl^son, 1990] .
На основании аргумента о западной культуре, которая легитимизирует
бюрократические структуры, институционалисты объясняют
эти кажущиеся дисфункциональными выводы, скорее, результатом
внешней культурной легитимности, нежели требованиями
внутреннего характера. Государства существуют во многих
местах не потому, что они хорошо справляются со своими предполагаемыми
задачами (обеспечение безопасности и экономического
роста, поощрение равенства), а потому, что их поддерживает
большая мировая культура.
Другой характерной чертой западной культуры с важными
политическими последствиями является индивидуализм и расширяющиеся
представления об индивидуальных правах всех видов -
прав человека, гражданина, женщины, ребенка. Мейер подчеркивает,
что западные культурные ценности создали индивида в
качестве независимого актора, а также описывает те процессы, в
которых атрибуты индивидуальности были дополнены и расширены
[Meyer, 1987] . Нет ничего неизбежного или очевидного, когда
речь идет о структурировании обществ вокруг разобщенных индивидов.
Многие другие общества и культуры связывают социальную
ценность и мировую ответственность с понятием семьи,
племени или иной социальной общности. Западный индивидуализм
является отличительным, его культурная логика ведет к
определенным особым типам поведения. По существу, она приводит
к расширению индивидуальных законных прав, о чем было
сказано ранее. С аналитической точки зрения она ведет западную
социальную науку к тому, чтобы с. индивидуумами обращались как
с не поддающимися упрощению, независимыми, несомненными
субъектами, как с теми, кто создает социальный и культурный
контекст действительности. Институционалисты выступают с противоположным
тезисом, согласно которому индивид, как независимый
социальный субъект, является продуктом культуры и общества,
а не их создателем.
Таким образом, социологический институционализм радикально
отличается от реализма или либерализма в МО тем, что он
делает основной акцент на структурный или холистский аспект
споров типа "агент - структура" [см.: Wendt, 1987; Dessler,
102 ЧАСТЬ 111;РВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
1989] . С аналитической точки зрения социальная структура онтологически
является предшествующей и порождающей агентов. Она
создает акторов, а не создается ими. В противоположность этому
большинство аргументов в МО и политической науке "начинаются"
с агентов. Берется какой-то набор акторов, имеющих также
предварительно установленный набор интересов - таких, как
государства, преследующие благосостояние или безопасность;
члены Конгресса, преследующие переизбрание; фирмы, преследующие
получение прибыли; национальные лидеры, ставящие
своей целью получить место в истории, и т.п. Социальная структура
на макроуровне объясняется как последствие взаимодействия
акторов. Даже в подходах, которые МО определяет как структурные,
типа структурного реализма Кеннета Уолца, международная
структура является эпифеноменом властных возможностей индивидуальных
акторов и взаимодействия между ними, у нее нет
независимого онтологического статуса. Она является только сдерживающей,
а не порождающей [см.: Waltz, 1979].
В аналитических исследованиях институционалистов социальная
структура является первичной с онтологической точки зрения.
Именно она является отправной точкой анализа. Ее правила и
ценности и создают всех акторов, которых мы можем считать
релевантными в международной политике, включая государства,
фирмы, организации и даже индивидов. Таким образом, структура
этого аргумента похожа на структуру аргумента Валлерстайна, но
сущность совершенно другая. Структура Валлерстайна является
материальной и экономической: именно императивы капиталистической
производительности порождают государство, ТНК, мультинациональные
фирмы, национально-освободительные движения
и классовую борьбу, что и является основой современной международной
политики [Wallerstein, 1974а; Детальный анализ структурного
характера аргумента Валлерстайна см.: Wendt, 1987].
Структура институционалистов имеет вполне определенную культурную
принадлежность; именно западный рационализм и индивидуализм
создают государства, рынки, бюрократические организации
и, что будет оспорено, саму систему капитализма.
Озабоченность институционалистов по поводу расширения западной
культуры сродни озабоченности исследователей английской
школы. Авторы изданной под редакцией Хэдли Булла и Адама
Уотсона книги " Расширение меяодународного сс-)о6щества", исследовали
множество явлений, способных заинтересовать институционалистов.
Подобно институционалистам, они считают, что западная
культура распространяется, становится мировой культурой с
вовлечением важных глобальных политических аспектов. Однако
эти две группы ведут свои исследования совершенно разными
способами. Исследователи английской школы действуют больше
как историки, они в конечном итоге приходят к искусно собранному
изложению фактов, на основе которых интерпретируются
события. Они не проверяют гипотезы, что является любимым
занятием американских социальных исследователей [Bull, Watson,
1984].
Институционалисты, напротив, действуют подобно исследователям
американской социологической школы. Их теоретические
выкладки и гипотезы являются выверенными, а методы - позитивистскими
и часто намного более количественно усложненными,
чем большинство исследований МО. Это позволяет им сотрудничать
и спорить с теми, кто отвергает аргументы по поводу
культуры, базирующиеся на более интерпретаторских исследовательских
методах.
1.3. Программа исследования институционалистов
Интеллектуальная структура институционалистской исследовательской
программы проистекает в основном из понимания и
структурно-ориентированной природы (в противоположность
структуре, ориентированной на агентов) аргументов Мейера и
Рована. Реалисты, либералы и представители других теорий, начинающие
анализ с положений об акторах и их интересах, скорее
всего будут" считать, что различные акторы с различными интересами
будут вести себя по-разному. Сходные типы поведения
несхожих акторов или акторов с несходными интересами будут
рассматриваться как аномальные. Но в рамках той картины,
которую рисуют институционалисты, такое поведение легко объяснимо.
Глобальные культурные нормы могут способствовать появлению
похожих моделей поведения у непохожих акторов. Конечно,
в рамках концепции структурных реалистов международная
система может принуждать непохожих акторов к сходному
104 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
поведению, но эти принуждения не следует понимать единообразно.
Более сильные акторы будут менее принужденными, и, как
спешат отметить структурные реалисты, в пределах силовых принуждении
зачастую находится все еще немало места для выбора
государствами типов своего поведения. Структура силовых принуждений
не может объяснить широкие рамки и единообразие
изоморфных выводов, зафиксированных институционалистами.
Институционалисты используют это понимание для исследования
и объяснения изоморфизма социальных форм в разных
сферах и регионах мира. Явление изоморфизма среди государств
- предмет очевидного интереса исследователей МО и
компаративистов в политической науке - исследовалось институционалистами
двумя путями. Во-первых, институционалисты
поставили вопрос, который не могли поставить исследователи
МО вследствие их онтологического предположения, что государства
являются акторами. Вопрос таков: почему мм живем в
мире государств? Как было замечено раньше, государства не
всегда являются объективно функциональными, они не всегда и
не везде эффективно обеспечивают безопасность, экономический
рост и равенство прав. Однако, как продемонстрировал Дэйвид
Странг, суверенные государства являются одной из наиболее
прочных организационных форм, которая вытеснила все иные
формы. Принимая во внимание отсталость многих слаборазвитых
стран, этот результат, по утверждению институционалистов,
можно понять только как результат сильной внешней культурной
поддержки государства в рамках мировой среды [см.:
Sti-ang, 1991; Meyer, '1980; Boli, 1978b; Ramirez, Thomas, 1987;
McNeely, 1989].
Второй, более важный вопрос, к которому обратились институционалисты
в своем исследовании, - это изоморфизм среди
государств. Почему государства в столь кардинально отличительных
обстоятельствах выглядят столь похоже? В некоторой степени это
может происходить из-за того, что существуют общепринятые
действия в ответ на требования общих задач, решать которые
приходится всем государствам. Всем им нужны деньги - у всех
есть финансовые министерства. Всем им необходимы принудительные
"аппараты" для того, чтобы собирать деньги с населения, -
поэтому V всех есть полиция. Всем необходимо контролировать
и/или обеспечивать услуги для населения внутри страны - поэтому
у всех есть министерства внутренних дел. Но изоморфизм
является проникающим до такой степени, которую трудно объяснить
с точки зрения местных требований.
Например, национальные конституции определяют права и
обязанности граждан таким образом, который соотносится не с
местными условиями в различных государствах, а с определением
идеологии и прав, сформулированным в других национальных
конституциях, написанных в это же время. В своей работе Джон
Боли показывает, что изменения в формулировании в конституции
гражданских прав в рамках международной системы государств за
прошедшее столетие имели вполне определенную направленность.
Образец расширения прав, который приводит Боли, предполагает,
что если государство включает в конституцию избирательное право
для женщин или экономические права для граждан - это имеет
мало общего со статусом женщины или экономическими условиями
государства, но зато это имеет много общего с международными
культурными нормами, связанными с избирательным правом
для женщин и экономическими правами в то время, когда были
написана конституция [Boli, 1978а] .
Подобным образом исследование Ясемина Сойсала по pabo'rникам-нерезидентам
в европейских государствах показывает, как
концепция гражданства укоренилась в глобальных нормах прав
человека, которые стали образцом политики этих государств, что
является загадкой с точки зрения основных положений реалистов
и либералов. Все европейские государства приглашали работниковнерезидентов
к себе в страну для того, чтобы восполнить краткосрочный
дефицит трудовых ресурсов. Когда начала расти безработица,
для любого из этих государств оказалось политически невозможным
отослать рабочих домой. Более того, все европейские
государства предоставляли питание, жилье, медицинское обслуживание,
образование и другие льготы иностранцам, в услугах которых
они больше не нуждались. Сойсал усматривает истоки этого
поведения во всеобщих нормах человеческих прав, которые принуждают
государство обращаться с иностранцами внутри системы
подобным образом [Soysal, 1995] .
Политика образования не вызывала бы озабоченности исследователей
МО, разве что как сфера, где государства создают граждан.
106 ЧАСТЬ I lEMIA^I. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
Это именно та точка, где отношения между двумя средоточиями
западной современности - государством и индивидом - являются
определенными. Вот почему политике образования было уделено
значительное внимание со стороны институционалистов, и
многие из важных аргументов институционалистов появились в
результате исследования именно этой политики.
За последние 50 лет сеть государственных образовательных
учреждений невероятно выросла, и учебные планы по всему миру
имеют поразительное сходство. Институционалисты указывают на
то, что причины государственного управления и оформления
образования не очевидны, и действительно, никто не может
назвать причину внезапного всплеска активности в мировом образовании
после Второй мировой войны. Стремление к образованию
- относительно молодое историческое явление. Однако сущность
того, что преподается и точки зрения относительно того, что
должно преподаваться во всем мире, драматически сблизились.
Невольно задумываешься о политических причинах сходства официальных
образовательных структур, хотя, казалось Ьы, учебный
план государства, производящего сырье, должен быть совершенно
отличным от учебного плана страны, производящей высокотехнические
товары. Эти сходства, по утверждению институционалистов,
появляются в результате глобальных изменений в мирокультуре
и культуре образования.
По утверждению институционалистов, национальные системы
образования структурируются общим идеологическим порядком.
Франке Рамирес и Джон Боли характеризуют его следующим
образом: "С одной стороны - это идеология государства как
первоначальное местоположение социальной организации и движителя
общественного развития; с другой - идеология индивидов
как основное в социальном действии, окончательный источник
ценности и средоточие социального значения. Обе стороны соединяются
в рамках идеологии гражданства, где индивид видится и
как вносящий вклад в план национального развития (как производитель
и преданный сторонник государственных программ,
законов и правил), и как получающий прибыль R результате
организационного действия государства (как потребитель и один
из граждан в истинном смысле, кто пользуется определенной
защитой и гарантиями, предписанными государством).
Эта диалектика имеет отчетливую значимость для структуры
образования и ее знания в мировой системе. Идеология индивида
частично базируется на теории функционалистов о том, что новые
члены общества (дети) являются существами, которые по сути не
сформировались и требуют всеобъемлющей социализации и приобщения
к знаниям. Образование - способ достижения этой цели
[Ramirez, Boli, 1978а, р. 154. Дополнительно об институционалистских
исследованиях в области образования см.: Meyer, Ramirez,
Soysal, 1992; Meyer, 1977; Ramirez, Rubinson, 1979; Ramirez, Boli,
1987a; 1987b; Ramirez, Meyer, 1980] .
Таким образом "идеологии", или общие культурные и нормативные
понимания о том, что такое государство и кто такой
индивид, и структурируют образование (и множество других черт
современной социальной жизни) одинаковым образом во всем
мире.
Политика благосостояния и программа действий по его достижению
также изменяются в соответствии с моделями, которые.
соотносятся не с национальным уровнем промышленного развития,
безработицы или волнениями трудящихся, а с более широкой
международной переоценкой ответственности государства по отношению
к гражданам. Дэйвид Странг и Патриция Цанг показали
важность международных организаций в совершенствовании и
распространении этих глобальных определений ответственности;
Джордж Томас и Пэт Лаудердэйл включают в эти выводы вопросы
земельной реформы [Strang, Chang, 1993; Thomas, Lauderdale,
1987].
Даже оборонный аппарат, часть государства, являющаяся, по
мнению реалистов, наиболее зависимой от требований задач,
вытекающих из анархичности среды международных отношений,
демонстрирует такой тип изоморфизма. Во-первых, фактически
все государства, даже если они не стоят перед лицом
внешней угрозы, имеют оборонные министерства. Далее, фактически
все государства, в том числе и не имеющие выхода к
морю, имеют тройственную военную структуру, включающую
сухопутные войска, воздушные и морские силы. Наконец, система
приобретения оружия среди развивающихся государств чаще
всего обусловлена символическими (и, следовательно, культурными)
соображениями. По утверждению Даны Эйр и Марка Сух108
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
мана, многие из развивающихся государств приобретают такое
количество и такие типы оружия, которые имеют мало значения
с точки зрения развертывания для обороны, но играют важную
символическую роль. Подобное поведение трудно понять в рамках
концепции, согласно которой военные структуры определяются
требованиями защиты территории от внешних угроз. Однако
военные структуры много значат, если наличие вооружения
с определенными характеристиками понимается как необходимая
часть внешних 'атрибутов современной государственности.
Понимание того, что военная сила является сильным и законным
атрибутом государства в его отношениях как с другими
государствами, так и со своим собственным населением, объясняет
большую часть того, что в других случаях считалось бы
аномальным поведением [Eyere, Suchman, 1992; сходный конструктивистский
анализ см.: Wendt, Barnett, 1993] .
Судя по этим примерам, эмпирическая заинтересованность
институционалистов является широкомасштабной. Их общий
лейтмотив - заинтересованность в способах, которыми международное
поведение соотносится и руководствуется системами или
глобальными культурными факторами, нежели местными требованиями.
Каждое их доказательство бросает вызов конвенционалистскому
подходу "актор-интерео", включая также реализм и
либерализм в политической науке.
2. ЗНАЧЕНИЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИ^ЦИОНАЛИЗМА
ДЛЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ
Одной из политических черт социологического институционализма
является то, что он представляет собой исследование, в рамках
которого мы можем задавать вопросы о необоснованных с точки
зрения реализма и либерализма моментах и поэтому исключаемых
ими из рассмотрения. Одним из примеров является исследование
институционалистов в области происхождения и природы государства
и суверенитета. Расширение и углубление Европейского
Союза, дезинтеграция СССР и рост многополярности вызвали у
многих исследователей МО огромный интерес к проблемам суверенитета
и государственности [см., например: Jackson, 1990;
Thompson, 1994; Weber, 1995; Lyons, Mastandulo, 1995; Thompson,
1995]. Однако и неореализм, и неолиберализм мало чем могут
помочь в исследовании этих вопросов, ибо их подходы основаны
на тезисе о том, что государства - это акторы, имеющие определенные
заранее установленные характеристики. Хотя допущения
подобного рода имеют положительные черты (экономия и обобщение),
они делаются "за счет" исключения из исследования
предполагаемых черт политики. Социологический институционализм,
напротив, выдвигает ряд эмпирически проверенных положений
по поводу государств и суверенитета, что может стимулировать
исследование. Политологи могут проверить эти аргументы
и, не исключено, найдут их недостаточными, но они по крайней
мере будут иметь теоретический стимул для таких проверок^.
Права человека, особенно быстрое распространение права прав
человека, - это еще одна сфера, где общепринятые подходы к
изучению МО могут мало что дать в смысле гипотез и четких
объяснений. Подходы, в которых государства считаются акторами,
не слишком плодотворны в плане информации об индивидах, и,
исходя из них, нет смысла ожидать, что индивиды будут способны
идти против государства, что в любом случае будет компрометировать
суверенитет государства или контроль над гражданами.
Институционалисты, напротив, дают четкие объяснения того, как
и почему права индивидов будут распространяться, ссылаясь при
этом на обширный эмпирический материал [см., например:
Thomas et а1., 1987, ch. 6, 10-12].
Теория турбулентности Розенау также выделяет индивидов, и
это воспринимается как вызов институционалистам. Утверждая,
что индивиды способны бросить новый вызов государствам,
вследствие революции в области познавательных возможностей,
основой которой является НТР, он предлагает иную, нежели
институционалисты, модель распространения и утверждения
этих прав. По мнению Розенау, распространение прав соотносится
с распространением технологий, тогда как институционалисты
ожидают приблизительно одновременные глобальные изменения
независимо от объективных технологических условий
[Rosenau, 1990].
^ Для четкого отрицания аргументов институционалистоп о суверенитете п пользу того,
что я бы назвал неомакиапеллистической точкой зрения, см.: Krasner, 1994.
110 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
В стремлении прояснить те проблемы, которые с помощью
наших основных парадигм скорее ставятся, чем исследуются,
институционализм также проанализировал центральные вопросы
споров между неореалистами и неолибералами, например, вопрос
о многополярности и роли международных институтов. По мнению
институционалистов, ожидается общее увеличение численности
и влияния международных организаций, но не по тем причинам,
которые называют неолибералы. Многополярность будет
расти не только потому, что она содействует наиболее благоприятным
экономическим результатам и помогает государствам эффективным
с точки зрения цены образом получить то, что они
хотят, но также по культурным причинам. Участие в растущей
сети международных организаций является культурно необходимым
и "соответствующим", по мнению Джеймса Марча и Йохана
Ольсена (1989). Дальнейшее участие в международных организациях
создает или представляет то, что государства хотят, или, как
в случае участия в ЕС, то, что они есть. Аргументы институционалистов
о многополярности основываются на том, что Рагги называет
"качественным объемом" многополярности - нормах, принципах
и общих социальных пониманиях, которые она охватывает
и заключает в себе, - но институционалисты представляют более
детализированный, чем это до сих пор утвреждалось политологами,
взгляд на происхождение этих принципов и их связь друг с другом
[Ruggie, 1993, р. 6]. Эмпирические ожидания, порожденные
этими аргументами, будут основываться на развитии многополярности
и росте числа ее сторонников (даже тогда, когда это идет
вразрез с выраженными национальными интересами), потому что
многополярности свойственны ценности, являющиеся центральными
в мировой культуре.
Тем не менее политологов должны заинтересовать по крайней
мере две черты социологического институционализма. Во-первых,
исследование институционалистов уделяло больше внимания документированию
последствий мировой культурной структуры, чем
изучению причин ее возникновения или механизмам изменения
внутри нее. Институционалисты стремятся проводить глобально
соотносящиеся исследования, и их логика и структура заимствованы
из ранних взглядов Мейера и Рована об изоморфизме
несхожих задач. Исследования институционалистов в основном
осуществляются путем накопления качественных данных о большом
количестве единиц (обычно государств) и доказывают, что
атрибуты или поведение этих единиц соотносится не столько с
местными задачами, сколько с атрибутами или поведением других
единиц или явлениями мировой известности (например, с международными
конференциями, договорами или мировыми историческими
событиями). Эти аналитические исследования подчас
являются достаточно сложными, так как использование метода
исторического анализа событий и других методов большинству
политологов кажется неординарным. Тем не менее если однажды
взаимосвязь была установлена, то предполагается, что побудителем
этого были мировые культурные нормы. Детализированный процесс
изучения и анализа для обоснования и уточнения положений,
основанных на взаимосвязи, отсутствует. Процесс исследования,
имеющий целью раскрытие процессов и механизмов, посредством
которых распространяются и развиваются мировые культурные
нормы, обогатит и дополнит аргументы институционалистов. Подобное
исследование откроет истинное диалектическое взаимоотношение
между институтом агентов и структурой, даст возможность
более убедительного рассмотрения происхождения и динамики
развития мировой культурной структуры.
Детализированное изучение механизмов, посредством которых
развиваются и распространяются культурные нормы, вероятно,
поставит под вопрос познавательную основу теории институционалистов.
Институционалисты обосновывают свои аргументы о
способах действия культуры в рамках социальной психологии. Так,
Мейер приписывает Эрвину Гоффману, Гаю Свансону и Райту
Миллсу нахождение связи между этой социально-психологической
литературой и институтами [см.: Goffi-nan, 1959; 1974; Swanson,
1971; Mills, 1940]. Детализированное исследование процессов
распространения западной культуры, вероятно, обнаружит, что ее
"победное шествие" происходит прежде всего благодаря познанию.
Картина, представленная институционалистами, - это картина,
где мировая культура распространяется без особых усилий
по всему миру. Они уделяют немного внимания борьбе или
принуждению. По мнению любого политолога (или историка),
рассмотрение становления и распространения современного государства
на Западе и на Африканском континенте, в Азии и
112 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
Америке, не принимающее во внимание факты конфликтов,
насилия или лидерства, является исключительно малоплодотворным.
Точно так же предположение, что права человека, или права
гражданина, или рыночная экономика устанавливались и распространялись
мирным и спокойным образом, только через познание,
непригодно с точки зрения любого, кто детально изучал эти
процессы.
Недостаток аналитических исследований процессов или причинное
изучение механизмов, посредством которых мировая культура
является производителем изоморфизма, затушевывает роль
политики и власти в мировой истории и нормативных изменениях.
Познавательные процессы, на которые указывают институционалисты,
являются важными, но они никоим образом не являются
единственными "рабочими" процессами в международной жизни.
Разрушение культурных соперников, как образно так и буквально,
является освещенным веками способом установления культурного
государства. Обращение с аборигенным населением в Северной
Америке - только один из примеров этого.
Другим примером являются попытки этнических "чисток" в
нацистской Германии, Боснии, Руанде. Правила культуры очень
часто устанавливаются не с помощью убеждения или познавательных
процессов институционализации, а с помощью силы и издания
каких-либо постановлений. С течением времени культурные
нормы, установленные посредством силы, могут действительно
институционализироваться в том смысле, что они становятся само
собой разумеющимся качеством, создающим действие, как это
описывают институционалисты. Но выделяя институционализированное
качество суверенитета, например, и его последствия в
мировой политике, мы не должны затушевывать роль силы и
принуждения в момент установления правил суверенитета и управления
их эволюцией.
Примером, когда сила и военная власть могут быть особенно
важны для того, чтобы им заинтересовались институционалисты,
служит эпоха Реформации и окончательного утверждения протестантизма
в западных государствах. Институционалисты прослеживают
свои западные культурные нормы назад к средневековому
христианскому миру, не говоря ни слова об эпохе Реформации или
влияния протестантизма на эти культурные правила.
За это поразительное упущение исследователи в долгу у Макса
Бебера. Многие из правил культуры, которые выделяют институционалисты,
- например, индивидуализм и рыночная экономика,
- связаны именно с протестантизмом, а не с христианством
в целом. Можно утверждать, что та западная культура, которая
распространяется в мире, действительно является протестантской
культурой. Ведь протестантизм стал господствовать в Европе не
только через познание и убеждение, как показали века религиозных
войн. Западная культура, возможно, выглядит так в результате
трех веков англо-американского (т.е. протестантского) господства
и власти над Западом; господства, которое закреплялось через
повторяющиеся военные победы над Францией.
Второй чертой исследования институционалистов, которая
должна вызывать заинтересованность политологов, является то, что
институционалисты точно определяют сущность мировой культуры.
Они концентрируются на западной рациональности как средстве
достижения прогресса и равенства. Прогресс определен как
накопление благосостояния, справедливость - как равенство, а
рациональными средствами в исследовании институционалистов
обычно являются бюрократии и рынки. Институционалисты стремятся
трактовать эти элементы западной современности как
свободно совместимые по крайней мере. Равенство в форме
индивидуальных прав распространяется вместе с рынками и бюрократиями
во всем мире, и исследование институционалистов
фиксирует коллективное и взаимозависимое распространение этих
культурных норм.
В истинности предположения о том, что все "хорошее" в рамках
западной культуры может происходить и происходит одновременно,
усомнятся все политологи. Возможно, институционалисты не
имеют в виду такое предположение, но и их исследование, и их
теоретические выкладки последовательно подчеркивают, что западные
культурные правила взаимно укрепляют (усиливают) друг
друга.
Фактически существуют веские причины полагать, что элементы
мировой культуры, даже если они точно определены институционалистами,
содержат в себе глубокие противоречия и полны
напряженности, что сдерживает изоморфизм и ограничивает стабильность
поведенческой конвергенции. Наиболее очевидной яв114
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
ляется напряженность между двумя "целями" западной мировой
культуры - прогрессом, который понимается как экономическое
накопление, и справедливостью, понимаемой как равенство. Компромисс
между справедливостью и ростом в развитии экономики
хорошо известен. В принятии решений относительно экономической
политики эти два столпа нормативной структуры часто действуют
в противоположных направлениях. Сторонники политики
перераспределения призывают к равенству. А те, кто стремится к
более быстрому росту, призывают к созданию норм прогресса.
Разработчикам политики часто приходится идти на определенные
и противоречивые компромиссы между прогрессом и справедливостью.
В напряженном состоянии могут находиться и рациональные
средства достижения справедливости и прогресса - рынок и
бюрократия. Рыночные приготовления могут быть нормативно
оправданы их эффективным вкладом в прогресс (накопление
благосостояния) и равенством возможностей и доступа. Но они
часто приводят к ущемлению других аспектов равенства, особенно
равенства результатов. Рынки имеют тенденцию продуцировать
неравные результаты распределения. Самым простым способом
решения этой проблемы является создание бюрократического
аппарата в форме государства. Но бюрократия может скомпрометировать
эффективность рынков и таким образом скомпрометировать
прогресс. И вновь прогресс (благосостояние) вступает в
конфликт со справедливостью (равенством). И снова никакой
очевидный или уравновешивающий набор мер не может решить
этой проблемы.
Противоречие между господствующими культурными нормами
означает, что социальные институты постоянно соперничали, хотя
степень этого соперничества в разные времена была различной.
Неустраненная нормативная напряженность в ряде социальных
компромиссов со временем, когда будут сформулированы нормативные
утверждения, которые до этого отбрасывались, может стать
мобилизирующей основой для нападок на набор социальных мер.
Кроме того, компромиссы между конкурирующими мировыми
нормативными принципами могут оказаться зависимыми от местных
условий и лиц, которые, вероятно, будут отстаивать местные
нормы и традиции, с которыми так или иначе придется считаться.
Так, после Второй мировой войны Японию принудили (заметьте,
что процесс не был познавательным) принять ряд западных
экономических и политических мер, которые были "выкованы" в
другом месте - в США. С течением времени эти приготовления
институционализировались в Японии, но особым способом, который
отражал незападные местные культурные нормы. Последующий
успех Японии по западным меркам (огромные экономические
накопления с относительным равенством) побудил западные
фирмы и государства Азии к использованию японского опыта,
политики и норм. Такого рода культурная отдача - от окружности
к центру - игнорируется единонаправленной моделью институционалистов.
Эти процессы борьбы за нормативное господство являются
политическими. Фактически нормативное состязание в большей
части является тем, на чем концентрируется политика, - на
соперничающих ценностях и пониманиях того, что хорошо, желательно
и соответствует нашей коллективной общественной
жизни. Споры о гражданских правах, подтверждающем действии,
о системе социальной безопасности, регулировании и дерегулировании
и о соответствующей степени вмешательства государства в
жизнь граждан являются всего лишь спорами, потому что не
существует ясного стабильного нормативного решения. И, кроме
того, все они представляют собой споры, в том числе и спор между
основными нормативными благами, идентифицированными институционалистами.
Гражданские права, подтверждающее действие
и в какой-то степени система социальной безопасности - это
споры о природе равенства: кто достигает равенства и как оно
измеряется. Так как все решения принимаются с вовлечением
бюрократических организаций, это также споры об отношениях
бюрократии и состоянии равенства. Споры о системе социальной
безопасности порождают специфические вопросы о взаимоотношениях
между бюрократиями и рынками и той степенью, в какой
может быть достигну компромисс между ними при условии
равенства. Споры о регулировании и вмешательстве государства -
это споры о той степени, в какой бюрократия и рынки могут
достигать компромисса, с. одной стороны, или равенства и индивидуальных
прав, являющихся производной от равенства, - с
другой.
116 ЧАСГЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
Если напряженность и противоречия между элементами культуры
принимать всерьез, то исследование должно концентрироваться
на политике и ходе развития. Если элементы культуры,
находящиеся в парадоксальных отношениях, таких, как уравновешивающие
приготовления, являются ограниченными или стесненными,
то возникает интересный вопрос: какие меры принимаются,
где и когда ( Возможно, институционалисты правы. Общие глобальные
нормы могут создавать схожие структуры и подталкивать
как людей, так и государства к схожему поведению в данное время,
но если институт международных норм не является полностью
соответствующим этому, то те изоморфизмы, о которых шла речь,
не будут стабильными. В дальнейшем могут создаваться сходные
организационные формы, но сходство в поведении будет небольшим.
Ботсвана и Соединенные Штаты могут быть организационно
устроены в форме современного государства, но сущность и3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Аргументы институционалистов выделяют структуру за счет института
агентов. Это позволяет институционалистам задаваться
вопросами о чертах социальной и политической жизни, которые
другие течения принимают как само собой разумеющееся, например,
вопросами о повсеместной суверенности государств и расширяющихся
правах индивидов.
Далее, с точки зрения перспективы МО акцент институционалистов
на структуру позволяет объяснениям системного уровня,
находящимся в соперничестве с другими господствующими парадигмами
и им подобными, обогащать основную часть теории,
повышая ее способность разъяснить загадки в этой сфере.
Если бы пренебрежение институционалистов было бы только
упущением, то было бы мало причин для беспокойства. Ни одна
из теорий не объясняет всего. Всегда можно объяснить больше с
помощью добавления нескольких переменных и увеличения сложности
модели. Но невнимание институционалистов к структуре
агентов приводит их к более серьезным ошибкам. Это приводит
к тому, что они неправильно определяют как механизмы, с
помощью которых социальная структура производит изменения,
так и сущность самой социальной структуры.
Познавательные процессы могут оказывать влияние на организационные
изменения во многих эмпирических областях, но они
соперничают друг с другом и во многих эмпирических областях,
которые являются предметом интереса исследователей МО, часто
заслоняются принуждением. Изменение учебного плана может
происходить мирными путями в результате познавательных процессов
принятия решения, что же касается структур государственной
власти, то здесь способы иные. Насилие по равнению с
познанием является фундаментально иным механизмом изменений.
Оба механизма могут действовать в одной и той же ситуации.
Часто приходится принимать решение даже в рамках принудительных
действий с помощью силы, но результаты насильственных
действий не находят отражения в познавательных теоретических
исследованиях.
Институционалисты не одиноки в тенденции упущения понятий
власти и принуждения при объяснении организационных
результатов. Многие представители организационной теории подпадают
под эту характеристику. Терри Мо отметил неудачи
попыток новой экономики организаций включить в свое содержание
проблемы власти, но даже он, будучи политологом, не заинтересовался
вопросами населения, поскольку они не имеют прямого
отношения к его собственной эмпирической области -
бюрократии США [Мое, 1984].
Модели институционалистов включают в себя мировую социальную
структуру, состоящую из норм, которые в большей степени
являются соответствующими этой структуре. Они делают ударение
на взаимно усиливаемую и экспансивную природу этих норм. Они
выделяют консенсус различных культурных моделей относительно
гражданства, государственности, образования, прав индивидов -
упоминая тот факт, что эти нормы и институты рассматриваются
как само собой разумеющееся в современной жизни. Подразумевается,
что процесс распространения мировой культуры является
относительно мирным. Институционалисты не указывают точно
на источники нестабильности, конфликтов или противодействия
прогрессивному распространению мировой культуры. Работа Ясе118
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕОРИИ И СОЦИОЛОГИИ
нин Сойсал является, возможно, самой "настроенной" на изучение
противоречий между элементами культуры. Тем не менее даже в
ее работе эти противоречия имеют итогом парадоксальные устройства,
с которыми люди уживаются, кажется, достаточно
мирно [Soysal, 1995].
В результате в рамках исследования институционалистов любая
политика оказывается проблематичной. Если мировая культура
является такой мощной и гармонирующей, как это утверждают
институционалисты, то у них нет оснований объяснять конфликты
ценностей или нормативную борьбу - другими словами, политику.
Если бы в исследовании уделялось внимание институту агентов
и процессам, следствием которых становятся изоморфные результаты,
то это бы предотвратило ошибки институционалистов. Если
сконцентрироваться более конкретно на процессах, то это привлечет
внимание к противоречиям между нормативными \тврея^дениями
и вынудит институционалистов пересмотреть как описание
мировой культуры, так и его возможные последствия.
Эти проблематичные черты институционалистской теории непосредственно
являются предметом изучения политологов. Политика
и ход развития, принуждение и насилие, конфликт ценностей
и нормативное соперничество - это предмет нашего изучения.
Институционализм получил бы огромную пользу от диалога с
политическими учеными. Более того, политические ученые могут
много узнать у институционалистов. Таким образом, исследователям
МО, заинтересованным в изучении норм, не хватало самостоятельной
системной теории, с помощью которой можно выдвигать
гипотезы и проводить исследования. Институционализм предоставляет
ее. Если принимать его утверждения всерьез, то можно
радикально пересмотреть существующие социологические теории.
Также это может привести к появлению теоретических контраргументов.
Любой из итогов продвинет исследование в обеих
науках и обогатит наше понимание мировой политики.
Часть вторая
Методологии и методы
Вклад социальных наук в анализ международной
политики
Мишель Жирар^
1. ВВЕДЕНИЕ
В течение нынешнего века представления акторов, аналитиков или
простых граждан о политике подверглись значительным изменениям.
Сегодня наше видение международного политического
мира, конечно, глубоко отличается от того, которое имели о нем
наши предшественники до Первой мировой войны или же п
межвоенные годы. Хотя это не было предметом систематического
изучения, думается все же, что одна из первых причин изменения
заключается в тех последствиях, которые оказали на сознание
людей выдающиеся события нашего столетия. Два мировых конфликта,
гонка вооружений, равновесие террора в ядерный век,
возникновение множества новых государств, распространение рыночной
экономики и ее процессов, совершенствование государств
и их противостояние вызову увеличения числа всевозможных
обменов - таковы в общих чертах лишь некоторые из важнейших
феноменов XX в., которые способствуют перевороту и ниспровержению
прошлых концепций в области международных отношений.
Чем объясняется необходимость глубокого и масштабного
пересмотра концепций международной политики ( Что лежит в ее
основе: сам ход реальной истории или же разрозненные события,
явившиеся тем предлогом, который привел к необходимости
^Перевод с французского П.А. Цыганкова.
теоретического пересмотра^ Эти вопросы заслуживают самого
внимательного изучения - так же, как и то многообразие событий
и процессов, отражением которых они стали.
Однако не все изменения или перевороты в представлениях о
международной политике связаны с прямыми и опосредованными
последствиями международных событий. Если верно, что
идеи могут быть изменены только при помощи идей, то правомерно
допустить, что только интеллектуальные причины могли
сыграть свою роль в изменениях, о которых идет речь. Нет
никаких сомнений в том, что растущая интернационализация в
области международной политики, освобождая эти представления
от узконационального видения, способствовала их глубокому
видоизменению. Обновлению, или инвенции, которое открыло
новые горизонты, обусловило новые способы видения мира\
способствовали и некоторые интеллектуалы. С данной точки зрения,
процессы возникновения, утверждения и институциализации,
происходившие в течение нынешнего века, явно имели
неоспоримое значение в совокупности дисциплин, чаще всего
обозначаемых, несмотря на большое число названий, как "социальные
науки", и оказали большое влияние на умы, в особенности
на умы аналитиков". На первый взгляд может показаться
парадоксальным утверждение о том, что наши концепции международной
политики могли испытывать значительное влияние
со стороны дисциплин, большая часть которых, подобно социологии,
видела свою первостепенную задачу в анализе феноменов,
являющихся внутренними для того или иного общества или для
той или иной социальной среды. И все же мы вынуждены
признать, что сегодня значительная, даже преобладающая часть
идей и проблем международной политики анализируется политической
наукой, социологией или социальной психологией, а не
только международным правом, историей дипломатии и политической
философией, как это было характерно для прошлого и
^ О некоторых детерминантах инвенции см.: Жирар М Теория международных
отношений и инпенция // Вести. Моск. ун-та. Сер. 18. Социология и политология. 1995.
№3. С. 68-73.
- Впрочем, университетские работники, исследователи и эксперты не одиноки среди
тех, кто был. в разной степени, затронут "революцией" социальных наук, - акторы
международной политики и п]Х)стые граждане.
для начала нынешнего веков. Вклад социальных наук в изучение
международной политики, как нам кажется, выглядит вполне
определенным, по крайней мере в своих основных чертах, начиная
с наиболее фундаментальных амбиций наук о человеке и
обществе: стремление к объективизации и проблематизации, с
одной стороны, забота об эмпирическом исследовании - с
другой.
2. СТРЕМЛЕНИЕ К ОБЪЕКТИВНОСТИ И УТОЧНЕНИЮ ПРОБЛЕМАТИКИ
Начиная с Огюста Конта, отцы-основатели социологии, за которыми
последовали те, кто пользовался авторитетом в других
социальных науках, предприняли попытку придать изучению социальных
феноменов статус объективного знания, сравнимого со
статусом наук о природе. Заявленная амбиция состояла не только
в том, чтобы освободить изучаемые объекты от субъективности и
предпочтений индивидуального, социального или национального
порядка. Основной целью было построение универсального и
бесспорного знания, подобного физике. Дипломатическая история,
мед"дународное право и нормативная теория международных
отношений в свою очередь стремились к объективности, которая
была свойственна именно им, но эта объективность - историческая,
юридическая или философская, в зависимости от случая, -
не претендовала на сопоставимость с объективностью так называемых
точных наук. Призывая к "научному" взгляду на международную
политику, социальные науки начиная с 30-х гг., а еще в
большей степени с бихевиористской войны 1950-1970-х гг.,
способствовали решающему ментальному разрыву'. Сегодня нет
оснований полагать, что недавние попытки критических или постмодернистских
течений против объективности действительно способствовали
тому, чтобы вывести нас из этого эпистемического
периода с позитивистской доминантой".
^ Хедли Булл не ошибался, когда он выступал - водможно, проявив при этом больше
таланта, чем аргументиропанности, - с критикой научного подхода в МО и и защиту
"классического" подхода, "вытекающего и:! философии, истории и правая [см.: Bull Н.
International Theory. The Case for a Classical Approach // World Politics, XVIII, 1966,
p. 361-377].
~ О постмодернистской критике нагнои объективности см.: Rosenau, 1992,
124 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
Предлагая анализу международных отношений амбицию знания,
наделенного универсальной объективностью, социальные
науки способствовали вместе с другими факторами - такими,
как, например, формирование международных сетей экспертов,
- возрастающей интернационализации идей и проблематик
и последующей инфляции уже зашедших в тупик "национальных"
знаний.
В течение длительного исторического периода анализ международной
политики резюмировался в бессвязном наборе национальных
исследований, касающихся главным образом внешних
политик, которые в свою очередь являлись национальными.
Такие исследования не выходили за узкие национальные рамки,
в пределах которых они появились. В силу национальной направленности
мышления объективные и беспристрастные компаративистские
исследования встречались довольно редко.
Интернационализация международно-политического анализа
пока еще далека от своего завершения, однако этот процесс
продвинулся уже настолько, что те, кто еще верит в существование
или необходимость существования "национальных" теоретико-методологических
школ, скорее могут восприниматься как
приверженцы прошлого. Потребность в объективности способствовала
и биному развитию дисциплины со времени Второй
мировой войны, которая вынудила многих международников осторожно
дистанцироваться от этнических проблем. Эта объективистская
озабоченность аксиологической нейтральностью подтолкнула
нормативные теории международных отношений к
полуавтономизации и относительной маргинализации, которая
может быть обнаружена повсюду, даже там, где, как в Великобритании
или в Соединенных Штатах Америки, эти феномены
подвергаются меньшему осуждению, чем в других странах.
Придав, таким образом, философии международных отношений
двусмысленный статус субдисциплины, в зависимости от
обстоятельств - главной или второстепенной, специалисты получили
возможность спасительного интеллектуального дистанцирования
по отношению к слишком замкнутой проблематике
философской традиции и одновременно возможность занять позицию
своего рода этической индифферентности, которая иногда
не без оснований рассматривается как близкая к цинизму или
аморализму- По сравнению с современными конвенциональными
представлениями дискурсы прошлого почти всегда выглядят в
наших глазах чрезмерно моралистскими и потому устаревшими.
Тем не менее этические вопросы не перестают вновь и вновь
возникать в сознании людей, особенно в периоды войн, в случаях
нарушений прав человека или гуманитарных катастроф, и государства,
даже самые реалистические, не могут без серьезных
последствий для себя оставаться откровенно безразличными по
отношению к моральным устремлениям людей. Кроме того, значительные
способности мобилизации, которыми обладают некоторые
личности или некоторые организации, специализирующиеся
на призывах к моральному порядку - идет ли речь,
например, о Римском Папе или об Amnesty International, -
свидетельствуют о непреодолимой силе идей перед лицом узкого
идеализма силы.
Императив объективности сыграл определенную роль в глубоком
историческом движении, наблюдающемся на протяжении
последнего полувека, когда текущие представления о международной
политике несколько дистанцировались от официальных
концепций национальных правительств своего времени. Конечно,
еще довольно значительное число экспертов, которые работают в
области МО, по-прежнему оперируют категориями и проблематиками
правителей, советниками которых они, как предполагается,
служат. Однако совершенно бесспорно, что эксперт, играющий
роль советника "государя", уже не является, как это
было прежне, неоспоримой моделью мыслителя или же высшего
интеллектуального авторитета, особенно для университетской
среды или же для исследователей, которые в процессе своей
профессионализации научились все больше и больше разделять
теорию и практику и более или менее управлять этим состоянием
разделения [об этом см.: Girard Eberwin, Webb (eds.), 1994;
Hill, Beshoff (eds.), 1994]. Люди также научились с недоверием
относиться к дискурсам власти, и, хотя к внешней политике они
относятся менее подозрительно, чем к внутренней, они отнюдь
не идентифицируют истину международной политики с точкой
зрения своих правителей. В современных обществах, характеризующихся
либерализмом и коммуникацией, у лиц, отвечающих
за мировую политику, нет уверенности, что они встретят пони126
ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
мание. Их понимание мира, событий и проблем отныне может
вступать в соперничество с другими концепциями и во многом
утратило свой прежний статус инстанции легитимной истины.
Короче, политическая власть же нигде или почти нигде не имеет
гарантированной господствующей позиции в области объективности.
Вследствие этого для многих рядовых граждан международный
политический мир стал менее понятным, более сложным
и в то же время более нестабильным, если не сказать
немного тревожным^
Неуверенность - удел не только рядовых граждан, поскольку
сами специалисты, в частности, под влиянием социальных наук
стали рассматривать объективное знание как продукт тяжелого
труда проблематизации, который должен освободить предмет
МО от всех предубеждений, с тем чтобы построить, с новыми
издержками, гипотетически истинную картину того, что происходит
в изучаемой ими сфере. Постановка под сомнение всех
выдвинутых идей является, бесспорно, позитивистским императивом,
внесенным отчасти социологией, отчасти другими социальными
науками, который имел значительные последствия в
области МО.
Необходимость проблематизации, теоретической конструкции
и модели породили тип мышления или исследования, который
выходит за пределы институированных видимостей, за пределы
событий, дат, жестов, деклараций и официальных текстов.
Анализ международной политики обрел мощный рычаг, с
помощью которого еще более дистанцировался от дипломатической
истории и международного права. С этой точки зрения за
несколько десятилетий интеллектуальный пейзаж претерпел решительные
изменения. Объективность исторических событий и
их последовательность, так же как и объективность права и догм
составляющих его правил, в значительной мере перестали играть
роль бесспорных ссылок, превратившись в обычные данные, которые
подобно всем другим данным могут быть подвергнуты
сомнению. Хотя удельный вес описательных исследований исто^
Об зволюции граждан в современной мировой политике см.: Розеняу Дж.: Меняющиеся
индивиды к.1К источник глобальной турбулентности // в книге Мишель Жирар (рук.
авт. колл.). 1996. С. 99-125.
рического или юридического характера продолжает занимать
значительное место в дисциплине МО, очевидно, что за период
чуть больше полувека анализ международной политики перестал
представлять собой в той или иной мере дипломатическую историю
или международное право. Эти две дисциплины, конечно,
сохраняют бесспорную важность, но кажется, что их претензии
на объяснение существа международной политики были окончательно
отвергнуты. Тем самым они перестали играть свою прошлую
роль поставщиков идей, поскольку большая часть сюжетов
и теоретических схем, которые позволили раздвинуть горизонт
во всех областях международно-политического анализа за эти
последние десятилетия (идет ли речь, например, о парадигме
рационального актора или о модели бюрократического решения
в сфере внешней политики), были импортированы из наук о
человеке и обществе. После политической науки и до социологии
одним из главных поставщиков идей была, несомненно,
экономическая наука, особенно в последние двадцать лет, -
через посредство такой субдисциплины, как международная политическая
экономия (international political economy), представляющая
собой, по правде говоря, некий коктейль из социальных
наук, в котором политическая наука является таким же главным
ингредиентом, как и экономика.
Нельзя отрицать, что общее движение к объективации и
проблематизации содержит в себе некоторые неудобства и некоторые
опасности. Первая трудность связана с девиацией
"формалистского" или "теоретического" типа, которая в настоящее
время очень ощутима в Соединенных Штатах и в Европе.
Она проявляется в распространении теоретических или метатеоретических
дискурсов, которые кажутся одновременно значительно
оторванными от объективных реальностей международной
политики и настолько жаргонными и темными, что являются
трудными для понимания даже для специалистов, не говоря
уже о практиках и обычных людях. Эта трудность, на
которую всегда в качестве аргумента ссылались традиционалисты,
повлекла за. собой другую: современный анализ международных
отношений встречает много препятствий на пути своего
выхода из "башни из слоновой кости", чтобы удовлетворительным
образом отвеча/ь законным требованиям экспертизы или
128 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
вульгаризации, которые исходят от лиц, принимающих решения,
или от обычных граждан.
3. ЭМПИРИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ И ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
Все социальные науки внесли почти одинаковый вклад в общее
стремление всегда использовать такие методы, как опрос, зондирование,
воздерживаться от каких-либо не подкрегТАенных эмпирическими
констатациями утверждений, а также от утверждений,
не поддающихся верификации или фальсификации путем строгих
процедур доказательств. Анализ международной политики здесь
снова подвергся изрядным потрясениям, вызванным этой эпистемологической
и методологической установкой, которая была воспринята
его авторами отчасти на свой счет.
Эмпирическое исследование - выражение, которое сегодня,
кажется, возвращается - действительно составляет, по крайней
мере в принципе, неизбежный императив любого современного
анализа международных отношений. Эмпирический момент,
когда данные сопоставляются с гипотезами, представляет собой
решающую фазу, необходимую для любой демонстрации обоснованности
анализа. И хотя нет уверенности в том, что в рамках
МО сегодня проводится намного больше эмпирических исследований,
чем в прошлом, тот факт, что природа и статус эмпирических
материалов претерпели значительные изменения, вполне
очевиден.
Действительно, такие материалы теперь уже не составляют
основы исследования, они являются не более чем одним из его
инструментов или одной из его составных частей. В классической
истории дипломатии, например, материалы о событиях входили в
рассказ, который должен был воспроизводить их такими, какими
они были, описывая их и связывая их методом хронологической
последовательности. В международно-политическом анализе, напротив,
эмпирические данные, и количественного и качественного
характера, не описываются как таковые, а служат средством
для доказательства или опровержения гипотез, которые выводятся
из некоей теоретической модели. Факты, даже важные, могут
быть проигнорированы, когда они не подходят для того, чтобы
проверить или подвергнуть сомнению выдвинутую гипотезу.
Истощающее стремление к эрудиции, которая в прошлом
черпалась в крупных монографиях, теперь уступило место методологической
заботе располагать только такими данными, которые
полезны для получения доказательства. Отсюда накопление
начиная с 60-х гг., особенно в Соединенных Штатах, больших
стандартизированных и информатизированных баз данных, которые
необходимы для применения статистических средств (в широком
смысле слова). С этим же связано и использование количественных
исследований, которые не обязательно касаются
крупных событий или крупных объектов, но зато позволяют
подвергнуть ценному эмпирическому "тестированию" гипотезы,
считающиеся важными.
Забота о доказательстве всегда была "ахиллесовой пятой" традиционного
анализа, который в целом проявил себя своим большим
вниманием к соблюдению избираемых им "фактов", чем к
строгости своих демонстраций, если предположить, что он стремился
к достижению подобной строгости'. Это, конечно, не
касалось господствующего метода в современном международнополитическом
анализе, который подвергся влиянию со стороны
социальных наук. По общему мнению, метод, каким бы трудным
он ни был для строгой разработки регулируемого сопоставления
гипотез и эмпирических фактов, представляет собой необходимую
движущую силу любого подлинного исследования. Доказать
- это не только выстроить более или менее подходящие
и часто несколько ad hoc аргументы или примеры, которые
особенно убеждают убежденных, а, скорее, показать, что гипотеза
сопротивляется систематическому и строгому применению
фальсификации до тех пор, пока не повлечет за собой одобрения
всех умов, включая те из них, которые вначале были наиболее
откровенными противниками гипотезы. Это объясняет ситуацию,
которую трудно понять классическому уму, когда большие
дебаты в МО, вроде совсем недавнего спора, касающегося обоснованности
и значения гипотезы о "демократическом мире",
как правило, касаются не только методик и процедур доказа^
О недостаточном признании докпз.тгельстпа традиционным подходом в МО см.:
знаменитый отпет Дж. Дэвида Сингера Хедли Буллу: "The Incomplete Theorist: Insight
without Evidence" (reedite.dansJ. David Singer. Models).
130 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
тельства, но также и самих идей'. Любая интеллектуальная традиция,
которую питают главным образом общие идеи - иногда
ритуальные, иногда оригинальные, но всегда малоподдающиеся
верификации или фальсификации, - оказывается здесь обесцененной,
Таким образом, каждый может понять, как и почему эти
умные и эрудированные, национальные и нормативные дискурсы,
инспирированные международным правом, дипломатической
историей или философией, ужасно почтительные в своих рассуждениях
о власти, заботящиеся больше об истине, чем о проблематизации,
больше о "фактах", чем об эмпирическом исследовании,
и больше об убеждающей риторике, чем об убедительном
доказательстве, в которых до недавнего времени проявлял себя
лучший традиционный анализ международных отношений, со
временем подверглись непоправимой девальвации. В этой фундаментальной
трансформации дискурса об истине в МО ведущий
пример социальных наук сыграл роль, которая, отнюдь не являясь
совершенно исключительной, часто становилась определяющей.
Когда наши последователи будут писать историю наших
идей в области международной политики - несомненно, странную
в их глазах, - они, конечно, смогут лучше, чем мы можем
сделать это сегодня, различить историческое значение того переворота,
в котором мы играем, в одно и то же время, хотя и в
разной степени, роль акторов, соучастников, слепых агентов и
безвинных жертв.
^ См., в частности, среди обширной библиографии на эту тему: Bruce Russett. Grnipiiig
the Democratic Peace. Princeton University Press, 1993; William R. I'lionipson. "Democracy
and Peace: putting the cart before the horse ^ International Organization, 50- I, Winter 1996;
а также дискуссию "Democratization and the Danger of War" dans la revile International
Security, 20-4, Spring 1996.
Уровни анализа в международных отношениях
Бэрри Бузан^
В данной главе исследуется проблема уровней анализа п международных отношениях,
ее генезис, развитие, причины разногласий и противоречий и в каком
направлении, по моему мнению, должна развиваться дискуссия по данной
проблеме. При этом используется исторический подход, так как он позволяет
понятно и кратко объяснить данный вопрос. Аргументация состоит в том, что,
хотя концепция уровней анализа позволила наёмного повысить точность теоретического
суждения в МО, самой идее было уделено очень мало внимания. Основная
путаница в понимании того, что относится к "уровням", возникает главным
образом из-за неспособности отличить источники объяснения от объектов исследования.
1. ГЕНЕЗИС "ПРОБЛЕМЫ УРОВНЯ АНАЛИЗА" В ТЕОРИИ
МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
В социальном мире явления зачастую обусловлены не одной, а
несколькими причинами, каждая из которых проистекает не из
одного, а из нескольких обстоятельств. Например, очень легко
найти объяснение такого рода: "Вторая мировая война произошла
из-за ненадежной безопасности Франции, реваншизма Германии
и в конечном счете из-за ослабления механизма баланса силы".
Подобная многопричинность может отражать тот факт, что все
объяснения имеют один и тот же источник. В приведенном
примере в качестве объяснения причин ссылаются на поведение и
мотивы государств (Франции и Германии). Это первый вид
^Перевод с английского О.А. Хлопова.
(источник) объяснения. Но слабый баланс сил является характерной
чертой международной системы в целом и, следовательно,
другим источником объяснения войны, не связанным с поведением
отдельных государств. Утверждая, что война произошла по вине
Гитлера, мы прибегаем к третьему виду объяснения, который
отличается от государственно- и системнообоснованного, хотя и
принадлежит к тому же типу, что и объяснение, согласно которому
"Вторая мировая война произошла по вине Чемберлена (или
Сталина, или Рузвельта)". "Проблема уровней анализа" и состоит
в том, как определять и исследовать различные сферы, в которых
могут быть обнаружены источники объяснения рассматриваемых
явлений.
Вопрос об уровнях анализа возник в международных отношениях
в 50-х гг. под влиянием бихевиористского движения, которое
пыталось перенести методологию и точность естественных
наук в социальные дисциплины. В результате в МО получил
более широкое распространение позитивистский научный подход,
уделяющий внимание исследуемым факторам, качественным
измерениям, проверяемости гипотез, а также развитию кумулятивной
теории. Одним из требований выступало нахождение и
описание в качестве источника объяснения каждого конкретного
случая только одного явления. В какой-то мере это явилось
результатом влияния общей теории систем как способа познания
различных физических и социальных явлений. Традиционные
подходы к МО основывались в большей степени на истории
и праве, чем на естественных науках, и лишь немногие аналитики
этой дисциплины признавали научные методы. Не каждый
был убежден (как и теперь), что применение естественнонаучных
методов вполне возможно в социальных науках. Но для
бихевиористов проблема заключалась в том, что объяснение в
МО порождало методологическую путаницу, и ему недоставало
точности. Как это бывает в историческом методе, общепринятый
подход смешивал различные сферы и источники объяснений
и, таким образом, служит препятствием для создания более
широких теоретических путей к пониманию и развитию кумулятивной
науки. Горячий спор между бихевиористами и традиционалистами
фактически зашел в тупик, но бихевиористы настаивали
на том, что каким бы ни был их подход, ученым следовало
бы более осознанно относиться к используемым ими методологическим,
онтологическим и эпистемологическим подходам.
Главным результатом этого спора в МО явилось развитие общности
понимания относительно уровней анализа.
"Бихевиористская революция" "поймала в свои сети" затянувшийся
в социальной науке спор относительно двух главных подходов
в понимании социальных явлений: атомистического и
холистского. В МО эти два подхода широко известны как редукционистский
и системный - термины, которые использовал
Кеннет УОЛЦ [Waltz, 1979, ch. 2-4]. Атомизм/редукционализм,
являющийся очень успешной методологией в естественных
науках, требует разделения объекта на составные части. Редукционистский
подход, когда удается "разложить" систему на составные
части и объяснить их так же четко, как это было сделано в
XX в. в физике, химии, астрономии и биологии, углубляет наше
понимание объекта. Холистский/системный подход основан на
предположении о том, что целое больше суммы его частей и что
их поведение и даже содержание создается и формируется
структурами, которые встроены в саму систему. Поскольку редукционистский
подход мало пригоден для анализа устойчивых
структур, холизм настаивает на необходимости особого подхода
к анализу объектов социальной науки.
Спор редукционистов с холистами продолжается среди философов
социальной науки: положения холистов отвергаются "методологическими
индивидуалистами", которые настаивают на
том, что все структурные объяснения могут и должны Ьыть
сведены к объяснениям, сформулированным в терминах индивидов.
Недавно разработанное положение "индивидуалистов" направлено
на примирение двух подходов на основе сложного
довода, в соответствии с которым структуры и части являются
взаимносоставляющими [Giddens, 1984]. Однако в такой дисциплине,
как МО, в основном преоЬладает прагматический подход
к уровням анализа, и такой философский спор (не имеет
значения, насколько он важен) между немногочисленными энтузиастами
доступен пониманию большинства людей. Основополагающей
точкой зрения в данной дисциплине была и есть точка
зрения, согласно которой редукционистский и холистский подходы
могут и должны быть использованы, пока не будет найдено
134 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
нечто вроде комплексного понимания международных отношений.
Поэтому применение уровней анализа является эклектической,
многопричинной позицией внутри и редукционистского, и
холистского подходов.
Уровни анализа оказали сильное воздействие на МО отнюдь
не потому, что идея уровней очень удачно и легко подошла к
организации объекта исследования дисциплины с точки зрения
индивидов, государств и систем. Главными инициаторами включения
проблемы уровня анализа в теорию международных отношений
явились трое американских авторов Кеннет Н. УОЛЦ,
Мортон А. Каплан и Дж. Сингер [Hollis, Smith, 1990, р. 97100].
УОЛЦ внес самый существенный вклад, демонстрируя силу
явно выраженного уровневого подхода в своей до сих пор популярной
классической работе (основанной на его докторской диссертации
1954 г.) "Человек, государство и война", изданной в
1959 г. В этой книге УОЛЦ анализирует огромный массив классической
литературы, посвященной войне, и показывает, что она
может быть сгруппирована вокруг трех отчетливо выраженных
"представлений" (или "образов"), каждое из которых отражает
различное местонахождение причины и вид объяснения. Одни
авторы объясняли войну, ссылаясь на природу человека, другие
- на природу государства, третьи - на природу международной
системы. В своей схеме УОЛЦ выделяет международную
систему и особенно ее анархическую структуру как основу объяснения
ее сущности, и именно это открытие в большей степени
(по сравнению с другими разработками) сформировало эволюцию
понимания уровней анализа в дисциплине.
Мортон Каплан поднял эту тему в своей книге "Система и
процесс в международной теории" [Kaplan, 1957] , которая дала
известность системной теории. В книге предпринимается попытка
сконструировать типы международной системы на основе
моделей распределения власти и/или конфигурации союзов, а
затем сделать гипотетические выводы относительно поведения
государств, исходящего из этих моделей. Если УОЛЦ был склонен
рассматривать системный уровень в качестве главного источника
объяснения, то Каплан придавал большее значение уровню государства,
и это положило начало спору, который продолжается до
сегодняшнего дня. Результатом такого пристального интереса к
уровням явился поиск путей теоретического понимания того,
что подразумевает под собой "международная система". С онтологической
точки зрения было достаточно очевидно, что она есть
сумма всех ее частей и их взаимодействие, но в качестве основы
для объяснения международных отношений такое понимание
может быть использовано только в том случае, если нечто большее,
чем сумма частей - структура или сущность системы, -
может быть точно определено. Системный уровень имел свои
преимущества, ибо позволил обнаружить новые отчетливые и
характерные признаки предмета МО и дал некоторые основания
для заявления о существовании собственной дисциплины. Вклад
Сингера был менее значимым, но его предисловие к книге
Уолца, а также его работа "Проблема уровня анализа в международных
отношениях" [Singer, 1961] явились существенным
достижением на пути осознания проблемы и использования термина
"уровни анализа", который занял центральное место в
теоретической дискуссии в МО.
Эти три автора положили начало дискуссии об уровнях анализа,
но, конечно же, не завершили ее. Как только была признана
важность уровней анализа для более ясного понимания международных
отношений, сразу же возникло два вопроса:
1. Сколько и какие должны быть уровни анализа для международных
отношений?
2. По каким критериям определять эти уровни и как их
отличать друг от друга?
Ни по одному из этих вопросов дискуссия не завершена.
Третий вопрос заключается в том, что если будет разработана
схема уровней, то как можно будет соединить части в целое,
чтобы добиться холистского понимания. Дискуссия на эту тему
только началась.
2. СКОЛЬКО УРОВНЕЙ И КАКИЕ ОНИ?
На ранних стадиях дискуссии об уровнях анализа в международной
теории создавалось неоправданное впечатление простоты
общей идеи. Поиски точного соответствия между идеей уровней
и естественным делением объекта исследования на индивиды,
государства и системы, кажется, в значительной степени подмени136
ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
ли собой любое тщательное изучение самой концепции уровней.
Однако в самой дисциплине литература об уровнях как идее очень
скупо рассматривает огромный вклад этой одной из ведущих идей
в исследование международных отношений. Остается неясным,
например, являются ли уровни анализа более эпистемологической
конструкцией (свидетельствуя тем самым о различных подходах
к познанию) или же это онтологическая конструкция (и, следовательно.
речь идет о числе и типе сущностей, которые, как
полагают, на самом деле существуют в международной системе).
Нет полной ясности и в том, какими правилами руководствоваться
для определения уровня или отрицания его статуса. Следовательно,
нет единого взгляда на то, сколько и какие уровни
существуют (или могут существовать) для изучения международных
отношений.
На практике дисциплина развивалась через очень прагматические
и простые этапы, выдвигая несколько основных вопросов
и не отклоняясь далеко от исходного пункта. Уровни анализа в
международных отношениях были тесно связаны с идеей системы,
которая определяется как "совокупность элементов (units),
взаимодействующих в пределах структуры". При использовании
такого подхода сразу же возникают два очевидных кандидата на
уровни: элементы и структура системы. В формулировке Уолца
используются три уровня: индивид, элемент (единица) или государство
и сама система в терминах ее анархической структуры.
Сингер использовал два уровня - систему и государство, но
отмечал, что "столь же пригодными, а возможно, и потенциально
более плодотворными, могут быть и другие подходы" [Singer,
1961, р. 90]. В заключение к своей последней работе УОЛЦ
высказывает точку зрения, близкую к точке зрения Сингера,
хотя у него на этот счет были другие соображения. Рассуждая об
основных различиях между редукционистскими и холистскими
теориями, УОЛЦ смешивает в общую массу "теории международной
политики, причины которых концентрируются на индивидуальном
и государственном ровнях", определяя обе как "редукционистские".
Теории, которые рассматривают причины, затрагивающие
международный уровень, он определяет как системные
[Waltz, 1979, р. 18]. По такой логике эпистемологический
подход преобладает над онтологическом, но на. практике разли-
чия просто стираются: и система, и элементы могут быть рассмотрены
(и рассматривались) как объекты анализа и источники
объяснения.
Вслед за Уолцем и Сингером большинство ученых в области
МО принимают в конечном итоге три уровня: индивид (часто
обращая внимание на лиц, принимающих решения), элемент
(как правило, это государство или любя другая потенциальная
группа людей, выступающая в качестве актора) и система. Как
считает Юрдусев, такая базисная классификация является содержательной,
хотя и она может быть в дальнейшем подразделена,
особенно на среднем уровне [Jurdusev, 1993, р. 80-82], Одни
авторы считают, что между индивидом и элементом (государством)
существует уровень бюрократии [Jervis, 1976, р. 15; Hollis,
Smith, 1990, p. 7-9]. Другие исходят из наличия между элементом
и системой так называемого уровня процесса, что позволяет
им точнее проводить различие между теми объяснениями,
которые основаны на природе элементов, и теми, которые основаны
на динамике взаимодействия между элементами [Goldmann,
1979, р. 1-2; Buzan, Jones, Little, 1993, ch. 5]. По
мнению некоторых авторов, системный уровень необходимо
подразделять на два разных уровня: структурную и "взаимодействующую
способность" (определяемую как уровень передаточной,
коммуникационной и организационной способности системы)
[Buzan, Jones, Little, 1993, ch. 4] или на "международный"
и "мировой" уровни [Goidman, цит. по: Jurdusev, 1993, р. 82].
Некоторые авторы имеют свои собственные схемы уровней, которые
не во всем совпадают с традиционными взглядами. Скажем,
Розенау предлагает пять уровней - идиосинкратический,
ролевой, правительственный, социальный и системный [Rosenau,
1966, р. 43].
Большую часть этих расхождений можно преодолеть, если
разрешить спор между двумя пересекающимися между собой
схемами в определении того, что же на самом деле представляют
из себя "уровни". Одни (сторонники онтологического подхода)
рассматривают уровни как "различные составные части ана
лиза", другие (сторонники эпистемологического подхода) рассматривают
их как "типы переменных, которые служат объяснением
определенного поведения составной части" [Moul, 1973,
138 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МГТОДЫ
р. 495]. Юрдусев предлагает различать элементы анализа и
"уровни абстракции" в методологии (философские, теоретические,
эмпирические) [Jurdusev, 1993, р. 78-9, 87] , но по моему
мнению, более плодотворной для объяснения того недоразумения,
которое возникает в дискуссии об уровнях, является точка
зрения Моула.
Первая и более простая схема рассматривает уровни как
единицы анализа, проводимого на основе пространственного измерения
(малого с большим, индивида с системой). Термин
"уровни" предполагает ряд пространственных шкал, или "степеней"
измерения. С этой точки зрения уровни являются тем
"местом", где могут находиться как результаты, так и источники
объяснения. Они скорее онтологически референтны, чем сами
служат источниками своего собственного объяснения. Введение
Уолцем, Сингером и Капланом уровней анализа в международные
отношения может быть понято именно с таких позиций, и
большая часть дискуссии об уровнях анализа де-факто имела
место внутри этих рамок. С данной точки зрения уровни имеют
широкий спектр - от индивида, через бюрократию и государство,
к региону (подсистеме) и системе.
Существует несколько преимуществ именно такого понимания
уровней. Холлинс и Смит [Hollins, Smith, 1990] предлагают
оригинальную схему, которая, как им кажется, позволяет сохранить
простоту основного дуализма между системой и частью и в
то же время создать больше дополнительных уровней. Они считают
(исходя из дискуссии между редукционистами и холистами),
что "полемика между системой и элементом является формальным
спором, который может быть разрешен в соответствии
с утверждением о том, что следует подразумевать под системой,
а что под элементом". Далее они предлагают четыре уровня
объяснения с точки зрения теории международных отношений
(международная система, нации - государства, бюрократии и
индивиды), группируя их при этом на три возможные системно-элементные
бивалентные пары: система - государство, государство
- бюрократия, бюрократия - индивид (т.е. в каждой
паре первая составляющая уровня - система, вторая - ее
элемент: для индивида системой является бюрократия, для бюрократии
системой будет государство и т.п. Вопрос в таком
случае заключается в том, исходит ли объяснение сверху вниз
(от системы к элементу и тем самым к теории системного
уровня) или снизу вверх (от элемента к системе и, следовательно,
к теории уровня элемента) [Hollis, Smith, 1990, р.7-9].
Необычным является то, что Холлис и Смит не рассматривают
региональный уровень, который мог бы представлять логический
компонент любой онтологической системы, связанной с исследованием
уровней.
При втором подходе (эпистемологическом) под уровнями
понимаются различные виды или источники, которые служат
объяснением для исследуемого явления. В принципе можно дать
определение всему, что поддается обозначению, как явно выраженный
источник объяснения. На практике в рамках этого подхода
дискуссия в МО развернулась в основном вокруг трех направлений.
1. Способность к взаимодействию в целом определяется как
уровень транспортной, коммуникативной и организационной
способностей системы. Способность к взаимодействию основана
на типах и интенсивности взаимодействия, которые возможны в
любой данной части (подсистеме) системы с точки зрения анализа:
сколько товаров и информации может перемещаться, на
какое расстояние, с какой скоростью и с какими затратами.
2. Структура определяется в основном как принцип, по
которому элементы располагаются в системе. Структура дает
понимание того, как и на основании чего элементы отличаются
друг от друга, как они расположены в системе и как они соотносятся
друг с другом с точки зрения их способностей к взаимодействию.
3. Процесс определяется в основном как взаимодействия
между элементами, особенно прочные и периодически повторяющиеся
модели этих взаимодействий. Процесс рассматривает,
как в действительности элементы взаимодействуют друг с
другом в ограниченных рамках структуры и своих способностей
к взаимодействию, и особенно уделяет внимание прочным
и периодически повторяющимся моделям динамики взаимодействия.
Каждый из этих источников может быть классифицирован
более детально, как это сделал УОЛЦ с тремя-видами структуры.
140 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
При таком подходе мы не найдем анализа уровней и их
элементов. Две схемы могут составлять матрицу, в которой каждая
единица уровня анализа в основном содержит все источники
или типы объяснения. Следовательно, процесс и способность к
взаимодействию могут быть определены как источники объяснения
(поведения) индивидов, государства и международной системы.
Дифференцирование уровней анализа и источников объяснения
зависит от точности определения того, сколько и каких
должно быть уровней.
Уровни анализа - основной вопрос международной теории,
и мне непонятно, почему столь очевидное и ясное отличие
между анализом элементов и источниками объяснения не стало
предметом теоретической дискуссии на более ранних этапах
развития дисциплины. Возможно, этого не произошло потому,
что они накладываются друг на друга, или потому, что благодаря
работе Уолца было найдено отчетливое различие между системой
и структурой [Buzan, Jones, Little, 1993, p. 22-8]. Другое
объяснение заключается в том, что из-за общего слабого понимания
философии социальной науки огромное количество споров
об уровнях анализа в нашей дисциплине было сконцентрировано
на определении отличий между уровнями система/структура и
элемент/государство. Такая дискуссия внесла путаницу в понятия
"система" и "структура", а также в вопрос об источниках
объяснения на уровне элемент/государство.
3. ПОЗИЦИЯ УОЛЦА И СПОР О СТРУКТУРЕ И ЭЛЕМЕНТЕ
Для того чтобы понять, почему основные вопросы, касающиеся
уровней анализа в МО, остаются без ответов, мы должны обратиться
к истории самого вопроса. Большую часть объяснений
можно найти в работах, которые предшествовали дискуссии в
самой дисциплине начиная с конца 70-х гг. Дискуссия развернулась
по поводу книги Кеннета Н. Уолца "Теория международной
политики", изданной в 1979 г. То, что можно назвать бивалентным
подходом Уолца - Сингера, главным образом относится к
уровням анализа система/структура и элемент/государство.
Такой подход, без сомнения, является основополагающим, несмотря
на разочарование относительно его чрезмерной упрощен-
ности. Самое удивительное, что при этом почти никто не вспомнил
об утверждении Сингера, что "столь же пригодными, а возможно,
и потенциально более плодотворными, могут быть и другие подходы"
Основные усилия были направлены на то, чтобы установить
различия между уровнями (коллективного) элемента и системы.
Ни УОЛЦ, ни Сингер в своих ранних работах не смогли внести в
этот вопрос ясность. Уровни индивида и государства рассматривались
как в значительной степени самоочевидные, а системный
уровень Сингер определял довольно туманно - как "включающий
в себя совокупность взаимодействий, которые происходят
внутри системы и в окружающей ее среде". В своей более
поздней работе УОЛЦ поставил цель четко определить два уровня
и, таким образом, обозначить границы между ними: "Структуру
следует изучать саму по себе, как совокупность элементов. Утверждение
о том, что мы следуем системному подходу или же
создаем теорию систем, требует показать, как можно определить
четкое различие между системным и элементным уровнями.
Неудача в нахождении и сохранении различий между структурой,
с одной стороны, элементами и процессами - с другой,
влечет за собой невозможность распутать разные по типу причины
и найти различия между причинами и следствиями. Размывание
различий между уровнями системы было, как я полагаю,
главным препятствием для развития теорий международной политики"
[Waltz, 1979, р. 78] .
УОЛЦ определил систему просто как "состоящую из структуры
и взаимодействующих элементов". Следуя своему предыдущему
делению единой международной политической теории на редукционалистские
и системные категории, он определил элементный
уровень системы как "атрибуты и взаимодействия ее элементов",
а системный уровень - как "расположение элементов
системы и как принцип такого расположения" [Waltz, 1979,
р. 18, 79, 80]. При изучении теории системного уровня его
целью было "объяснить, почему различные элементы ведут себя
одинаково... Политическая структура создает сходство в процессе
и функционировании в течение всего времени, пока она продолжает
существовать" [Ibid. р. 72, 87]. Далее УОЛЦ подробно
разработал концепцию трех ступеней структуры [ch. 5]. Самая
142 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
глубокая ступень - это принцип расположения элементов по
отношению друг к другу, а в политическом мире - опции
анархии или иерархии (соответственно отсутствия или наличия
центрального правительства). Следующая ступень касается функциональных
различий между элементами, здесь УОЛЦ ограничился
лишь замечанием, что при анархии государства всегда "похожи на
элементы". Такая точка зрения является спорной, и ее рассмотрение
не входит в нашу задачу [Ruggie, 1986, р. 148; Buzan, Jones,
Little, 1993, p. 37-47]. Третья ступень - распределение способностей
между элементами. Речь идет по существу о полярности:
сколько в системе великих держав? Именно такая концепция
структуры доминировала в дисциплине. И хотя у нее было много
критиков, но не было серьезных врагов. Интересно, что никто не
подверг сомнению новаторство Уолца в дроблении уровня на три
ступени и никто не задался вопросом, почему каждая из этих
ступеней не может иметь полноправного статуса уровня.
Главной задачей Уолца было определить структуру системы.
Его проект, таким образом, содержал единственный элемент
(систему) и единственный источник объяснения (структуру),
хотя согласно пониманию, сложившемуся в ходе дискуссии, эти
два понятия составляют единый уровень. Причины, по которым
УОЛЦ сконцентрировался на этом единственном уровне, были
вполне логичными. Он полагал, что: (1) это являлось самым
важным для объяснения общих характеристик международных
отношений, и (2) в рамках МО понятия "система" и "структура"
разработаны намного слабее понятия "элементы" и, следовательно,
нуждаются в исследовании. Но поскольку книга стала
очень влиятельной, такое одностороннее внимание к структуре
системы значительно исказило спор об уровнях анализа. Одно из
объяснений тому, что произошло, следует искать в смешении
глубокого философского спора о подходах редукционалистов и
холистов с прагматическими вопросами об уровнях анализа. В
результате в позиции Уолца эти два подхода не отличаются друг
от друга.
Это не только ограничило предмет спора двумя разными
типами уровня (структура и элемент), но и представило их как
составные части единого мира уровней. Такая формулировка
заставила отказаться от возможности говорить о том, что уровни
могут поддаваться исследованию, и создала трудности в определении
их места в схеме.
Частично проблема была порождена терминами, которые избрал
УОЛЦ. Из-за очень тесной, по мнению Уолца, связи между
редукционалистским и системным подходами, а также из-за специфического
выбора структурного и элементного уровней анализа
он использовал термины "системный уровень" и "структура"
как взаимозаменяемые. Такое смешение осталось в значительной
степени незамеченным. В конечном итоге оно привело к игнорированию
того, что уровнями анализа могут выступать и другие
системные качества (такие, как способность к взаимодействию).
Это означает, что внешне скупое определение Уолцем понятия
структуры на самом деле вобрало точку зрения холистов и содержание
термина "системный уровень". Следуя редукционалистской/холистской
логике, то, что не является структурой,
принадлежит, по определению Уолца, к элементному уровню
(т.е. к редукционалистскому уровню): "структурой является
только то, что показывает, как расположены или упорядочены
элементы системы. Все остальное не включается в понятие системьр"
[Waltz, 1979, р. 82]. Так как УОЛЦ дал понятие системы
в очень ограниченных терминах (а также фактически ограничил
его использование на системном уровне), он не смог избежать
того, что множество причин и результатов оказались смещенными
на элементный уровень, который в свою очередь должен был
содержать в себе все другие уровни анализа и все другие источники
объяснения.
Сведение Уолцем спора об уровнях анализа лишь к спору
между редукционистами и холистами еще больше запутало проблему,
привело к созданию очень узкой концепции холизм/система,
сведя ее к определению политической структуры, которая
редко встречается в работах Уолца, к появлению расширительного
и неясного уровня "элемента", которому УОЛЦ. уделил относительно
мало внимания.
Хотя важность вклада Уолца в науку, в разработку структуры,
оказавшего большое влияние на развитие теории международных
отношений, признается многими, его вывод о том, что все
остальное, таким образом, переводится в категорию элементного
уровня, удовлетворяет далеко не всех. Как считают Кохейн и
144 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
Най, "представление об элементном уровне как о мусорной
свалке для всех необъяснимых разногласий является препятствием
на пути развития теории" [Keohane, Nye, р. 746]. Но из-за
того, что двухуровневая схема Уолца не нашла адекватной критической
оценки, постоянно возникает желание отнести то, что
УОЛЦ считает факторами элементного уровня, к структурному
уровню. УОЛЦ сам признает, как трудно "постоянно соблюдать
отчетливые и ясные различия в уровнях системы" [Waltz, 1986,
р. 328], но в то же время бескомпромиссно защищает установленную
им самим жесткость границы. В борьбе по поводу границы
слишком легко проигнорировали возможность того, что
УОЛЦ ошибся не в том, где проходит разграничительная линия
между уровнями структуры и ее элементами, а в том, что сводит
дискуссию к обсуждению двух уровней, оставляя за кадром различия
между анализом элементов и объяснением причин, а
также в том, что считает структуру единственным ключом к
объяснению на системном уровне.
Рассмотрению природы и местонахождения границы между
системой и элементными уровнями (и, следовательно, и их
содержанию) в значительной мере посвящена книга "Неореализм
и его критика" [Keohane (ed.), 1986], являющаяся, как
показывает ее название, ответом на "Теорию международной
политики". Главное внимание в ней уделено критике теории
Уолца за ее узость, ограниченность сферой международной политики,
что обусловило расплывчатость определения структуры.
В сочетании эти два фактора исключают или ведут к недооценке
множества иных факторов, которые другими учеными рассматриваются
как: (1) "структурные", (2) имеющие важное
значение для конечных результатов и/или (3) находящиеся
строго за пределами как политической области, так и элементного
уровня анализа. Здесь спор по поводу обозначения уровней
сконцентрировался на вопросе, что следует понимать под уровнем.
Рагги уделяет внимание "динамической плотности", понимаемой
как "качество, скорость и многообразие того, что происходит
в обществе" [Ruggie, 1986, р. 148]. Кохейн рассматривает
с этой точки зрения обширные потоки информации, правила
и институты [1986, р. 190-197]. Кохейн и Най
подчеркивают значение процессов и характер взаимодействия
между государствами, обращаясь к "неструктурным стимулам,
определяющим поведение государства", и к "способности государства
к диалогу и сотрудничеству" [Keohane, Nye, 1987,
р. 746]. Рагги и Кокс стараются ввести в анализ социоэкономические
факторы: Рагги концентрирует внимание на взаимосвязи
прав на собственность и капитализма с политическим суверенитетом,
а Кокс старается проанализировать социальные силы, порожденные
организацией производства [Ruggie, 1986, р. 1418;
Сох, 1986, p. 220] .
Все критики Уолца полагают, каждый по своему, что холистский/системный
подход содержательнее, чем предлагаемая
им структура. Их интерес к таким факторам, как "динамическая
плотность", информационные потоки, способы связи
и т.п., явно не встраиваются в уолцевский структурный уровень
или в один из уровней элементов. Ввиду вышеуказанных
причин критики сделать этого не могут, потому что такая
пара является малообоснованной. Проблема, таким образом,
вновь сводится к основному определению понятия системы
как составных элементов, взаимодействий и структур. Точка
зрения Уолца является доминирующей благодаря эпистемологическому
противопоставлению редукционализма холизму.
УОЛЦ рассматривает взаимодействия как части элементного
(редукционалистского) уровня, которые бывают разными в
зависимости от расположения и способностей элементов, выступающих
связующими звеньями структурных принуждений.
Многие из его критиков считают, что компонент взаимодействия
системы нуждается в более глубокой теоретической проработке,
но их останавливает преимущественное право Уолца
рассматривать структуру как единственный компонент системного
уровня теории неореализма, смешение элементов анализа
и уровней объяснения, а также ограничение предмета дискуссии
двумя уровнями анализа.
Многие из этих проблем можно решить, если отделить элементы
анализа от источников объяснения и рассмотреть их как
матрицу, которая была описана выше. В этой матрице все элементы
анализа между индивидом и системой хорошо знакомы и
просты. Благодаря работе Уолца структура сегодня также является
своего рода источником объяснения. Хотя она с трудом про10
4so
сматривается на уровне системы, ее приложимость к другим
уровням (на которых любой элемент может быть определен как
система а 1а Холлис и Смит) вполне очевидна. Но способность к
взаимодействию и процессу в столь широко понимаемой формулировке
выявлена еще не до конца четко.
Способность к взаимодействию означает технологические
возможности и разделяемые нормы и организации, от которых
зависит тип и интенсивность взаимодействия между элементами
системы или внутри элемента. Эти вещи, несомненно,
выпадают из определения структуры и представляют другой
источник ее объяснения. Распространение новых технологий
транспорта и коммуникаций изменяют качество и
характер взаимодействий между элементами и внутри элементов
системы, рассматриваемой как целое. Приверженность
нормам и ценностям является предварительным условием для
формирования организаций, но, однажды сформировавшись,
такие организации значительно облегчают взаимодействия и
даже способствуют им, ибо, разделяя ценности и нормы, они
становятся возможными и желательными. Политическая коммуникация
в системе или элементе, в которых нет таких разделяемых
норм или институтов, будет очень отличаться по
своему объему и характеру от тех, которые в той или иной
мере такими ценностями и институтами наделены. Способность
к взаимодействию расширяют как технические, так и
социальные способности системы или элемента. Последние являются
как определяющей характеристикой всех элементов
анализа, так и четким источником перераспределения и формирования
сил, играющих свою роль наряду с теми силами,
которые исходят из структурного уровня.
Способность к взаимодействию как четкий источник объяснения
проявляется Благодаря своему воздействию на общую
структурную логику неореализма. Как видно из основного понятия
системы, способность к взаимодействию является, безусловно,
основополагающим качеством для существования системы.
Какое количество и какого типа взаимодействия необходимы
для существования международной системы ^ Этот вопрос
не был поставлен в неореализме. Однако пока не будет
определен уровень и тип результатов такого взаимодействия,
нельзя говорить о том, будет или не будет действовать структурная
логика. В исторической перспективе воздействие низкой
плотности на логику анархии становится очевидным: непостоянное
взаимодействие оказывает значительное влияние на
смысл и структуру системы. Когда способность к взаимодействию
находится на низком уровне, даже существование полной
смысла международной системы находится под вопросом.
Структурная логика подавлена или ослаблена ввиду очень слабого
взаимодействия. УОЛЦ просто предполагает, что существует
соответствующий уровень стратегического взаимодействия
нужного типа, который заставляет работать структурную логику,
но на самом деле это не наблюдалось на протяжении всей
истории. Способность к взаимодействию является явно переменным,
а не постоянным фактором [Buzan, Jones, Little,
1993, ch. 4].
Процесс также является четким источником объяснения применительно
ко всем элементам анализа. Объяснения, "снизу
вверх", в терминах взаимодействий "между" и "внутри" элементов,
помогают понять поведение и конечные результаты в терминах
способов, посредством которых элементы каждого уровня
реагируют на свойства и поведение Друг друга. Объяснения
"сверху вниз" позволяют увидеть, что процесс состоит в динамике
системы или элемента. Все это является в сущности теориями
действия и противодействия, ключевое звено которых - динамика
стимула и ответа. В международных отношениях многие
периодически повторяющиеся модели поведения были обнаружены
на системном и подсистемном уровнях в такой зачастую
очень сложной динамике, которая включает войну, альянс, бала.нс
сил, гонку вооружений и дилемму безопасности, а также в
целом ряде моделей международной политической экономии,
исходящих из протекционистской и либеральной политики торговли
и монетаризма. Концепции международного общества и
связанная с ними идея режимов также отражают феномен процесса.
Динамика процесса может быть найдена во всех типах
коллективных организаций, а также у каждого человеческого
индивида.
Принимая во внимание мнение, высказанные в ходе этой
дискуссии, версия определений и разграничений ровней анализа
в теории международных отношений может быть представлена в
виде следующей схемы:
столбцы: Элементы анализа;
Источники объяснения (Способность к взаимодействию; Структура; Процесс).
(заполнен только первый столбец.)
Система
Подсистема
Элемент
Бюрократия
Индивид
4. ЛОЖНЫЙ КОНФЛИКТ МЕЖДУ СТРУКТУРАЛИЗМОМ И АНАЛИЗОМ
ЭЛЕМЕНТНОГО УРОВНЯ
Одним из неудачных последствий путаницы между эпистемологическим
суждением о холизме/редукционализме и спором об
уровнях анализа стала ненужная конфронтация между структуралистами
и аналитиками, занимающимися изучением внешней
политики. Основная проблема заключалась в том, следует или нет
считать структурные объяснения детерминистскими. Если да, то
анализ внешней политики как основной подход к изучению
международных отношений полностью обесценивается. Многие
считали Уолца представителем структурного детерминизма, и
представляли книгу "Теория международной политики" как отход
от редукционалистских подходов к анализу. Уолцу было хорошо
известно, что структурные принципы никогда не смогут предложить
больше, чем частичное объяснение результатов в области
международных отношений, и что очень важно "держать открытым
теоретически интересный и практически важный вопрос
относительно того, какие факторы в различных системах могут
оказывать соответствующее причинное влияние элементного уровня
и уровня систем". 06 этом он говори во многих местах своей
работы, но все эти высказывания не являются утверждениями
структурного детерминизма [Waltz, 1979, р. 48-49, 78, 87, 123;
1986, p. 238-239, 343; 1990, p. 34].
Снова очевидна путаница между уровнями анализа и эпистемологическим
спором о холизме/редукционизме. Необходи-
мость выбирать медсду системным и редукционистским подходами
- предмет спора в более широкой, до сих пор не разрешившейся
эпистемологической дискуссии. Нет нужны переводить
такое противостояние в спор об уровне анализа. Главная проблема
в теории международных отношений заключается в том,
какая единица анализа и какой источник объяснения рассказывают
нам больше всего о данном событии или явлении. Ни один
из уровней элемента или источников объяснения никогда не
может быть исчерпывающим в объяснении международных событий.
Приняв такую точку зрения, мы тем самым отвергли множество
неуместных вопросов о том, кто выигрывает, выходит ли на
передний план возрождающийся элементный уровень и не пришло
ли время вернуть государству его прежнюю роль. Поскольку
это была новая, хорошо аргументированная точка зрения, структурная
логика преобладала в теории международных отношений
на протяжении 80-х гг. В годы холодной войны идея полярности
пользовалась особой популярностью (результат структурных действий
нескольких великих держав в системе), и аргумент Уолца
относительно нужности биполярности структуры резонировал с
мировыми событиями, находившими свое отражение в теории.
Сегодня маятник качнулся в другую сторону. С окончанием
холодной войны очень легко отстаивать утверждения с позиций
другого уровня. Модные высказывания Фукуямы о триумфе либерального
государства и "конце истории" основываются на элементном
уровне и перекликаются с утверждениями Гуревича
(более ранними по времени) о том, что великие державы проецируют
свои внутренние характеристики на международную
систему [Gourevitch, 1978; Fukuyama, 1992J. Размышления о
режимах и международном обществе исходят из развития, происходящего
на системном и подсистемном уровнях, а большая
часть утверждений о взаимозависимости отражает результаты
системных изменений в способности к взаимодействию.
С этой точки зрения вопрос о том, какой уровень побеждает
(или проигрывает), не представляет интереса, разве что для
объяснения некоторых необычных явлений. Обычно в МО используются
в значительной степени все уровни. Главным теоретическим
вопросом является следующий: если два или более
150 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
элемента и источника объяснения используются одновременно,
то как обобщить их различающиеся Друг от друга результаты ^
На этот вопрос пока нет четкого ответа. Точка зрения Уолца,
вероятно, наиболее широкая, состоит в том, что результаты
могут быть суммированы вместе и тем самым определен соответственный
вклад каждого из них. Но непонятно, как определить
такой вклад, более того - является ли это верным с
методологической точки зрения [Moul, 1993, р. 499; Hollis,
Smith, 1990, p. 6-7]. Ведется сложный спор об отношениях
меду агентами (элементами) и структурами [Giddens, 1984;
Wendt, 1987; Buzan, Jones, Little, 1993, ch. 6-7]. В отличие от
некоторых других концепций структуры идеи структуры, разработанные
Уолцем, зависят от элементов. Структура такого вида
не может предшествовать элементам, она может лишь развиваться
вместе с ними. Ввиду этого есть основания утверждать,
что элементы и структуры взаимно образуют друг друга: государства
создают структуру и структура создает государства. Как
только признается такой ход рассуждений, вся дифференциация
элементов анализа ставится под сомнение. Эта форма воссоединения
целого является более сложной, чем та, которую рассматривает
УОЛЦ, и ее применение для нахождения уровней анализа
в качестве подхода для изучения международных отношений до
сих пор не ясно. Можно ли воссоединить уровни, не обосновав
предварительно их разделение?
5. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Не может быть никакого сомнения в том, что идея уровней анализа
оказала глубокое воздействие на способ изучения международных
отношений. Она заставила исследователей быть более последовательными
в изложении своих объяснений. Она обогатила спор о
теории и дала убедительный способ разделения обширного и
сложного содержания предмета МО. Она стимулировала размышления
о том, что на саамом деле представляет из себя понятие
"международная система". Она положила начало осознанию необходимости
обсуждать большой ряд эпистемологических и онтологических
вопросов в этой дисциплине. Что считать в дисциплине
знаниями, а что легитимными методами объяснения ^ Какова связь
между аналитическими конструкциями и "реальными" объектами,
существующими в мире^ Следовательно, было сделано многое,
чтобы достичь большей точности анализа на практике. Были
открыты новые сферы деятельности теории, в ряде областей ученые
добились значительных успехов, особенно УОЛЦ с его концепций о
структуре.
Но предстоит сделать еще очень многое. Ряд основополагающих
подходов по-прежнему плохо поддается объяснению, на
многие серьезные вопросы пока не получены ответы или вотгросы
еще не заданы. Теория международных отношений до сих
пор находится на стадии своего становления, и не секрет, что
дисциплина все еще теоретически примитивна. Лишь некоторые
предприняли попытки установить, как уровни соотносятся с
практикой при разделении международной системы на политические,
экономические, военные и социальные подсистемы. Дискуссия
об уровнях анализа остается ограниченной, в основном
политическими и военными сферами, и это препятствует включению
в нее возрастающего количества работ, посвященных
важным составным частям международной теории (международная
политическая экономия, историческая социология), которые
имеют дело с экономическими и социальными секторами.
Тем не менее размышления в терминах ровней анализа сегодня
полностью утвердились как часть теории международных
отношений. Они стали мощными и полезными теоретическими
стимулами дисциплины, хотя понятие уровней разработано все
еще недостаточно. Уровни анализа определили образ мышления
о международной системе, которая являлась основной теорией
на протяжении десятилетий. Работа нескольких поколений ученых
приобретает сегодня решающее значение для понимания
теоретического дискурса дисциплины. Но наряду с этим следует
признать, что для теории международных отношений это пока
еще лишь небольшая основа, опираясь на которую предстоит
выполнить большую часть работы.
Методы, методики и процедуры прикладного
анализа международных отношений
Ксения Боришполец
1. РОЛЬ ПРИКЛАДНОГО АНАЛИЗА МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ В
СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
Научное знание о международных отношениях выступает сегодня
как преимущественно собирательное понятие, за которым стоит
не только непрерывно расширяющаяся совокупность теорий и
методологических подходов, но и постоянно совершенствующийся
инструментарий методов, методик и процедур исследования внешней
политики и мирового развития [Косолапов, 1995, с. 143] . При
этом все более заметную роль в формировании современных
представлений о характере международных ситуаций и процессов
играют прикладные проекты.
Выдвижение прикладных исследований "на передний край"
изучения международных отношений обусловило обращение
широкого круга специалистов к особому научному инструментарию,
ориентированному на сбор эмпирической информа.ции, количественные
методы ее обработки, подготовку аналитических
выводов в форме прогнозных предположений. Данный подход
привел в 60-70-е гг. к массированному внедрению в исследовательную
практику понятий и приемов, заимствованных из различных
общественных и точных дисциплин, и вызвал "методический
взрыв", а затем дискуссию по проблемам сущностных
характеристик и предметных границ междисциплинарных исследований,
корректности применяемого научного инструментария,
его роли в получении адекватных результатов и т.д., которая
продолжается до сих пор.
В этой связи следует отметить справедливое, на наш взгляд,
мнение, что в структуру любого прикладного исследования
всегда "встроены" два раздела - методологический и методический.
Первый является главным, формулирующим основные
гипотезы и цели проекта, а второй - в известном смысле
вспомогательным. В рамках второго применяются и совершенствуются
методики (техника) анализа информации на основе
тех положений, которые выдвигаются первым разделом [Хрусталев,
1991, с. 18] .
Тем не менее вопрос о научном статусе прикладных методик
представляется пока достаточно спорным. В сущности
"различия между теорией и методикой в общественных дисциплинах
можно провести на абстрактном уровне и трудно
выделить на практике" [Aron, 1981, р. 178]. Увлечение эмпирическими
исследованиями в 60-70-х гг. привело к переоценке
их значения и попыткам объявления в качестве супернауки
[Капитонов, 1996, с. 15]. Вместе с тем многими авторами
методики воспринимаются как "неполноценные теории"
либо же ставятся вровень с такими понятиями, как "методы"
и "подходы" [Carlesworth, 1968, р. 5] .
Хотелось бы отметить, что в дальнейшем под термином
"методика" подразумевается прежде всего сумма процедур обработки
эмпирического материала. При этом аналитики обычно
используют "различные методики в проведении исследования,
находящегося в рамках одного и того же подхода, т.е.
того способа, которым исследователь разграничивает цель и
средство исследования" [^oung, 1967, р. 95]. Тем не менее,
несмотря на широкий научный интерес к проблеме разработки
и применения прикладных методик в сфере анализа международных
отношений, пока не сложилось общего представления
об их типологии.
В качестве одного из первых вариантов классификации прикладных
методик можно указать, например, такое деление:
1) исследовательские техники общего плана, 2) специфические
техники - прикладной факторный анализ [РаЫу, РаЫу,
1978, р. 21].
154 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
Несколько в ином ключе решается подобная проблема, когда
методики анализа международных отношений включены в систему
единого понятия "политический анализ" (анализ внутренней
и внешней политики), который подразделяется на старые
методы изучения управления (аллегорический, аналитический,
сравнительный, исторический, эмпирико-прагматический, логико-прогностический
методы и др.) и современные методические
подходы к анализу управления (бихевиоризм, коммуникационный,
изучение процесса принятия решений, имитационные
игры, структурно-функционалистский подход и некоторые другие)
[Carlesworth, 1968, р. 2-10].
Иногда научный анализ международных отношений понимается
как соединение теории международных отношений с определенным
видом эмпирических исследований и соответствующих
методических процедур, "выработанных или развитых социологией
в области получения и обработки информации: а) статистический
анализ зависимости между общественными переменными
и международными переменными, в том числе для интерпретации
поведения в сфере международных отношений, 6) социологические
методы исследования мнений и позиций для
интерпретации мотивов действий в области международных отношений"
[Вятр, 1977, с. 397] .
В некоторых российских исследованиях выделяют, с одной
стороны, такие понятия, как "методические подходы к изучению
системы международных отношений", а с другой - частные
методики в исследованиях международных отношений: 1) статистические
методы (статистические модели, корреляционный и
факторный анализ); 2) аналитическое моделирование [Гантман
(ред.), 1976, с. 483-485]. В более поздних публикациях высказывалось
мнение, что в исследованиях международных отношений
не существует специфического метода анализа и можно
говорить, с одной стороны, об общенаучных методах или методологических
средствах (системный подход, математическое моделирование),
а с другой - о социологических методах (контент-анализ
и некоторые другие) [Цыганков, 1992, с. 45-55].
В ряде случаев вопрос о классификации методик рассматривается
путем указания на междисциплинарный характер прикладных
аналитических средств и перечисления некоторых из
них [Лебедева, Тюлин, 1991, с. 4-5] . Можно встретить и классификацию,
основанную на учете степени математического обеспечения
исследовательских процедур (качественные и количественные
методики).
Исходя из изложенного, можно сделать заключение, что
вопрос о классификации современных аналитических средств,
применяемых в прикладных исследованиях международных
отношений, остается открытым. В качестве одного из вариантов
решения этого вопроса нами предлагается следующее деление:
базовые аналитические методики (контент-анализ, ивентанализ,
когнитивное картирование) и комплексное аналитическое
моделирование (эмпирическое, нормативное, динамическое)
международных ситуаций и процессов. Применение
количественных методов и вычислительной техники представляется
относительно самостоятельной проблемой, которая
должна находить адекватное решение в зависимости от целей
каждого конкретного проекта.
2. БАЗОВЫЕ МЕТОДИКИ ПРИКЛАДНОГО АНАЛИЗА МЕ^УНАРОДНЫХ
ОТНОШЕНИЙ
Переходя к описанию современных прикладных методик анализа
международных ситуаций и процессов, необходимо сделать оговорку,
что их реальное число намного превосходит возможности
рассмотрения в рамках одной публикации. В этой связи целесообразно
остановиться прежде всего на трех сравнительно простых,
но обладающих достаточно высокой разрешающей способностью
методиках: контент-анализе, ивент-анализе и когнитивном картировании.
Эти методики сложились и были апробированы в различные
периоды развития прикладных политологических исследований,
пережили подъем и спад научного интереса к ним, неоднократно
модифицировались в конкретных проектах. Но именно контент-анализ,
ивент-анализ и когнитивное картирование составляют,
по нашему мнению, триаду базовых средств прикладного
анализа в сфере международных ситуаций и процессов.
Методики анализа содержания политических документов, динамики
политических событий и особенностей политического
156 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
мышления лиц, участвующих в принятии решений, объективно
выступают "главными несущими конструкциями" комплексного
подхода, к которому стремятся современные исследователи
при решении прикладных задач. Контент-анализ,
ивент-анализ и когнитивное картирование обладают широким
спектром применения. Они могут выступать в качестве самостоятельного
научного инструментария и как бы "встраиваться"
в рамки других исследований, хорошо сочетаются с различными
математическими средствами анализа и системного
моделирования. Указанные выше методики показали свою высокую
эффективность в процессе обучения молодых специалистов.
2.1. Контент-анализ в исследованиях международных
ситуаций и процессов
Методика контентного анализа впервые была введена в научный
оборот в конце 30-х гг. в США и долгое время использовалась
главным образом для изучения содержания средств массовой
информации.
В настоящее время эта методика рассматривается как способ
выявления и оценки специфических характеристик текстов.
Контент-анализ обычно применяется при наличии обширного
по объему и несистематизированного материала, когда непосредственное
использование последнего затруднено. Эта методика
обычно является особенно полезной в тех случаях, когда категории,
важные для целей исследования, характеризуются определенной
частотой появления в изучаемых документах, а также
тогда, когда большое значение для исследуемой проблемы имеет
сам язык изучаемого источника информации, его специфические
характеристики.
Из известных примеров применения методик контент-анализа
в сфере международных исследований следует упомянуть
"Стэнфордский план". Группа ученых Стэнфордского университета
приспособила эту методику к специфической проблематике
международного кризиса (на примере кризиса 1914 г.),
в частности, к анализу документов, которыми обмениваются
во время такого кризиса враждующие стороны. На основании
данных сравнительного анализа содержания такого рода документов
член стэнфордской группы Д. Циннес предложила логическую
модель внутригосударственного информационного поведения
в кризисе.
В настоящее время в научной литературе различаются две
основные формы применения методики контент-анализа: направленный
и ненаправленный контент-анализ. Но следует различать
также "количественный" и "качественный" варианты
применения методики.
Все виды методики контент-анализа построены на выявлении
и оценке характеристик текстового материала, все используются
с целью дать ответ на вопрос, что хочет подчеркнуть (скрыть)
его автор.
В связи с этим исследователю приходится решать ряд проблем,
связанных с выработкой категорий анализа, выделением
единиц анализа и установлением единиц счета выделенных
единиц. Единицей анализа - смысловой и качественной -
является та часть содержания, которая выделяется как элемент,
подводимый под ту или иную категорию. Обычно такой
единицей выступает политическая (внешнеполитическая)
идея, значимая в международном плане тема. В тексте она
может быть выражена одним словом или некоторым устойчивым
сочетанием слов.
При изучении международных проблем смысловые единицы
могут включать внутренние и внешние политические события,
лиц, являющихся их инициаторами, оценочные отношения к
событиям ("за - против", "выгодно - невыгодно" и т.п.),
целевые установки деятельности государств, партий, лидеров,
объект целенаправленной политической деятельности, способ достижения
цели (военные акции, экономическое давление, политическое
воздействие) и некоторые другие ключевые понятия из
сферы политической жизни.
Выбрав смысловую единицу и ее индикаторы, исследователь
должен определить также и единицу счета, которая станет использоваться
для количественного анализа материала. Самым
распространенным способом измерения характеристик содержания
является подсчет частоты их употребления, когда фиксируется
каждое появление любого признака данной характеристики
(количественный или, по другой терминологии, частотный вариант
применения контент-анализа).
Процедура подсчета при контент-анализе в общем виде аналогична
стандартным приемам классификации по выделенным
группировкам. Например, изучая тематику газеты, можно определить
процент тем по агрегированным смысловым единицам
разного содержания (политическим, экономически, военно-техническим
вопросам).
Существуют также специальные процедуры подсчета, приспособленные
для контент-анализа. Например, формула коэффициента
Яниса, предназначенная для исчисления соотношения
между благоприятными и неблагоприятными (относительно
принятой позиции) оценками, суждениями, аргументами.
Кроме того, применяются и более тонкие способы количественного
описания содержания текста. Они связаны с построением
шкал для оценки выделенных характеристик текста.
В отличие от количественного (частотного) вида контент-анализа
качественный вид методики ориентирован не на непосредственное
количественное измерение элементов информационного
массива, а на учет сочетания качественных и количественных
показателей, характерных для этих элементов (степени развернутости
изложения темы, ранга определенного внешнеполитического
понятия при упоминании и т.д.). Качественный контент-анализ
более эффективен в случаях, когда необходимо определение
целей субъекта внешнеполитической деятельности, выраженных
в явной или латентной форме. Специфика его
применения заключается также в выделении единиц анализа,
способах их классификации и в том, что роль предварительных
гипотез минимизируется, а сам анализ проводится с открытым,
т.е. с неизвестным заранее результатом.
В рамках этого вида анализа предварительная структуризация
информационного массива и выделение первичных единиц анализа
происходит на основе критерия "целостности суждения о
предмете". В ходе выполнения исследования эти единицы анализа
структуризуются в виде проблемного графа, состоящего из
нескольких нормативно заданных уровней (тематический, проблемный,
атрибутивный и т.д.), в который включаются все без
исключения элементы авторского текста.
Схема1
0 - уровень "А" -
"Содержательно-установочный" (на этом уровне фиксируется
название текстового массива);
I - уровень "B" -
"Тематический", где B\1, B\2, ... B\n - основные темы информационного
массива;
II - уровень "C" -
"Проблемный", где C\1, C\2, ... C\n - проблемы, рассматриваемые
автором в рамках отдельных тем;
III - уровень "D" -
"Целевой", где D\1, D\2, ... D\n - указание на желаемое или реальное
состояние рассматриваемой автором проблемы.
(IV - уровень E здесь не описан. уровни
расположены на отдельных строках, на первой - один
элемент, на второй - 2 и т.д.
Каждый элемент на "вышестоящей" строке соединен с парой
соседних элементов на следующей строке, т.е. элемент
с порядковым номером n соединен с теми внизу, у которых
порядковые номера - 2n-1 и 2n.)
В дальнейшем элементы текстового массива индексируются в
зависимости от локализации в системе проблемного графа, после
чего происходит их распределение по матричному классификатору,
т.е. соотнесение с понятиями, применяемыми в общественных
науках для характеристики процессов целеполагания субъектов
внешнеполитической деятельности (глобальные, региональные,
локальные, краткосрочные, долгосрочные цели и т.п.).
По заполнении матричного классификатора осуществляется
квантификация информационного массива и математическая обработка
результатов. Эти результаты обобщаются и оцениваются
под углом зрения прогностической направленности. При формулировании
аналитических выводов может иметь место сочетание
с традиционными методами исследования.
Дополнительные возможности применения контент-анализа
открывает использование лингвистических и психолингвистических
методов.
Таким образом, методика контент-анализа позволяет расширить
представления о реальных политических процессах. Выбор
количественного или качественно-количественного варианта ее
применения зависит от характера конкретного проекта и квалификации
исследователя (исследователей). При этом надо учитывать,
что качественно-количественный подход требует более высокой
профессиональной квалификации и сравнительно более
трудоемок.
2.2.
2. Ибент-анализ 6 исследованиях международных
ситуаций и процессов
Событийный анализ (ивент-анализ) является одним из самых
распространенных методических средств прикладного изучения
динамики политических ситуаций. Методика ивент-анализа основана
на слежении за ходом и интенсивностью событий с целью
определения основных тенденций эволюции обстановки в отдельных
странах и на международной арене. При этом если первоначально
преобладала практика проведения "общего", ненаправленного
анализа событий, т.е. продвижение к аналитическим выводам
как бы "снизу", отталкиваясь от эмпирических данных, то в
дальнейшем все большую значимость стали приобретать нормативные
модели, выдвигаемые исследователем (целевой ивент-анализ)
и их последующее наполнение фактологическим материалом
(подход "сверху"). Но в принципе оба вида событийного анализа
продолжают достаточно успешно применяться.
В первом случае исследователь не определяет заранее, какие
именно элементы изучаемого процесса (ситуации) он будет отмечать
прежде всего, а определяет в предварительном порядке
лишь сам непосредственный объект наблюдения. Во втором случае
исследование ведется на основе структуризированного подхода
к сбору информации. В этих целях заранее определяется,
какие из элементов изучаемого процесса или ситуации имеют
наибольшее значение для исследования. Но обычно в исследованиях
оба вида наблюдения органично сочетаются.
Один из ранних и наиболее известных проектов с применением
методики ивент-анализа в исследованиях международных
отношений является информационный банк (банк Азара) по
проблемам международных конфликтов, в который на конец
70-х гг. была включена информация, касающаяся 135 стран, и
было зафиксировано 500 000 событий за 30 лет [AZAR, 1975].
Целью этого проекта было изучение механизмов развития событий
и закономерностей конфликтного поведения. Кроме того,
Э. Азару принадлежит заслуга введения в научный оборот
важного (хотя и не бесспорного) средства измерения событийной
динамики - тринадцатибальной шкалы "сотрудничество-враждебность",
получившей название "шкала Азара"
[AZAR, 1972]. Методика ивент-анализа может быть с успехом
применена и для анализа процесса международных переговоров:
частоты внесения предложений участвующими сторонами,
динамики уступок и т.д. Примером использования
ивент-анализа для исследования переговоров может служить
работа М. Блейкера, который изучал динамику уступок на
переговорах СССР и Японии по вопросу продажи КВЖД в
30-е гг. [Blaker, 1977] .
Ивент-анализ в прикладном исследовании может быть использован
как источник информации для. построения гипотез,
служить для проверки данных, полученных другими методами, с
его помощью можно извлечь дополнительные сведения об изучаемом
объекте.
Применение методики ивент-анализа заключается в восприятии,
выделении и регистрации всех (или только основных)
фактов, касающихся поведения излучаемого объекта, изменений
его социальной среды, условий функционирования и развития,
значимых с точки зрения цели исследования. Работа с этой
методикой отличается особенно высокой степенью систематизации
и планомерности. Вместе с тем ивент-анализ всегда подчинен
общей цели исследования, и это делает отбор эмпирического
материала селективным, т.е. заставляет при составлении информационной
базы регистрировать одни факты и не принимать во
внимание другие.
Конкретное применение методики ивент-анализа предусматривает,
во-первых, составление информационного банка данных
(или подключение к уже существующим информационным системам),
во-вторых, расчленение этого массива на отдельные единицы
наблюдения и их кодировка по принципу "что-гдекогда",
в-третьих, соотнесение выделенных фактов и явлений с
принятой в связи с задачами проекта системой сортировки.
Процесс применения методики ивент-анализа состоит прежде
всего в построении системы классификации тех фактов и
явлений, которые составляют исследуемую ситуацию и отвечают
задачам исследования. Простейшим примером предварительной
классификации может служить сортировка данных по принципу
"кто это делает: свои/чужие".
Не менее важным вопросом является и определение единицы
наблюдения, которые должны однозначно интерпретироваться,
не допускать двусмысленного толкования и быть соотносимыми
с политологическими, социологическими или политико-психологическими
терминами. Обычно в зависимости от целей исследования
выделяют два вида единиц наблюдения - субъекты политических
отношений и их действия (акции).
В качестве субъектов политических отношений чаще всего
рассматриваются государства, политические институты и движения,
политические лидеры. В зависимости от целей исследования
можно сосредоточить внимание на вербальной или физической
категориях действий, составляющих структуру событийной динамики.
Затем необходимо произвести выбор признаков наблюдения,
т.е. установить признаки, по которым можно будет судить об
интересующей исследователя международной ситуации.
Фиксация результатов наблюдения может происходить
путем классификации физических и вербальных действий и их
кодировки: "кто, что, кому, когда". Дополнительным средством
идентификации физических и вербальных акций служат
также индикаторы: субъект действия (актор) - тип действия
- цель действия. Если это предусмотрено целями исследования,
для кодировки акций может быть применено и выделение
содержания каждого действия: вражда/нейтралитет/сотрудничество.
В дальнейшем весь анализируемый период разбивается на
интервалы, в пределах каждого из них сравниваются наблюдае-
мые события и явления. Интенсивность отдельных видов действий
может быть оценена чисто статистически или же с помощью
шкалирования. Интересные результаты может дать также
применение корреляционного анализа связей между отдельными
параметрами.
Простейшим примером рабочей таблицы, подготовленной в
ходе применения методики ивент-анализа, служит схема 2.
Схема2
столбцы:
"Свои" (Актор A), тип акций
(Вербальные (1; 2; 3); Физические (1; 2; 3));
"Чужие" (Актор B) (...).
(цифры - виды акций;
всего 12 столбцов.)
+; +; +; пусто; +; пусто; пусто; +; +; +; пусто; пусто
+; пусто; +; пусто; пусто; пусто; +; +; +; +; +; пусто
пусто; пусто; пусто; +; +; +; пусто; пусто; пусто; пусто; пусто; пусто
пусто; пусто; пусто; +; +; +; пусто; пусто; пусто; пусто; пусто; пусто
+; +; пусто; пусто; пусто; +; пусто; пусто; пусто; пусто; пусто; пусто
Схема заполняется на основе результатов сортировки информационного
массива, относящегося к определенному временному
периоду, и последующей кодировки различных видов акций,
предпринятых участниками событий.
Рабочая схема позволяет произвести количественный подсчет
событий, результаты которого интерпретируются с учетом тенденций
роста или ослабления динамических показателей политического
процесса.
Как и всякая прикладная методика, ивент-анализ имеет сильные
и слабые стороны. К его безусловным преимуществам следует
отнести высокую степень объективности информации о
событиях, а следовательно, и надежности как основы для при164
нятия практических решений. Однако эта методика как в "ручном",
так и в "машинном" варианте является весьма трудоемкой
процедурой, требующей достаточно высокого уровня квалификации
исполнителей. Кроме того, в ряде случаев существует
опасность преувеличения возможностей бихевиористского подхода
как к построению программы исследования в целом, так и
при формулировании категорий, используемых при классификации
событий.
2.3. Когнитивное картирование в исследованиях
международных ситуаций и процессов
При изучении и прогнозировании внешней политики и международных
отношений важным является то, как лица, принимающие
решения, видят ту или иную ситуацию. Поэтому психологические
аспекты внешнеполитической практики привлекают внимание
широкого круга исследователей. В 70-е гг. наряду с такими
подходами, как анализ политических биографий и составление
психологических портретов, значительную популярность завоевало
сравнительно новое направление в изучении особенностей индивидуального
(реже группового) политического мышления субъектов
международных отношений - когнитивное картирование
[см.: Лебедева, 1982, с. 144] .
Методика когнитивного картирования родилась в рамках
одного из ведущих направлений современной зарубежной психологии
- так называемой когнитивной психологии. Когнитивная
психология концентрирует свое внимание на особенностях организации,
динамики и формирования знаний человека об окружающем
его мире. Сторонники когнитивного подхода считают,
что подобным путем можно объяснять и прогнозировать поведение
личности в различных ситуациях.
Центральным понятием когнитивной психологии выступает
"схема" (карта). Она представляет собой графическое отображение
имеющегося в сознании человека плана (стратегии)
сбора, переработки и хранения информации, а следовательно,
является основой его представлений о прошлом, настоящем и
вероятном будущем. "Когнитивная карта - это как бы умственное
изображение среды... Когнитивная карта принимает
информацию и направляет ее анализ" [Neisser, 1975, р. 89],
Именно эти особенности когнитивного картирования были
взяты на вооружение исследователями персонифицированного
уровня политической (в том числе и внешнеполитической) деятельности.
Когнитивное картирование, применяемое в сфере изучения
международных отношений, ориентировано на установление
того, как тот или иной политический деятель (или группа деятелей)
видит определенную политическую проблему. Данный
метод получил развитие в работах О. Холсти, Р. Аксельрода и
некоторых других авторов [Axelrod, 1976]. В частности, на основе
данного метода ученые США М. Боэм и М. Шапиро сделали
оказавшийся довольно точным прогноз тех решений, которые
примут политические лидеры в ближневосточном конфликте
[Лебедева, 1988, с. 67].
Применение методики когнитивного картирования предусматривает,
во-первых, выявление основных понятий, которыми
оперирует политический деятель, во-вторых, указание существования
между ними причинно-следственных связей, в-третьих,
оценку значимости и "плотности" этих связей. Для этого по
ходу чтения текста (высказываний, выступлений) конкретного
лица рисуется схема-график, на которой фиксируются основные
темы (точки) содержания и отображаются причинно-следственные
связи мея^ду ними.
Причинно-следственные связи при построении схемы-графика
указываются стрелками, направленность которых определяется
в зависимости от авторской логики. Уровень расположения
каждой из тем фиксируется в соответствии с количеством
причинно-следственных связей, центром которых она
является. Если средние показатели близки, то эти темы располагаются
на одном уровне. В итоге формируется многоуровневая
графическая карта, включающая определенное множество
взаимосвязанных понятий. Видение ситуации, которое она
фиксирует, может характеризоваться большей или меньшей
широтой, отражать текущее положение дел, запаздывать или
опережать события и т.д. Однако все эти моменты устанавливаются
на этапе интерпретации результатов, полученных в
ходе когнитивного картирования.
Схема 3
(Блоки объединены в уровни, внутри которых
некоторые блоки связаны стрелками (одно- или двунаправленными).
От блоков данного уровня идут стрелки к составляющим нижний уровень.
Нижний уровень организован подобно верхнему (может не быть
связей между блоками или они могут быть двунаправленными).
Уровней можно рисовать много.)
Основой для такой интерпретации служит выделение ключевых
понятий авторской логики, оценки степени разработанности
каждой из них (по количеству направленных причинно-следственных
связей). В случае, если это необходимо, может быть
проведена также хронологическая группировка тем в пределах
графика, что позволяет уловить "скачки" значимости тех или
иных проблем, на которые ориентирован политический деятель.
Кроме того, критерием, который часто используется для оценки,
является степень сложности масштаба и организации когнитивной
карты (например, "карта-обозрение" или "карта-стратегия"),
что зависит от полноты представленности пространственных
отношений и присутствия выраженной точки отсчета развития
авторской логики.
Для изучения когнитивных карт в настоящее время используют
разные методики: от простых частотных подсчетов до многомерного
шкалирования, позволяющего восстановить структуру
образа по результатам метрических или порядковых оценок расстояний
между точками карты. Но в практическом плане более
эффективным представляется "чтение" когнитивных карт с помощью
устоявшихся политологических понятий и наиболее доступных
математических подсчетов [Лебедева, 1988] .
Так, весьма информативными при анализе результатов когнитивного
картирования могут быть следующие моменты: соотношение
внутриполитической и внешнеполитической тематик, общечеловеческих
ценностей и конкретных политических проблем
(подробная разработка вопросов обороны - степень конфронтационности
видения картины мира), общая степень эмоциональности,
соотношение числа положительных и отрицательных
оценок в эмоциях, использование образных сравнений, характер
соотношения эмоциональной и познавательной сфер мышления
данного человека.
Эти и другие показатели, значимость которых учитывается в
зависимости от степени и глубины проработанных иерархических
связей когнитивной карты, могут использоваться как для
оценки восприятия внешнеполитических проблем определенным
деятелем (в том числе и в динамике), так и в целях сравнения
его когнитивного стиля с когнитивным стилем других деятелей
соответствующего ранга. Интересным представляется и вопрос
об установлении национальных особенностей когнитивного стиля
политических лидеров.
Когнитивное картирование является апробированным и достаточно
эффективным способом анализа индивидуального и
группового мышления в сфере международных отношений,
восприятия политическими лидерами внешнеполитических
ситуаций и процессов. Однако на сегодняшний день эта методика
применяется сравнительно реже, чем контент-анализ.
Она более трудоемка по сравнению с контент-анализом и не
позволяет вести обработку с помощью ЭВМ на начальных
стадиях исследования. Методика когнитивного картирования в
применении сложнее подходов, основанных на логической
сортировке образных и рациональных конструкций в высказываниях
различных политических деятелей (психологическое
портретирование).
Указывая на "слабые стороны" методики когнитивного картирования,
которые необходимо учитывать в случае ее применения,
следует отметить ее отрыв от содержания мотивов
ценностных ориентаций личности, которые по существу и порождают
тот или иной когнитивный стиль [Лебедева, 1988].
Другими словами, методика когнитивного картирования
168 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
может быть более результативной в случае сочетания с другими
способами прикладного анализа, в том числе и традиционными.
Междисциплинарные методики прикладного анализа международных
ситуаций и процессов - контент-анализ, ивентанализ,
когнитивное картирование - органично вошли в широкий
научный оборот, иногда как относительно самостоятельный
исследовательский инструментарий, а иногда "встраиваясь"
в комплексные проекты, реализуемые на базе современной
вычислительной техники. Однако до сих пор междисциплинарные
методики использовались преимущественно зарубежными
специалистами. Отечественный опыт в этом плане
пока достаточно ограничен [Аналитические методы в исследованиях
международных отношений, 1982; Системный подход:
анализ и прогнозирование международных отношений,
1991].
3. ИЗУЧЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ С ПОЗИЦИЙ
ПРИКЛАДНОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ
3.1. Моделирование и системность
Одним из примечательных моментов современных прикладных
исследований международных отношений является широкое распространение
моделирования. Переход к моделированию как к
одному из ведущих средств прикладного изучения международных
отношений был стимулирован не только успехами его применения
в различных сферах общественной практики (прежде
всего в военно-технической, экономической), но и ростом аналитико-прогностической
ориентации современных научных исследований,
Применительно к сфере гуманитарного знания моделирование
выступает как комплексное средство изучения объекта исследования
путем создания формально тождественного ему познавательного
образа, отражающего определенные свойства объекта
исследования, что предполагает широкий набор конкретных
методических средств, главным из которых является системный
подход.
Прикладное значение системного подхода состоит в том, что
он упорядочивает ход размышлений исследователя и тем самым
экономит его усилия. Системное исследование способствует изменению
ориентации в изучении международных отношений в
сторону большей связи явлений и большей перспективы... дает
возможность учесть игнорировавшиеся аспекты предмета и является
основой для более обобщенного и научного подхода к той
области изучения, в которой традиционно доминировали работы,
основывающиеся в значительной мере на впечатлении и интуиции
или делавшие упор на историческое своеобразие и неповторимость
отдельных событий и явлений" [Lieber, 1972, р. 20] .
До недавнего времени анализ международных отношений на
основе моделирования развивался преимущественно в трудах западных
(главным образом американских) исследователей. В России
же этот метод широкого распространения пока не получил,
хотя отдельные научные центры и имеют достаточно интересный
опыт его применения.
К настоящему моменту прикладное моделирование международных
отношений, в том числе и на базе применения ЭВМ,
проводится во многих научных учреждениях промышленно развитых
стран. Но, безусловно, пальма первенства среди них принадлежит
таким центрам, как Северо-западный, Стэнфордский,
Чикагский, Калифорнийский университеты, Массачусетский технологический
институт. Предложенные их сотрудниками различные
модели внешнеполитических ситуаций и процессов (прежде
всего международных конфликтов) могут рассматриваться, несмотря
на свои недостатки, в качестве полезных образцов решения
исследовательских задач. Вместе с тем следует обратить
внимание, что подлинно научный интерес в таких работах по
большей части представляет не содержательная сторона, а техника
и инструментарий анализа. Наиболее уязвимыми для критики
являются примеры эмпирического моделирования, в частности,
построение моделей с помощью различных систем индикаторов
и подготовки аналитических заключений на основании установления
корреляции между одномодульными или разномодульными
индикаторами.
3.2. Когико-июпуитибное. и формалазобанное моделиробанив
В ходе моделирования в сфере международных отношений исследователю
приходится решать два типа задач: оценочные и операциональные.
В рамках первого блока определяется специфика
объекта моделирования (политические ситуации, политические
процессы - завершившиеся, текущие, перспективные) и уровень
информационной обеспеченности исследования. В рамках второго
блока - операционального - определяются характер и формы
модели, которые зависят от степени ее подобия объект моделирования,
т.е. уровню концептуального обобщения или, напротив,
максимальной конкретизации его признаков, в том числе и путем
представления их качественных характеристик в количественном
виде (квантификация) [Хрусталев,1988] .
Принято выделять три последовательных этапа моделирования:
логико-интуитивный анализ, формализация и квантификация.
Соответственно выделяются и три класса моделей: содержательные,
формализованные и квантифицированные.
Логико-интуитивный анализ - это по существу традиционная
исследовательская практика, в ходе которой специалист, используя
свои знания, логику и интуицию, создает модель изучаемой
ситуации или процесса. Как правило эта модель конструируется
на основе систематизации содержательных понятий,
тесно связанных с предметной спецификой изучаемого явления
и эмпирическим массивом относящихся к нему информационных
данных.
Примером такой аналитической модели может служить систематизация
проблематики международных переговоров, предложенная
Ф. Айклом [Ikle, 1964]. Его система выделяет следующие
основные типы переговоров: о продлении, о нормализации,
о перераспределении, о создании новых условий. Их внутренние
составляющие автор систематизирует следующим образом: предмет
спора, основные характеристики процесса переговоров, последствия
затягивания переговоров, последствия достижения соглашения.
Особая графа выделяется для анализа побочных последствий
переговоров. Вся систематизация сведена в схему 4
[Ikle, 1964, p. 116].
Схема4
столбцы: Переговоры о продлении действующего соглашения;
Переговоры о нормализации; Переговоры о перераспределении;
Переговоры о создании новых условий; Побочные эффекты.
Предмет:
Продолжение существующего нормального положения или его возобновление;
Прекращение ненормального положения (прекращение огня, восстановление
дипломатических отношений);
Перераспределение в пользу нападающего (уступка территории,
освобождение колоний);
Создание новых институтов или заключение взаимовыгодных соглашений;
пусто;
Основные характеристики процесса переговоров:
Сильное влияние предшествующих соглашений;
Сильное влияние ситуации, сопровождающей переговоры
или давление третьей стороны в интересах нормализации;
Перманентные противоречия между наступающим и обороняющимся. Постоянные
и открытые угрозы нападающего;
Осознание взаимной выгоды или риска упустить ее. Более заинтересованная
сторона может выступить инициатором;
Чем меньше шансов на соглашение, тем больше риск возникновения побочных
эффектов;
Последствия затягивания переговоров:
Теряют обе стороны;
Если враждебность сохраняется, реализуется преимущество сильнейшего;
Обороняющийся может получить отсрочку, но неблагоприятные последствия
не замедлят сказаться при нормализации;
Заинтересованность может перейти от одной стороны к другой;
Побочные эффекты появляются как следствие процесса переговоров;
Последствия недостижения соглашения:
Действие соглашения прекращается;
Либо борьба (ненормальное положение) продолжается, либо прекращается
(молчаливый мир);
Либо нападающий реализует угрозу, либо сохраняется статус-кво;
Сохраняется статус-кво;
Побочные эффекты появляются в любом случае и могут вынудить стороны
возобновить переговоры.
Но даже если содержательная модель обеспечивает получение
значимых аналитических и прогностических результатов, с ее
помощью очень сложно следить за серьезными изменениями,
происходящими в исследуемом объекте, особенно если они
носят бурный характер. Для решения задачи слежения за обстановкой
необходимо преобразование содержательной модели из
статистической в динамическую.
Указанное преобразование может быть осуществлено только
посредством формализации содержательной модели, в
ходе которого происходит значительное изменение ее
формы - переход от преимущественно дискрептивной к
преимущественно матрично-графической, а также и ее совершенствование.
Для иллюстрации процесса преобразования содержательной
модели в один из простых вариантов формализованной можно
сослаться на пример прикладного анализа переговорного процесса
[Загорский, Лебедева, 1989, с. 71]. На этапе создания содержательной
модели экспертами устанавливаются следующие моменты.
1. Выявление возможных вариантов решения проблемы в
ходе переговоров.
2. Каждый из элементов с учетом его практических следствий
для государства рассматривается с точки зрения его соответствия
каждой цели, имеющей прямое или косвенное отношение к
предмету переговоров.
3. Полученные таким образом оценки используются для определения
степени приемлемости вариантов (в целом приемлемые,
относительно приемлемые, малоприемлемые и неприемлемые
варианты и их элементы).
Выделенные понятия (категории) могут быть сведены в матрицу
сопоставления вариантов решения проблемы и целей государств
- участников переговоров.
Схема5
Механизмы сотрудничества:
цели государства-участника (по строкам, по 3 строки на цель,
каждое "троестрочие" одинаково, т.е. цели 1, 2 и 3 неразличимы)
и
Варианты решения проблемы (по столбцам).
Варианты: I (элементы 1; 2; 3); II (1; 2); III (1; 2; 3).
практические следствия
(так названы столбцы матрицы вместе).
Обозначения: + (преимущества), - (издержки), уп (условия и приемлемости).
цель 1: +; +; +; +; +; +; +; +
-; -; -; -; -; -; -; -;
уп;уп;уп;уп;уп;уп;уп;уп
цель 2: ...
цель 3: ...
итог:
а) по элементам: совокупность +;-;уп; (это 1 элемент, таких 8);
б) по вариантам: совокупность +;-;уп (это 1 элемент, таких 3).
Сопоставление приоритетов отдельных участников переговоров
позволяет выявить те варианты (и их элементы), которые в той
или иной степени были бы приемлемы для всех или большинства
государств. При этом вероятная зона компромисса включала бы
те варианты, которые для всех или большинства участников были
бы наиболее, в целом или относительно, приемлемы.
Описанная выше аналитическая процедура, проводимая путем
поэтапной формализации содержательной модели переговорной
концепции, и ее преобразования в простую формализованную
модель переговорного процесса способствуют выявлению наиболее
компромиссных вариантов договоренностей и достижению баланса
интересов участников переговоров.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Схема 6
столбцы: Государства-участники: 1; 2; 3; 4; 5
Степень приемлемости
наиболее приемлемые варианты: 1; 1; 6, 3; 3, 4; 4
в целом приемлемые варианты: 5, 3; 5, 4; 4; 6; 5, 3
относительно приемлемые варианты: 4; 3; 5, 2; 5, 2; 1, 2;
малоприемлемые варианты: 2, 7; 2, 6; 1; -; 7
неприемлемые варианты: 6; 7; -; 1; 6;
[Источник: Загорский, Лебедева, 1989.]
Обладая весьма высоким аналитическим потенциалом, формализованные
модели, однако, также не в состоянии полностью
решить задачи слежения за изменением внешнеполитических
ситуаций и существенных колебаний динамики международных
процессов. Эта задача обычно решается на этапе квантификации
разделов формализованной модели и ее преобразования в квантифицированную.
Примером квантифицированной модели может рассматриваться
модель, предложенная Т. Саати для оценки процесса взаимного
контроля и достижения соглашений между конфликтующими
субъектами международных отношений [Saaty, 1977] .
На основе сочетания системного анализа, математической техники
исследования операций и кибернетического подхода автору
удалось построить, по крайней мере в первом приближении,
экспериментальный "образ искусственной реальности", отражающий
большинство свойств крупных международных конфликтов.
Но познавательное значение этой методики значительно шире,
поскольку она позволяет, при наличии системы слежения за
событиями, оценивать темпы эволюции отдельных факторов, формирующих
международную конфликтную ситуацию, помогает на
ранней стадии обнаружить те из них, которые будут оказывать
растущее воздействие на формирование конкретных ситуаций не
только на современном этапе, но и в будущем.
Автор выдвигает следующие требования к построению квантифицированных
моделей такого класса. Во-первых, проработать
концептуальную схему, подлежащую квантификации и способную
отразить большинство свойств реального конфликта (или иного
динамичного объекта наблюдения). Во-вторых, точно описать
вводимые переменные и единицы их измерения, при этом поведение
объектов наблюдения должно быть выражено количественно.
В-третьих, моделируемая в ходе эксперимента ситуация должна
разлагаться на ряд более простых экспериментальных ситуаций,
которые, если это возможно, должны быть предварительно изученными
или близки к уже изученным [Саати, 1977, с. 275] .
Квантифицированная модель искусственной международной
реальности, предлагаемая Т. Саати, в общем виде состоит из двух
симметричных игр, в которых ходы делаются одновременно. Одна
из них - игра с положительной суммой "дилемма заключенного",
которая ориентирована на относительно условное отражение международной
экономики. Другая - игра с отрицательной суммой
под названием "петухи", которая напоминает противостояние двух
стран, когда они держат курс на столкновение в надежде, что их
противник пойдет на уступки.
Схема 7
(Каждая часть состоит из прямоугольника, разделенного на 4
(как угол шахматной доски a1,a2,b1,b2). 3 диагонали делят
маленькие прямоугольники на треугольники: a2b1 и 2 параллельные
этой диагонали, расположенные внутри a1 и b2.
Соперники - красные (r) и голубые (b).
Числа, относящиеся к ним, расположенны по 2 в каждом маленьком
прямоугольнике и разделены диагональю. Сначала пишу то, что выше.
первый большой прямоугольник.
похоже, называется "развитие".
сверху и слева от a2 одинаковые надписи "сотрудничество".
слева от a1 и сверху от b2 одинаковые надписи "соперничество".
числа:
a2: 0,2r; 0,2b;
a1: 0,005r; 0,03b;
b1: 0,01r; 0,001b;
b2: 0,03r; 0,005b;
Второй большой прямоугольник.
похоже, называется "вооружение".
есть надписи "оборона" и "нападение", расположенные
так же, как "сотрудничество" и "соперничество" в первом прямоугольнике.
числа:
a2: -0,005r; -0,05b;
a1: r -1,2b; 1,2b -r;
b1: -1,2b; -1,2r;
b2: 1,2r -b; b -1,2r;
Конец описания.)
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Построение квантифицированной модели представляется достаточно
конструктивным в качестве средства прикладного анализа
динамично развивающихся международных ситуаций. Однако, по
мнению некоторых исследователей, адекватная квантификация в
сфере гуманитарного знания, в том числе в рамках прикладного
моделирования мед"дународных ситуаций и процессов, не может
быть применена без учета фактора, системной нормативности
моделирования.
3.3. Нормативное моделирование международных ситуаций
и процессов
Гносеологические и практические проблемы, возникающие в связи
с трудностями интеграции естественнонаучного и гуманитарного
знания, предлагается решать, в частности, путем сочетания понятийного
аппарата общей теории систем (ОТС) и основными
философскими категориями [Хрусталев, 1987, с. 22] .
При этом различается строгая нормативность (следование положениям
определенной теории при проведении научного исследования)
или нестрогая нормативность (опора на концептуальную
схему, еще не оформившуюся в теорию).
В этой связи предлагается следующая структурная схема, позволяющая
осуществлять системное моделирование международных
отношений с учетом специфики предмета моделирования.
Схема8
A. Социальный субъект (элемент СМО)
B. Структура его внешних связей
I. Интересы
II. Ресурсы
III. Цели
IV. Образ действий
V. Противоречия
VI. Соотношение ресурсов
VII. Отношения
(стрелки идут:
a-"I
A-"II
B-"V
B-"VI
I-"III
II-"III
II-"IV
III-"B
IV-"B
V-"I
V-"VII
VI-"II
VI-"VII
VII-"III
VII-"IV
Эта схема достаточно рельефно демонстрирует взаимодействие
различных составляющих программы функционирования и
развития комплекса между народных отношений (элементов и
структур). Вместе с тем она показывает, как деятельность отдельного
внешнеполитического субъекта через структуру его
внешних связей воздействует на его собственное состояние.
Разумеется, общая, а тем более формализованная, модель
всегда описывает реальный объект упрощенно. Предлагаемая
схема системного моделирования не составляет исключения. Но
все-таки она довольно интересна как пример прикладного подхода
к решению учебных и научно-практических задач в области
анализа международных отношений.
4. ПРИМЕНЕНИЕ МАТЕМАТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ
КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ ПРОБЛЕМА ПРИКЛАДНОГО ИЗУЧЕНИЯ
МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
В последние годы ученые-международники все чаще обращаются
к математическим методам при проведении политических исследований,
что позволяет им расширить традиционные методы
качественного анализа, повысить точность прогнозных оценок.
Проблема использования математики в прикладном изуче^и
международных ситуаций и процессов является одним из ключевых
вопросов развития этого направления. Первые попытки использовать
математику в сфере изучения международных отношений
связаны со становлением "модернизма", и по сей день
удерживающего монополию на применение математики. Однако
достигнутый в 60-х гг. уровень применения математических
средств в исследованиях международных отношений явился
следствием широко разрекламированного и вызвавшего необоснованные
иллюзии весьма скоротечного процесса [Гантман
(ред.), 1976, с. 49].
Вместе с тем необходимо подчеркнуть и другой аспект проблемы
интеграции гуманитарного и математического знания в
сфере политических исследований: "Политика, имеющая дело с
проблемами фантастической сложности, нуждается в едином
языке... Существует потребность в последовательной и универсальной
логике и точных методах для оценки влияния той или
12 480
178 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
иной политики на достижения поставленных целей. Нужно научиться
ясно представлять сложные структуры, чтобы принимать
правильные решения" [Саати, 1977, с. 12] .
Математические средства, применяемые сегодня в исследованиях
международных отношений, в подавляющем большинстве случаев
были заимствованы из смежных социальных наук, которые в
свою очередь почерпнули их из естественных наук, прежде всего из
физики. Принято выделять следующие типы математических
средств: 1) средства математической статистики, 2) аппарат алгебраических
и дифференциальных уравнений, 3) средства, имеющие
"нефизическое" происхождение, - теория игр, моделирование на
ЭВМ, информационно-логические системы, "неколичественные
разделы" математики [Гантман (ред.), 1976, с. 50].
Исследования международных отношений, связанные с применением
математических методов, получили серьезную разработку
в трудах прежде всего американских ученых. Обращение к
этим методам особенно широко апробировалось в сфере конфликтной
проблематики. Однако в последнее время разработка
данного направления сдерживается недостаточным уровнем развития
теоретических представлений в области политологии, т.е.
сугубо гуманитарного знания о состоянии и функционировании
политической системы в рамках отдельного государства и системы
международных отношений в целом.
В то же время и при нынешнем состоянии развития количественных
методов их применение оправдано в практике исследования
международных ситуаций и процессов, так как они, вопервых,
позволяют вычленить ранее не очевидные взаимосвязи
между субъектами международных отношений, во-вторых, исключительно
важны при определении скрытых ресурсов и возможностей
взаимодействия на международной арене и, в-третьих,
необходимы в целях уточнения альтернатив вероятных сценариев
развития обстановки и способов действия.
Применение количественных методов в исследовании международных
ситуаций осложнено рядом обстоятельств. Большинство
существующих политологических концепций и вытекающих
из них способов анализа ситуации с трудом поддаются формализации.
Кроме того, в такой области знаний, как политология,
часто приходится учитывать достаточно много субъективных мо-
ментов, объектов, которые не поддаются расчленению, большую
степень неопределенности и высокий уровень динамизма. Кроме
того, следует иметь в виду, что в ряде случаев недостаток информации
может стать трудно преодолимым препятствием.
4.1. Квантификация и формализация содержательных моделей
международных ситуаций и процессов
При применении на практике количественных методов предполагается
учет некоторых ограничений. 1. Концептуальные модели должны
позволять формализовать имеющийся информационный массив
до количественно измеряемых показателей. 2. При построении
прогнозов на основе использования формализованных методик должно
быть учтено, что они способны просчитать ограниченное количество
вариантов в строго определенных сферах приложения.
Основными компонентами формализации с целью последующего
применения квантификации, как правило, являются:
1. Разработка гипотез и выработка системы категорий. 2. Выбор
способов получения выводов и логика преобразований теоретических
знаний в практические следствия. 3. Выбор математического
отображения, адекватно применяемой теории.
Следует отметить, что проблемы, возникающие при построении
системы гипотез и категорий, являются наиболее трудно
разрешимыми. Гипотеза должна представлять собой такую теоретическую
конструкцию, которая, с одной стороны, адекватно
отображала бы качественные стороны объекта исследования, а с
другой - предусматривала бы расчленение объекта на формализуемые
и измеряемые единицы либо вычленение системы индикаторов,
адекватно отражающих состояние объекта и изменения,
которые в нем происходят.
К категориям, применяемым в процессе формализации,
предъявляются также особые требования. Они должны соответствовать
не только теоретическим подходам и системе гипотез,
но и критериям математической четкости, т.е. быть операциональными.
Оптимальным вариантом представляется построение
категориального аппарата по принципу "пирамиды", чтобы содержание
наиболее обобщенных категорий поступенчато раскрывалось
категориями, охватывающими конкретные явления, и
180 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
сводилось бы к категориям, выходящим на количественно измеряемые
показатели.
Формализация политологических категорий и системы гипотез,
построение на этой основе модели ситуации предполагают,
что в рамках формального описания необходимо изложить возможно
большее число представлений в возможно более емкой
форме. На данной стадии важными моментами являются обобщения
и упрощение международных процессов и явлений. Наибольшую
трудность представляет собой перевод качественных
категорий в количественную (измеряемую) форму, который по
существу сводится к оценке значимости каждой категории. Саму
же качественную категорию обычно представляют в виде пространства
логических возможностей (разведение крайних
точек), что в некоторой степени позволяет преодолеть проблему
дискретности измерений, и на базе сформированных переменных
строят ту или иную конкретную модель ситуации.
Квантифицированные методики, основанные на применении
математических средств обработки и анализа информации представляются
высокоэффективным средством проведения прикладных
исследований международных отношений. К наиболее распространенным
математическим средствам, применяемым в
сфере прикладного анализа международных отношений, относятся
следующие.
1. Анализ при помощи простых и сложных индикаторов.
Данный метод положен в основу создания большинства современных
информационных банков, в которые постоянно вносятся
сведения о событиях, происходящих в определенной стране, регионе
или мире. Часто одному абстрактному понятию соответствует
несколько индикаторов, в таком случае на базе нескольких
простых индикаторов формируется сложный индикатор или индекс.
2. Факторный анализ. Применяется в тех случаях, когда имеются
причины для ограничения количества индикаторов (переменных).
Основная идея метода заключается в том, что индикаторы,
тесно скоррелированные друг с другом, указывают на одну
и ту "ке причину. Среди имеющихся индикаторов при помощи
компьютера отыскиваются такие их группы, которые имеют
высокий уровень (значение) корреляции, и на их базе создаются
так называемые комплексные переменные, которые объединены
единым коэффициентом корреляции. Для выполнения какойлибо
разновидности факторного анализа необходима ЭВМ со
специальной программой, способной на базе индикаторов сформировать
факторы.
3. Анализ корреляций. В ряде случаев возникает необходимость
доказать наличие или отсутствие зависимости между
двумя переменными. При этом первоначальное значение будет
иметь сам факт наличия отношений зависимости, а также ее
степень. Если исследователь располагает достаточным объемом
информации, то при помощи ЭВМ он в состоянии выяснить
наличие корреляции и вычислить ее коэффициент, т.е. степень
взаимодействия. На практике задача обычно бывает усложнена
тем, что требуется выяснить отношения между тремя, четырьмя
и более независимыми переменными либо определить влияние
одной переменной или целой группы на другую группу переменных,
что значительно усложняет математические расчеты.
4. Анализ регрессий. Данный метод используется в тех случаях,
когда необходимо не только выяснить наличие зависимости,
но и показать ее характер, т.е. выяснить, что является причиной
(независимой переменной), а что - следствием (зависимой
переменной). В таких случаях составляется уравнение функциональной
зависимости, где Х зависим от Y с соответствующими
коэффициентами регрессии. Регрессия может быть линейной
(чем больше X, тем больше Y, график выглядит прямой, идущей
вверх). Таким образом, например, рассчитывается уровень милитаризации
- расходы на оборону являются функцией от
ВНП. В ряде случаев зависимость бывает непрямой, и тогда мы
имеем дело с анализом нелинейных регрессий (т.е. функцией,
описывающей более сложные отношения зависимости. График
имеет форму параболы).
5. Анализ тенденций. Используется в основном в прогностических
целях для описания будущих отношений причины и следствия
(взаимосвязи двух переменных, одна из которых является
независимой). Поскольку количественные показатели отношений
для характеристики будущего неизвестны, в уравнении регрессии,
описывающем их отношения в настоящем, независимая
переменная заменяется на время, числовые значения которой в
182 чдаъ Г.ТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ и МЕТОДЫ
будущем известны. Данный прием имеет свои недостатки, поскольку
игнорируются будущие значения показателя причины и
возможность изменения зависимости между переменными. Для
анализа тенденции собирают возможно большее число данных с
возможно малыми временными интервалами и вычисляют скорость
эволюции системы, после чего строят график, на основе
которого составляют уравнение регрессии и оценивают его параметры.
Далее приступают непосредственно к прогнозу, т.е. вычисляют
будущие значения показателя следствия с помощью
уравнения регрессии и продолжают график, после чего осуществляют
интерпретацию результатов.
6. Спектральный анализ - методика показывает фундаментальные
колебания в сложных эволюционизирующих структурах
и вычисляет частоту и продолжительность фазы. Основой метода
служит выделение структуры колебательного процесса (например,
популярность правительства) и построение графика синусоидальных
колебаний. Для этого собираются хронологические
данные, вычисляется уравнение колебания и создаются циклы,
на базе которых строятся графики.
7. Экстраполяция. Методика представляет собой экстраполяцию
событий и явлений прошлого на будущий период, для чего
осуществляется сбор данных в соответствии с избранными индикаторами
по определенным временным промежуткам (неделям,
месяцам и т.д.), после чего проводится подсчет среднего значения
индикатора, в соответствии с которым строится хронологический
график. Как правило, экстраполяция делается только в
отношении небольших временных промежутков в будущем, поскольку
при более длительном сроке вероятность ошибки существенно
возрастает.
Математические подходы в анализе международных отношений
используются двояко - для решения тактических (локальных)
вопросов и для анализа стратегических (глобальных) проблем.
Математика выступает и как полезный инструмент для
построения моделей международных отношений различного
уровня сложности. При этом необходимо учитывать, что "применение
количественных методов в социальных науках базируется
на создании таких моделей, которые по своей сути зависят не
столько от абсолютных значений цифр, сколько от их порядка.
Такие модели предназначены не для получения численных результатов,
а скорее для ответов на вопросы о том, имеет место
или нет некоторое свойство, например, устойчивость" [Саати,
1977, с. 20].
Высказанное замечание полностью применимо и к такому
направлению современного моделирования, как построение динамических
моделей.
4.2. динамические модели как средство описания
поведения международных систем и субъектов отношений
во времени
Впервые метод построения динамических моделей для исследования
международных отношений применил в 40-е гг. Ричардсон,
но популярность он завоевал лишь в 60-е гг. Большинство современных
динамических моделей действует на базе модели Ричардсона,
рассматривавшего соперничество европейских государств
перед Первой мировой войной. В 60-е гг. был сделан следующий
шаг в динамическом моделировании [Форрестер, 1978] перспектив
мирового развития. Форрестер ввел в методику динамического
моделирования такое понятие, как учет запаздывания, а также
взаимного влияния параметров друг на друга (обратные связи).
Модель Форрестера - это система 114 взаимосвязанных уравнений.
К достоинствам этого методического средства следует отнести
то, что оно позволяет строить прогнозы не просто с учетом
действующих тенденций и факторов, а принимать во внимание
неоднозначность весомости конкретных факторов на различных
стадиях политического процесса.
При формулировании динамической модели внешнеполитического
процесса делаются следующие предположения.
1. Процесс описывается конечным набором измеримых переменных
(предполагается при этом, что для каждой переменной
указывается методика ее измерения).
2. Скорость изменения каждой (или некоторых) из этих
переменных представляется в виде функций от некоторых
(может быть, и всех переменных) как в настоящий, так и в
предшествующий моменты времени. Вид этих функций может
184 ЧАСГЬ ВТОГАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
быть найден, исходя из общих теоретических соображений, и
уточнен на основании анализа фактического материала, характеризующего
переменные за некоторый промежуток времени. Моделью
такого рода выступает модель гонки вооружений [Саати,
1977].
Сходные по структуре модели применяются в настоящее
время некоторыми исследователями и для описания хода дипломатических
переговоров [Митчел, 1991].
Иного типа динамическая модель взаимодействия между государствами,
использующая нелинейные уравнения SIMPEST,
была предложена У. Люттербахером [Lutterbacher, 1979]. В
рамках этой модели каждое из государств описывается некоторой
динамической моделью, состоящей из системы связанных
между собой дифференциальных уравнений, а ее конечным результатом
выступает сложная кривая развития во времени объекта
исследования (ситуации), складывающаяся из набора наиболее
вероятных форм протекания политического процесса.
Динамическое моделирование при всей своей перспективности
таит опасность увлечения исследователя "магией цифр", другими
словами, чем более сложной, а следовательно, и менее верифицируемой
будет выступать та или иная династическая модель, тем
больше опасность ее превращения из инструмента познания в
инструмент форсированной политической инженерии.
Внедрение математики позволяет существенно повысить эффективность
конкретных исследований международной проблематики,
придает им строгость и точность результатов. Вместе с
тем внедрение математических методов в современные гуманитарные,
в том числе и внешнеполитические, исследования связано
с определенными трудностями не только методического, но и
организационного характера. Далеко не всегда система определений,
с которой работает исследователь-гуманитарий, обладает
достаточной для ее формализации четкостью и внутренней непротиворечивостью.
Поэтому без предварительной теоретической
проработки концептуальной схемы исследования математический
анализ его результатов может оказаться весьма сомнительным
и даже некорректным.
Для междисциплинарных исследований особенно справедлива
мысль, что не бывает плохого или хорошего метода - есть
адекватное или неадекватное его применение. Однако не всегда
гуманитарии могут объяснить математику смысл исследуемых
проблем, поставить задач математически корректно, а математики
в свою очередь довести до гуманитариев смысл получаемых
результатов анализа в их математическом выражении. Подобные
случаи порождают ошибочные выводы и решения научных
и практических проблем, тем самым дискредитируется
сама возможность конструктивной интеграции гуманитарных и
естественнонаучных методов в сфере анализа международных
отношений.
Вместе с тем представляется, что пути решения проблемы
адекватного взаимодействия гуманитариев и математиков в рамках
единого прикладного проекта лежат не только в области
совершенствования межличностного общения. Так, обе категории
специалистов должны получать основательную междисциплинарную
подготовку в период профессионального обучения.
Кроме того, эффективность их деятельности будет повышаться и
в процессе внедрения в исследовательский процесс современных
образцов вычислительной техники. Пример тому - опыт зарубежных
прикладных исследований с применением ЭВМ.
4.3. Использование вычислительной техники при анализе
международных ситуаций и процессов
Применение ЭВМ в исследованиях международных отношений
началось со второй половины 50-х гг. В этой сфере сложились три
основных направления: решение вычислительных задач, моделирование
и решение информационно-логических задач. Два последних
направления обусловили возникновение различных информационно-поисковых
систем (ИПС), а также (хотя и крайне несовершенных)
попыток построения информационно-логических систем
(ИЛС).
Среди первых попыток моделирования международных ситуаций
на ЭВМ видное место занимает модель CRISISCOM (Crisis
Computer) [Pool, Kessler, 1965] . CRISISCOM имитирует процесс
переработки информации лицами, принимающими решения,
в период международного кризиса. Например, рассматривается
группа государств, в отношениях между которыми
186 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МГ.ТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
происходят некоторые события. События описываются кодированными
сообщениями, отражающими характер акций, которыми
обмениваются государства. Их массив фиксируется для определенного
промежутка времени, исчисляемого днями, когда развивается
международная кризисная ситуация. Хронологически
упорядоченный список таких сообщений, именуемый сценарием,
создается исследователем и вводится в ЭВМ. В ЭВМ моделируется
восприятие этих сообщений лицами, принимающими
высшие политические решения в каждом из "задействованных-"
государств.
Для подобного моделирования внутреннее состояние каждого
лидера описывается с помощью двух массивов данных. Первый
- "матрица аффектов", измеряемая количественными показателями
от "-1" (максимальная враждебность) до "+1"
(максимальная дружественность). Другой массив - упорядоченная
совокупность полученных лидером сообщений. Они располагаются
по степени важности в четырех зонах: "пространство
внимания", "пространство неотложных проблем", "пространство
откладываемых проблем" и "общая память".
Модель CRISISCOM является открытой: реакции стран па
происходящие события не генерируются моделью, а задаются
экзогенно, в сценарии, что при современном развитии прикладного
моделирования вряд ли может быть отнесено к сильной
стороне модели. В целом же при экспертном сравнении результатов
машинной обработки информации и архивных документов,
как указывают авторы модели, результаты моделирования
оказались удовлетворительными.
Интересным примером создания ИПС является информационно-поисковая
система по локальным конфликтам GASCON
[Bloomfield, Beattie, 19691, Система GASCON состоит из двух
основных элементов: информационного банка и комплекса обслуживающих
программ. Информационный банк системы представляет
собой каталог, содержащий описания 27 локальных
международных конфликтов. Все конфликты записываются
однотипно. Каждый конфликт описывается по трем основным
фазам (предвоенная, военная, послевоенная) с помощью так
называемых факторов. Для первой фазы имеются 119, для второй
- 110 и для третьей - 178 факторов. Все факторы сводят-
ся в II категорий. Для конкретного конфликта указывается
наличие или отсутствие каждого фактора и степень его влияния
на усиление или ослабление взаимной враждебности (сильное,
определенное или слабое влияние).
Вторая главная компонента системы GASCON - комплекс
программ двух типов: для организации информационно-справочной
работы и для определения возможного направления развития
некоторого нового конфликта, вводимого в систему исследователем,
который работает с ней в диалоговом режиме.
Ряд операций, предусмотренных в системе GASCON, не только
позволяют ей претендовать на способность играть роль банка
информации о международных конфликтах, но и считаться прогностической
моделью. Прогностическая функция в системе осуществляется
путем сравнения конфликтов. Степень подобия
конфликтов определяется в системе путем подсчета общих факторов
для этих двух конфликтов на различных фазах их развития
и общего числа факторов для каждой данной фазы. Другими
словами, в рамках модели GASCON был сделан первый шаг в
переходе к созданию ИЛС, которые, однако, не стали пока
ведущим инструментом моделирования международных отношений
на базе ЭВМ.
Попытки перехода от информационно-поисковых к информационно-логическим
(а в первом приближении - к информационно-аналитическим)
машинным системам были предприняты и
в рамках прогнозирующей человеко-машинной системы WORLD
EVENT/INTERACTION SURVEY (WEIS) [McClelLmd, 1971J.
Процесс обработки информации в системе WEIS заключается во
вводе в ЭВМ постоянного потока информации по внешнеполитической
тематике, который затем преобразуется в форму, удобную
для использования и хранения в памяти ЭВМ. На следующем
этапе проводится первичная обработка преобразованной
информации путем разделения ее на систематическую и случайную,
а затем посредством специально разработанных логико-математических
процедур проводится дальнейший анализ информации,
направленный на выявление тенденций и закономерностей.
Такой анализ позволяет в машинном режиме выстроить
взаимные политические действия государств в серии "элементарных
политических акций", сгруппировать их по типам взаимо188
ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОЛЫ
действия на международной арене и в конечном итоге провести
подготовку краткосрочного прогноза развития ситуации.
К более высокому уровню исследовательских задач относятся
примеры моделирования систем международных отношений на
ЭВМ. В этой сфере сложилось два основных направления. К
первому из них принадлежат прикладные проекты, основанные
на описании системы международных отношений с помощью
уравнений. Эти уравнения могут быть запрограммированы на
ЭВМ, а сам процесс моделирования реализуется пошаговым решением
этих уравнений. Машинные модели, основанные на
этом принципе, являются машинными реализациями аналитических
моделей.
Второй тип машинных моделей может быть реализован в
случаях, когда система международных отношений описывается
с помощью некоторой формализованной игры, в которой ЭВМ
может быть использована для автоматизации посреднических
функций (контроля правильности ходов, регулирования информационных
потоков, вычисления результатов действий и взаимодействий).
На ЭВМ возлагается еще и функция участника игры с
правом принятия решений. Эти функции носят алгоритмический
характер, что позволяет в ряде случаев выйти на автоматизированное
моделирование гипотетических ситуаций в сфере
международных отношений.
Весьма авторитетными образцами машинного моделирования
системы международных отношений считаются такие аналитические
модели, как, например, "Дипломатическая игра" [Krend,
1970], "Баланс сил" [Reinken, 1968] и одна из самых сложных
моделей такого рода - модель TEMPER [Abt, Gordon, 1969].
Описание более современных примеров машинного моделирования,
относящихся в основном к игровому направлению, можно
найти среди публикаций в Journal of Peace Research (1994),
Journal of Conflict Resolution(1995, 1996).
Вместе с тем наиболее апробированными и наименее спорными
по результатам своего применения методическими средствами
использования ЭВМ в рамках прикладных проектов по
внешнеполитической проблематике являются различные виды
ИПС. В силу комплексного характера факторов, формирующих
международные ситуации и процессы, и ограниченных возмож-
ностей формализации исходных данных возникновение ИПС и
тем более ИЛС по существу создало новую качественную грань
между содержательными и количественными разделами моделирования,
применяемыми в сфере международных отношений,
что по логике вещей должно вывести междисциплинарные исследования
на более высокий уровень развития.
Особые сложности в этом плане возникают при построении
такой подсистемы математического обеспечения ИПС, которая
практически недоступна верификации для специалистов с традиционной
гуманитарной подготовкой. В то же время фактическая
монополия на это обеспечение, переходящая к специалистам-математикам,
влечет за собой неоправданное "ужесточение" многих
важных подходов и схем.
Подсистема математического обеспечения ИПС (ИЛС) состоит
из большого числа программ, посредством которых решаются
как служебные, так и функциональные задачи. Отдельные
программы отличаются друг от друга прежде всего содержанием
решаемых задач (преобразование шкал, анализ документов, вычисление
коэффициентов связи, коэффициентов парной и частной
корреляции, автоматическая классификация различных признаков
объектов наблюдения и др.).
Подсистема информационного обеспечения ИПС (ИЛС)
функционирует относительно самостоятельно и является инвариантной
относительно конкретных решаемых задач. Ее построение
начинается с введением в память ЭВМ определенным образом
организованной первичной информации, которая составляет
банк данных. Важным условием эксплуатации банка данных является
создание гибкого математического обеспечения, позволяющего
на базе информационных моделей строить математические
модели. В качестве такого обеспечения используются теория
множеств, математическая логика, теория вероятностей, математическая
статистика, линейное и динамическое программирование
и другие математические средства.
Создание автоматизированных ИПС связано с решением и
разработкой многих сотен алгоритмов и программ. Необходимый
минимум математического обеспечения автоматизированной
ИПС составляют следующие алгоритмы: расчет распределений
и их параметров, измерение связи между социальными
190 ЧАСГЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
объектами и их параметрами, классификация выделяемых международных
проблем, формирование и преобразование признакового
пространства, построение имитационной модели объекта,
построение динамических моделей объекта, ориентированных
на прогноз, оценка качества и надежности работы математических
моделей при описании международных ситуаций и
процессов.
Уровень решения поставленной перед ИПС (ИЛС) содержательной
проблемы зависит прежде всего от степени формализации
международной информации, которая накладывает определенные
ограничения на выбор методов ее анализа. Кроме того,
решающее значение имеет применение формально-логических
методов в едином комплексе с современными методами автоматической
обработки информации. В настоящее время специалисты
стремятся осуществлять решение этих задач таким образом,
чтобы сделать возможной работу исследователей-международников
с ЭВМ в диалоговом режиме.
Вместе с тем главной методической слабостью, ограничивающей
возможности современного машинного моделирования, является
отсутствие в большинстве реализуемых проектов достаточно
серьезной концептуально-теоретической основы. Кроме
того, в ряде случаев представляется неоправданным и выбор
определенных математических средств. Например, теория игр,
как показали проводившиеся почти полвека попытки ее применения
в качестве такого средства, оказалась малосостоятельной,
причем положение дел усугубляют и трудности верификации
игровых моделей.
Оценивая методический опыт использования вычислительной
техники при анализе международных ситуаций и процессов,
следует подчеркнуть, что выбор математических средств, их
практического использования является вспомогательным, хотя и
необходимым этапом в решении конкретных задач моделирования
и прогнозирования внешнеполитического развития. Поэтому
моделирование неоЬходимо рассматривать прежде всего в связи
с конкретной социально-политической реальностью, научный
анализ которой формирует сущностно-содержательное (качественное)
определение модели прогнозируемого процесса или ситуации.
Завершая рассмотрение наиболее важных проблем прикладного
анализа международных отношений, следует отметить и
некоторые особенности состояния этого вопроса в отечественных
исследованиях. К сожалению, опыт, накопленный в этой
сфере, к настоящему моменту все еще недостаточно обширен и
разнообразен и в целом уступает зарубежному. В течение длительного
времени отечественные исследования такого рода сдерживались,
с одной стороны, идеологическими стереотипами, затруднявшими
научный поиск, а с другой - высокой степенью
"закрытости" советской внешнеполитической практики, препятствовавшей
внедрению научных достижений в деятельность
внешнеполитических ведомств. Хотя этот процесс начал развиваться
в 80-е гг. он проходил в основном в русле рационального
использования не аналитических, а скорее чисто информационных
разделов прикладных методик.
Тем не менее количество публикаций, ориентированных на
применение прикладных методических процедур анализа международных
отношений, постепенно возрастало. С учетом публикаций
70-90-х гг. можно сделать заключение, что в рамках отечественного
опыта в этой области сложилось два относительно
самостоятельных направления.
К первому из них следует отнести публикации преимущественно
академического характера, например, такие, как монографии
"Современные буржуазные теории международных отношений",
"Международный конфликт", и некоторые другие [Гантман
(ред.), 1976; Доронина, 1981].Они сыграли значительную
роль в развитии новых для тогдашней советской гуманитарной
науки аналитических подходов и стали одним из факторов, ускоривших
ее приобщение к нетрадиционным средствам решения
практических задач.
Ко второму можно отнести исследования, ориентированные
на превращение точных дисциплин и математических средств в
решающий или даже вообще единственный инструмент научного
анализа международных отношений [см.: Дружинин, Конторов,
Конторов, 19881. Другими словами, предлагавшийся (и
прелагаемый) в исследованиях такого рода подход реально вел
не к рационализации процесса принятия решений за счет выявления
дополнительных вариантов и способов действий, а к его
192 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕТОДОЛОГИИ И МЕТОДЫ
подчинению жестким технократическим схемам, что с точки
зрения общественных интересов еще более неэффективно, чем
идеологическая обусловленность.
Менее заметным, хотя и весьма примечательным явлением
стало, на наш взгляд, появление нескольких десятков междисциплинарных
исследований (проводившихся в МГИМО и некоторых
других российских вузах), которые не только отвергали
технократический экстремизм, но и стремились представить
междисциплинарные методики и результаты их применения в
наиболее приемлемой для практических специалистов форме,
доступной профессиональной верификации и оперативному
внедрению [см.: Аналитические методы в исследовании международных
отношений, 1988; Системный подход: анализ и прогнозирование
международных отношений, 1991 и др.] .
5. ВЫВОДЫ
Тенденции формирования мирового политико-правового пространства
повышают значимость прикладного анализа международных
отношений. В то же время, несмотря на многообразие
методических подходов и методик, практические результаты, достигаемые
на основе их использования, не в полной мере отвечают
современным потребностям.
Нынешнее снижение энтузиазма в отношении применения
прикладных методик анализа международных отношений вызвано
рядом объективных и субъективных факторов. При этом
многие из "узких мест" исследова.ний могут быть преодолены за
счет повышения уровня нормативности методического обеспечения
прикладных проектов, усиления связи прикладного и фундаментального
знания об общественных и политических процессах.
Несмотря на существенное несовершенство современных методических
средств прикладного анализа международных отношений,
корректное применение апробированных в научно-практическом
плане исследовательских приемов и процедур многократно
повышает эффективность результатов конкретных проектов.
Часть третья
Проблемы и исследования
Глобальное общество в конце двадцатого столетия^
Йел Фергюсон^
Когда член совета Оксфордского колледжа Хедли Булл опубликовал свою книгу
"Анархическое общество" [Bull, 1977] , это произвело небольшую сенсацию
в среде традиционных ученых, потому что автор имел безрассудство настаивать
на возможности существования общества в условиях отсутствия какойлибо
центральной системы правил, т.е. в условиях анархии. В его представлении
суверенные государства - само воплощение эгоистического индивидуализма
акторов, взаимодействуя без всемирного правительства, тем не менее
ощущают потребность в некоторых общих стандартах поведения. Законы,
международная организация и неофициальные правила широко приняты
потому, что все или большинство государств полагают, что соблюдение
подобных ограничений отвечает их интересам. Булл, таким образом, соединил
идеалистические понятия сотрудничества, или то, что он предпочел назвать
"гроцианской" точкой зрения, с реалистическим акцентом на индивидуальном
интересе. В еще более радикальном духе Булл также отметил некоторые
тенденции к тому, что он назвал "новым медиевизмом", - возрастающее
значение негосударственных акторов при одновременной фрагментации власти,
напоминающей предвестфальскую эпоху. Однако он не предполагал, что
эти тенденции настолько сильны, что новые акторы бросают серьезный вызов
первенству государств во всемирной политике [см.: Fei'guson, 1988].
Сегодня нашумевший теоретический залп Булла выглядит по существу консервативным.
Конец холодной войны, возрастающая глобализация мировой
экономики, революция в средствах транспорта, связи и информации сделали
традиционную картину мира с ее четким разделением на суверенные национальные
государства безнадежно неадекватной. Вместе с тем знакомые линии
государственных границ остаются, и, что, возможно, вызывает удивление на
^Первая часть этой главы была завершена мною в период работы в качестве
исследователя в Норвежском Нобелевском Институте (Осло, январь-июнь 1996). Я
выражаю благодарность Институту за оказанные им гостеприимство и финансовую поддержку.
Особую пользу я получил от диалогов с доктором Geir Lundestad, доктором Odd
Anie Westad и исследователями мазанного института.
^Перевод с английского П.А. Цыганкова.
фоне таких огромных изменений, большинство из них сохранится и в обозримом
будущем. Я покажу, что причиной этого является главным образом прогрессирующее
уменьшение их значения.
фактически картина границ между государствами с их внутренними политическими
системами и привычная модель международных отношений, состоящих
из связей между национальными правительствами, всегда серьезно страдали
неполнотой. Сегодня они выглядят столь очевидными, что на этом явлении
поучительно остановиться, чтобы рассмотреть, как государственно-центристская
система укоренилась в нашем сознании, найдя свое отражение во
всех социальных дисциплинах. В этой связи мы должны исследовать несколько
главных интеллектуальных ошибок.
1. ЕВРОЦЕНТРИЗМ: ГОСШРСТЩ СОЦИАЛЬНЫЕ НАУКИ И МО
На первых порах развития МО наши представления о мире были
в основном узкоевроцентристскими и неисторичными. Это был
настоящий "вестфальский рубеж", который фактически господствовал
в течение нескольких столетий после Вестфальского мира
(1648), и именно этот опыт возникновения и усиления суверенных
государств стал основой для теории МО и социальных наук в
целом. Удельные князья с фамильными владениями постепенно
усилили свой контроль над крупными территориями с определенными
границами, утвердили свою независимость от императора и
Римского Папы и добились полного подчинения своей знати. Хотя
процесс усиления централизованных правительств был неодинаков
в разных странах и остался далеко не полным почти всюду -
особенно в таких странах, как Германия и Италия, - фамильные
княжеские владения трансформировались в государства, наделенные
суверенитетом. Гуго Гроций и его современники расценили
это как обретение ими равных прав и обязанностей и обозначили
правила, которым государства следовали в своих взаимных отношениях,
как международное право.
Британский политический географ Питер Дж. Тэйлор четко
показывает, как европейские государства разработали и реализовали
это в своих функциях и в идеологических основаниях:
"Помимо традиционной функции ведения войны, современные
государства добавили к своим функциям в эпоху меркантилизма,
перед Французской революцией, экономическую политику. В
послереволюционный период государства начали ассоциироваться
с культурными общностями, названными нациями, и по мере
укрепления суверенитета, признающего законным понятие "народ
как нация", государства постепенно брали на себя все более
широкие социальные обязанности в заботе о благосостоянии своих
народов. Результатом было то, что Энтони Гидденс удачно назвал
средоточием власти: государство получило высший приоритет не
*голько в политике, но также и в экономической, культурной и
социальной стратегии" [Taylor, 1996, р. 1919].
Не имея под собой твердых оснований, представление о разделении
мира на строго отграниченные друг от друга государства
стало тем не менее общепринятым. Это представление было
единственным, которое допускалось большинством, что, конечно,
придавало ему некоторое правдоподобие, но ни в коем случае не
обеспечивало полного соответствия социальной действительности.
Не будем забывать о том, что государства были побочным продуктом
очень специфического периода европейской истории, и придавать
им гораздо большую роль в обеспечении безопасности и
объединении общностей, чем они заслужили за все это время. Они
стали значительным отклонением от политической модели предшествовавших
тысячелетий, и, возможно только по этой причине,
имелись основания подозревать, что они испытывают постоянную
нужду в усилении власти. Тем не менее Тэйлор объясняет: " [Государственные]
исторические социальные конструкции интерпретировались
как неизбежный результат политического прогресса, и
знакомые границы на политической карте мира стали рассматриваться
так же, как другие естественные характеристики - такие,
как реки, горные хребты и береговые линии. Будучи "естественными",
государства вытеснили все другие формы социальной
организации" [IbicL, р. 1920] .
Создавая империи, завоевывая большую часть остального мира,
европейские страны несли с собой свою концепцию государства.
Эта концепция обернулась против них, когда порабощенные
народы, начиная с британский колоний в Северной Америке,
франкоязычной Гаити и большинства испанских и португальских
владений в Новом Свете, потребовали в конечном счете независимости.
Более поздние борцы за освобождение имели возможность
опираться на право самоопределения народов, закрепленное в
Уставе ООН. Неудивительно, что этот принцип интерпретировал198
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
ся как право самообъявленных наций на образование своих собственных
государств, а не на более ограниченные схемы защиты
меньшинств, которые первоначально имел в виду Вудро Вильсон,
когда выдвинул данный принцип для Австро-Венгерской империи
на Версальской мирной конференции. Однако большинство новых
государств были далеко не такими, как их европейские "прародители".
Их границы не формировались в течение столетий путем
расширения и усиления, а были, как правило, произвольно установлены
колониальными властями. Такие границы нередко объединяли
враждебные народы или же игнорировали выходящие за
их пределы родственные племена. Тем временем сдержанность в
холодной войне между сверхдержавами не допустила изменения
границ, и политические элиты во многих новых государствах
научились извлекать из сохранения пограничного статус-кво личную
выгоду. Фактически сохранять государство помогало интенсивное
соперничество между двумя главными империями, а также
распространяющаяся коррупция в значительной части того, что
было затем названо "третьим миром".
Современные социальные науки возникли в конце XIX - начале
XX в., в период наивысшего престижа государства, и, таким
образом, неизбежно отразили этатистскую установку. Тэйлор описывает
эту ситуацию как "внедренный этатизм" в социальных
науках [см.: ibid., 1919, р. 1924-1925]. Для социологов первоначально
существовало только американское общество, французское
общество, японское общество и т.д., а за их пределами -
только международная анархия "вне общества и поэтому вне
интереса". М. Вебер способствовал закреплению ошибочного мнения,
согласно которому только государства имеют монополию на
законное использование насилия; это мнение игнорировало тот
факт, что законность насилия следует в основном из цели, которой
оно служит, а не является его институциональным источником.
Антропологи и археологи имели дело с иными типами управления,
отличающимися от государства, но, как ни странно, часто называли
их государствами (например, "государство" ацтеков, шумерское
"государство"). Для экономистов главным предметом была экономика
отдельных стран, и таким вопросам, как относительная
выгода, рынок и валюты, уделялось в лучшем случае остаточное
внимание. В своей основе предмет экономики не изменился со
времен Адама Смита и Давида Рикардо и остается ограниченным
миром торгующих наций. Маркс возлагал свои надежды на
государство диктатуры пролетариата, однако "класс" в его анализе
был слишком общей категорией, а государство, как предполагалось,
должно отмереть в далеком будущем. Только Ленин
поднялся до рассмотрения значения империй и динамики империализма.
Политическая наука в свою очередь развивалась, делая упор на
деятельности государства. Изучение сравнительной политики предполагало
сопоставление разных государственных политических
систем, в то время как изучение внешней политики - рассмотрение
"внутренних" источников выхода стратегии каждого государства
в "международную" сферу. В изучении международных
отношений реализм вначале полностью преобладал над идеализмом.
Государства понимались как унитарные акторы, каждый из
которых преследует, по словам Ганса Моргентау, свой "национальный
интерес, определенный в терминах власти" [Morgenthau,
1978]. В анархическом мире "государств - биллиардных шаров"
обострилась "дилемма безопасности", национальная безопасность
была первостепенной целью, а наиболее значительные возможности
в этом смысле давала военная сила. Как показал Джон Васкез,
когда в 60-е гг. в американском научном сообществе начали
распространяться количественные методы (в том числе и в МО),
большинство ученых, некритически попытавшихся трактовать собранные
данные в терминах теории политического реализма,
потерпели неудачу [см.: Vaskez, 1983]. "Неореализм" Кеннета
Уолца определил власть (power) как центральную цель внешней
политики и сделал акцент в ее объяснении на общей структуре
международной системы. С его точки зрения, структура международной
системы выглядела как расределение возможностей (особенно
военных) среди государств, но основной единицей его
анализа по-прежнему оставались государства [см.: Waltz, 1979].
"Институционализм" Роберта Кохейна высветил роль международных
организаций и неформальных "режимов", однако он (так
же как и Булл) видел в таких организациях не более чем отражение
интересов создавших их государств-членов [см.: Keohane, 1984 and
1988] . Кохейн в конечном счете признал, что при этом в некоторых
случаях мог иметь место эффект обратной связи, когда государства200
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 1 1ГОГ.ЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
члены усвоили выгоды сотрудничества из участия в режимах (или
наоборот). Со своей стороны Роберт Патнам, поддерживавший
эту идею, считал, что речь шла о взаимодействии на двух уровнях:
государства пытались приспособить режимы к обслуживанию
своих интересов, не уступая им слишком много власти, в то время
как внутренние интересы заставляли государственные правительства
принимать и защищать некоторые политические стратегии
на международной арене [см.: Putnam, 1988]. Национальные
правительства тем не менее остались наедине со своей ответственностью:
они по-прежнему играли роль привратников.
Хотя большинство теорий, созданных специалистами в области
социальных наук в период холодной войны, было некритически
этатистским по своей ориентации, надо отметить, что в МО
имелось по крайней мере несколько направлений, которые рассматривали
государства как нечто более сложное, чем биллиардные
шары, границу между "внутренним" и "внешним" - как
проницаемую, транснациональные отношения - как все более и
более важные. Таким образом, они не сводили международные
отношения к взаимодействию суверенных государств. В то же
время, хотя они и предоставляли приоритет этатистской модели,
эти подходы не принимались огромным большинством ученых до
тех пор, пока сам этатистский путь не стал обнаруживать свою
тупиковость. МО (фактически вся теория) почти всегда до некоторой
степени отражает "реальный мир". Контекст, в котором
он развивается - и европейский опыт международной интеграции,
и международная экономика (ОПЕК, проблема Север -
Юг), и права человека, и обострение проблем окружающей
среды, - все это, казалось, свидетельствовало о наступлении
новой эпохи, эпохи "взаимозависимости". Однако новое усиление
холодной войны в недавние 70-е гг. и относительная незаинтересованность
администрации Рейгана в ООН, в других международных
организациях, как и в любом диалоге с Югом по вопросам
"Нового Международного Экономического Порядка", способствовали
тому, что интеллектуальный маятник снова качнулся в
сторону политического реализма.
Тем не менее некоторые теоретики отважились выйти за рамки
этатистского течения. Грэхэм Аллисон выдвинул соблазнительное
предположение о том, что политику государственных прави-
тельств можно понять лучше всего, если рассматривать ее как
результат действий конкурирующей бюрократии. "Национальный
интерес", таким образом, следует рассматривать не как "рациональное"
понятие, отражающее цель (как считают реалисты), а часто -
как единственно достижимый компромисс, в основе которого лежат
несовпадающие интересы различных бюрократических групп [см.:
Allison, 1971] . Карл Дойч, рассмотрев вопросы "коллективной безопасности",
созданной отдельными объединениями государств и
исключившей все их опасения по поводу войны друг с другом, пришел
к выводу о том, что ее основой стала интенсификация взаимных
сделок и компромиссов [см.: Deutsch, 1957]. Эрнст Хаас, Филипп
Шмиттер и другие "неофункционалисты", заинтересовавшись "международной
интеграцией", попытались понять, почему ЕЭС и другие
международные организации, со временем расширившие свои фикции,
все же не сумели продвинуться на некоторых политических
направлениях [см., например: Haas, 1964] . Они указали на "непредвиденные
последствия" уставов таких организаций, которые могли
наступить, когда государства-члены сталкивались с тем, что выполнение
первоначальных целей, во имя которых создавалась организация,
требовало расширения некоторых (не всех) задач.
Тем не менее другие ученые приняли более плюралистический
подход к глобальной политике, признающий существование и важность
множества акторов, взаимодействующих вне государственных
границ. Такие авторы, как Ричард Мэнсбэч и Дональд Ламперт,
идентифицировали многочисленных "негосударственных" акторов,
доказывая, что в целом ряде проблем их роль была по меньшей мере
сопоставимой с ролью государств и что как государства, так и
негосударственные акторы связаны друг с другом "паутиной всемирной
политики" [см.: Mansbach, Ferguson and Lampert, 1976] . Джон
Бартон также утверждал, что "мировое общество" должно рассматриваться
как "паутина взаимодействий", включающая в себя большое
разнообразие акторов [см.: burton, 1972] . Роберт Кохейн и Джозеф
Най убедительно показали транснациональный характер глобальной
политики [см.: Keoliane and Nye, 1972]^ Джеймс Розенау начал с
^ Правда, пиоследстпии Кохейн отступил от этой позиции п сроей институциопалистскок
трактовке режимов как простого отражения интересов государств.
выяснения "взаимосвязей" между "внутренней" и "международной"
сферами на примере различных акторов [см.: Rosenau, 1969] ,
но скоро перешел в совершенно новую теоретическую область,
акцентирующую внимание на многообразии "авторитетов", которые
участвуют в глобальной политике, распределив роли и взаимодействуя
в быстро изменяющемся мире "каскадирующих взаимозависимостей"
[см.: Rosenau, 1984].
2. ДРУГИЕ НЕВЕРНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ
ГОСУДАРСТВЕННО-ЦЕНТРИСТСКОЙ ТЕОРИИ
До сих пор мы концентрировали внимание на евроцентристском
и неисторическом характере большинства теорий МО (как и
других социальных наук), свойственном для них в конце XIX -
начале XX вв. Теоретики основного течения - с небольшими
(выходящими за рамки исследования) исключениями -
сосредоточились на довольно идеализированной трактовке государственно-центристского
"вестфальского рубежа" в европейской
истории, постоянно придерживаясь этой модели. Имелись
и другие неправильные положения, содержащиеся в указанной
модели.
Государственно-центристски ориентированные ученые были
склонны к некритическому восприятию юридического аспекта
МО, приписывая принципу суверенитета гораздо больше, чем он
того заслуживает. Они предположили, что суверенитет - это
что-то вроде абсолютной или окончательной власти и автономии
от внешних сил, а не простая юридическая независимость'. Суверенитет
означает не более и не менее чем факт, что другие
суверенные государства признали отдельную политическую единицу
членом сверенного клуба [см.: Osterud, 1977]. Он придает
статус, подобный аристократическому титулу, но не гарантирует
ни средств для обеспечения безопасности, ни денег для развития
экономики или даже просто для поддержания хозяйства. Правительство,
которое имеет суверенный статус, может утверждать,
что посторонние не должны вмешиваться в его дела и что граждане
должны уважать законодательство и повиноваться законам, но нет
^В этом пункте я согласен с Аланом Джеймсом [см.: james, 1986].
никакой гарантии, что именно так и будет. Все, что может быть
об этом сказано, - это то, что суверенный статус после Второй
мировой войны, кажется, дает некоторую защиту от фактической
агрессии и от пересмотра сложившихся границ [см.: Jackson,
Zacher, 1996]. Роберт Джексон, например, описал тип
"отрицательного суверенитета", который служит прикрытием
коррумпированным африканским режимам [см.: Jackson,
1990] . Тем не менее сейчас, когда я это пишу, президент Заира
Мобуту чувствует значительное давление со стороны Соединенных
Штатов и международного сообщества, и суверенный статус
Заира, конечно, не защищает его от партизан и не гарантирует
его государство от краха, если те, кто управляет им, начинают
бороться между собой.
Другая проблема, связанная с государственно-центристской
моделью, состоит в том, что она рассматривает государства как
единообразную и единственную форму политической организации,
в то время как для реального мира характерно большое многообразие
этих форм, имеющих мало общего между собой, кроме
своего суверенного статуса (т.е. законной независимости). Немногие
из новых государств, созданных в результате деколонизации,
обладают большом сходством с их европейскими "прародителями".
Сегодня в мире насчитывается около 200 самых разных
суверенных государств - от последней из оставшихся сверхдержавы
до некоторых крошечных политических организмов, являющихся
гораздо менее жизнеспособными, чем многие большие
университеты (не говоря уже о фирмах).
В качестве другого примера может быть рассмотрен абсолютный
контраст между процветающим городом-государством Сингапур
и ситуацией в Сьерра-Леоне. В этой африканской стране,
которую заселяют больше двенадцати этносов, имеют место регулярные
перевороты, там действуют бандиты и "sobels" (бывшие
военные), создающие вместе с Объединенным Революционным
Фронтом (RUF) хаос в сельской местности, свирепствуют грабежи
и контрабанда, наблюдается коррупция в добыче алмазов. Вильям
Рено отмечает, что в значительной части Африки частично незаконные
торговые сети сегодня помогают компенсировать убыток
традиционных систем защиты, которые прежде поддерживались
деньгами бывших колониальных стран и соперничающих сверх204
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 1 1ГОЕЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
держав. Государственные лидеры Сьерра-Леоне наняли выпускников
базирующейся в Южной Африке частной военной школы,
одной из около девяноста действующих в Африке частных армий,
чтобы попытаться заменить ненадежных военнослужащих своей
национальной армии. Рено пишет: "Африка после холодной войны
находится в авангарде насильственного перехода к новому миру -
миру минимального правительства и глобальной торговли" [Reno,
1997, р. 227].
Еще одной ошибкой, характерной для государственно-центристской
модели, является положение о том, что государства
олицетворяют собой наивысшую степень гражданской идентичности
и лояльности. Это абсолютная бессмыслица! Индивиды, как
правило, имеют множество идентичностей, большинство из которых
может сосуществовать до тех пор, пока не возникнут проблемы,
вынуждающие их выбирать, в чем состоит их главная идентичность.
Лояльность - явление обмена и (с некоторым временным
запаздыванием) имеет тенденцию устремляться туда, где
обеспечиваются материальные и психологические выгоды. Самая
высокая лояльность обычно наблюдается в отношении к самому
себе, семье и к таким расширенным видам самоидентификации,
как религия или этническая общность. Пока государство работает
на них, обеспечивая их безопасность и благосостояние, оно также
пользуется уважением, и ему служат - иногда вплоть до добровольной
смерти на поле боя под флагом своей страны. (Конечно,
не всегда военная служба бывает добровольной.) По контрасту
многие правительства рассматривались как одиозно-репрессивные,
крайне некомпетентные и (или) безнадежно коррумпированные,
и по ряду причин, которые мы перечислим коротко, список таких
государств растет.
Сьюзан Стрейндж убедительно пишет: "Сегодня намного
более сомнительно, что государство - или по крайней мере
подавляющее большинство государств - все еще в состоянии
требовать от гражданина такой степени лояльности, которая
превышает его лояльность по отношению к семье, к фирме, к
политической партии или даже в некоторых случаях к местной
футбольной команде". Исследовательница полагает, что исключение
составляют те немногие государства, подобные Израилю,
выживание которых действительно находится под угрозой, хотя
я бы предположил, что и это случается не всегда. Кто умрет за
Руанду (хотя многие трагически умерли по другим причинам в
Руанде) ? Стрейндж пишет, что "международная компания не
призывает своих служащих умирать во имя ее блага... хотя она
очень часто призывает их работать сверхурочно, изменять выполняемые
ими функции, когда надо отправляться в совершенно
чуждые места, жить среди незнакомых людей в сложных климатических
условиях... Но зато в сегодняшнем мире в стабильных
политических обществах государства не призывают граждан умирать
за это же... Лояльность типа готовности умереть за дело чаще
наблюдается в среде этнических или религиозных меньшинств...
чем среди обычных граждан в обычном государстве" [Strange,
1996, р. 72].
Следующая ошибка государственно-центристской модели состоит
в антропоморфизации государств, которые рассматриваются
и аналитически трактуются как унифицированные акторы.
фактически линия поведения наиболее значительных государств
почти никогда не бывает однородной, ее раскалывают политические
фракции, бюрократическое противоборство и политика
групповых интересов. Многие другие государства, правда, вообще
едва функционируют. Важно не забывать, что государства
почти никогда не являются автономными акторами п глобальной
политике. Мы, вероятно, еще можем выразительно говорить
о позиции Франции, касающейся конкретной проблемы саммита
в ЕС, хотя формулирующий ее официальный правительственный
чиновник может неточно отражать многообразие мнений,
имеющихся в его стране. Истина в том, что все "государственные"
политические стратегии, даже если они идентифицируемы,
могут привести к своим негосударственным источникам. Если
мы хотим знать, где зарождается политическая стратегия и
может ли она измениться, мы должны будем проследить ее
обратно - вплоть до индивидов и групп внутри государства (а
также факторов давления внешней среды).
Другая связанная с этим проблема - ошибочное представление,
согласно которому "внутреннюю" сферу от "международной"
отделяет стена. С точки зрения наихудшего варианта этого заблуждения,
внутри государств существуют закон и порядок, тогда как
за их пределами преобладают анархия и хаос. Любой, кто следит
206 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПГОВЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
за заголовками "Дейли ньюс", должен знать, что гораздо более
правдоподобным является обратное. С беззаконием и насилием
чаще всего сталкива.ются в городских трущобах, в действиях
организованной преступности, в этнических конфликтах, в беспорядочном
терроризме и гражданских войнах, В странах,
подобных Перу и Колумбии, в целых провинциях фактически
действуют не государственные законы, а "законы" преступного
мира. И наоборот, межгосударственные войны сегодня - редкий
случай, и многие сферы транснациональных отношений
являются мирными и рационально предсказуемыми. Формальные
и неформальные правила игры ограничивают степень анархии
в различных зонах риска, результатом чего являются значительная
регулярность и, как правило, преобладание деловых
отношений.
Последняя трудность, связанная с государственно-центристским
видением мира, состоит в разделении государственного и
частного секторов в теории, в то время как на практике они всегда
были тесно переплетены. Однако даже в Соединенных Штатах,
где доктрина laissez-faire является глубоко укоренившейся, правительство
традиционно поддерживало проекты, наиболее выгодные
для бизнеса (например, каналы, национальный банк), и, что еще
более важно, интересы частного бизнеса серьезно повлияли на
правительственные политические стратегии - от "долларовой
дипломатии" до здравоохранения и регулирования фондовой
биржи. Общественная выгода была неотделима от выгоды для
частного сектора (некоторые могли бы предположить, что слишком
часто, а другие сказали бы: почему бы и нет^)- Если это было
верно для США, то сколько же таких неразделимых частных и
общественных секторов имелось в "Japan Inc.", "Singapor Inc."
[см.: Usha, Low, Mun-Heng Toll, 1996, p. 17-28] ? В последние
десятилетия во многих странах правительства подняли налоги на
такой уровень, который порождает неистовые антиналоговые чувства,
но ресурсы в руках частных личностей и фирм всегда
превышали то, что может иметь национальное казначейство. В
современном мире государства все еще создают и расширяют
союзы; однако наиболее значительные действия такого рода - это
союзы, сети и межфирменная торговая практика глобальных
компаний.
3. ВОЗРАСТАЮЩАЯ НЕАДЕКВАТНОСТЬ
ГОСУЛАРСТВЕННО-^НТРИСТСКОЙ МОДЕЛИ И КОНТРАРГУМЕНТЫ
Мы подчеркнули тот факт, что государстпенно-центристскяя модель
глобальной политики всегда вводила в заблуждение, и оЬсудили
некоторые из свойственных ей специфических интеллектуальных
ошибок. Однако не менее важно понимать, что если эта
модель была недостаточной в прошлом, то она еще меньше
соответствует современной глобальной политике. Главным термином
для понимания современного мирового) контекста, его своеобразным
паролем, высыпает "изменение", или то, что Розенау
называет "турбулентностью" [см.: Rosenau, 1990J. Суверенные
государства сохранятся на протяжении всего обозримого будущего,
и, несомненно, многие из них даже усилят свою эффективность и
(или) расширят свои функции в некоторых отношениях. Но
центральным остается вопрос о том, что именно традиционная
государственно-центристская картина глобальной политики безнадежно
искажает или просто не может показать^
Исторически существовавшее фактическое разделение власти
между государством и другими акторами превратилось теперь в
явный отход власти далеко в сторону от государства [см., например:
Matliews, 1979] . Полный процесс внутри общей турбулентности
Розенау назвал "фрагментацией", означающей одновременное
возникновение новых, расширенных политических организаций
(интеграцию) и распад других [см.: Rosenau, 1994] . Государства
сталкиваются с вызовом целого ряда транснациональных сил,
разочарованных граждан, а иногда и с прямой внутренней дезинтеграцией.
В неудачно организованных или терпящих неудачу
государствах, подобных Албании, Руанде, Бурунди, Заиру, Югославии,
Ливану, Сьерра-Леоне, Сомали и многим другим, более
благополучным, но сталкивающимся с мятежами правительствам
с большим трудом удается или даже совсем не удается поддерживать
минимум общественного порядка. Некоторые из этих и
многих других государств сталкиваются с ростом мини-национализма
или этнических или региональных требований независимости
или автономии. Города и организованная преступность также
устанавливают глобальные сети. Например, в Европе, этом месте
208 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
рождения нации-государства, настоящей "case study" фрагментации,
государство встречается с сильными вызовами в их различных
проявлениях - как со стороны ЕС, так и со стороны мятежных
регионов, подобных Северной Ирландии, Рон-Альпам, Каталонии,
а также Стране Басков и Корсике, различным этносам Бельгии,
амбициозным городам, итальянской мафии, германским землям и
тд. [см.: Newhouse, 1997] .
Глобализация бизнеса и размах финансовой деятельности показывают,
что имеются обширные области политической деятельности,
не контролируемые правительствами и даже с трудом поддающиеся
их сколько-нибудь существенному воздействию. Правительства,
подобно каждому из нас, находятся в замешательстве от
темпов происходящих изменений и фактического характера проблем,
с которыми они сталкиваются. Они испытывают глубокую
неуверенность не только относительно того, какую политику они
еще могут проводить и какая политика была бы наиболее успешной,
но также (на более базисном уровне), какие данные следует
собирать с целью обеспечения основ для информированных решений.
Эта неразбериха обостряет обычное соперничество между
политическими фракциями и бюрократическими группами до
такой ступени, что результатом часто является бездействие правительства
и тупик. В то же время революция в информации и
средствах связи в соединении с образовательным прогрессом во
многих частях мира влечет за собой огромные последствия на
микроуровне. Граждан становится все труднее вводить в заблуждение,
и они получают все больше возможностей, чтобы, невзирая
на границы, организоваться в своих собственных целях.
Стрейндж комментирует: "Политические деятели всюду утверждают,
что они имеют ответы на экономические и социальные
вопросы и что они действительно отвечают за судьбу своей страны.
Люди больше не верят им" [Strange, 1996, р. 3]. Даже там, где
наблюдались действительные признаки политического прогресса,
например, в демократизации значительной части Латинской Америки
и бывшего советского блока, остается ощущение глубокой
неудовлетворенности, основанной на убежденности в том, что
правительство безнадежно коррумпировано и (или) в любом
случае не может больше (если оно когда-либо могло это делать)
руководить экономикой. Например, Джордж Домингес отмечает,
что в Латинской Америке "постоянное опасение вызывает область,
которую экономист Альберт Хиршман назвал манией
скандала или навязчивой идеей неудачи... Многие все еще полагают,
что экономический успех эфемерен и что злейшие враги
демократии - это политики, выступающие от ее имени" [Dominguez,
1977, р. 101].
Не отрицая, что мир в некоторых отношениях меняется,
непреклонные защитники старой государственно-центристской
картины тем не менее предлагают несколько контраргументов.
(1) Государственные территориальные границы кажутся относительно
устойчивыми. Например, Джексон и Закер пишут:
"В двадцатом веке и особенно начиная с 1945 г. государства не
только стали считать, что они не должны стремиться уничтожить
друг друга, но заняли позицию, согласно которой они не должны
наносить ущерба друг другу, и это означает, что они не должны
выдвигать территориальных претензий к другим государствам.
Сегодня государства относятся к территориальной целостности
друг друга с гораздо большим уважением, чем когда-либо прежде,
или, иначе говоря, они более связаны нормативно зафиксированными
территориальными договорами" [Jackson and
Zacher, 1996, p. 26] . Вместе с тем, как уже отмечалось, соперничество
в холодной войне после 1945 г. парадоксально считается
периодом стабильности, что характернее и для первых дней
""послехолодновоенной" эпохи. Мы все еще можем наблюдать
стремление к пересмотру границ, хотя "война в Заливе", ставшая
ответом мирового сообщества на антикувейтскую агрессию
Ирака, должна была продемонстрировать решимость в отстаивании
неприкосновенности границ (по крайней мере стратегически
важных и богатых ресурсами государств) против военной
агрессии. В местах, подобных Африке, продажные элиты тоже
заинтересованы в неприкосновенности границ, которые разделяют
их сферы грабежа. Однако более важным объяснением как
уменьшения случаев межгосударственных войн, так и устойчивости
границ является то, что территориальные границы все
больше утрачивают свое прежнее значение. Безопасность и
процветание сегодня зависят для большинства государств больше
от глобальных рыночных акций, чем от обладания дополнительной
территорией.
14 480
210 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
(2) Второй аргумент касается расширения способов и возможностей
прямого воздействия правительств наиболее развитых государств
на жизни своих граждан^. Установленные правительствами
правила не позволяют продавать отравляющие вещества, устанавливают
коридоры воздушного сообщения, заставляют водителей
застегивать пояса безопасности, обеспечивают необходимый
уровень занятости населения и т.п. Как полагают многие, правительства
направили свой бюрократический гнев на индивидуальные
свободы граждан, оскорбляя их повышением налогов в уплату за
сверхбюрократическое бремя. Неудивительно, что налоговый бунт
и движения приватизации распространились во всем мире! То, что
это возможно, не отменяет того факта, что правительства, кажется,
располагают небольшой способностью защитить граждан от потрясений
процессов глобализации и на деле выглядят гораздо более
озабоченными тем, чтобы предложить стимулы и устранить препятствия
(включая самих себя) для полного интегрирования своих
национальных экономик в глобальную экономическую систему.
(3) Неопровержимые данные статистики также показывают,
что с ростом различных мини-национализмов список государств
может, скорее, увеличиться, чем стать короче. В замечательной
манере двойного мышления данные статистики тем самым переводят
проблему в другую плоскость, чтобы подтвердить свою
картину мира, а именно подчеркивают тот факт, что государства
могут распадаться, а внутренние границы таким образом могут
стать внешними. Государства породят еще больше государств, до
нескольких тысяч, если все сепаратистские движения окажутся
успешными. Мы, как предполагается, должны приветствовать этот
финальный триумф идеального государства. Да простят мне, если
я скажу, что такой мир был бы далек от того, который мы знаем
сегодня, и маловероятно, чтобы он был похож на что-либо в
будущем. Много "этнических" групп, скорее, хотят получить
"просто" автономию, чем полную независимость, и не будут
способны добиться полной независимости, даже если захотят
этого. Однако требования, а иногда насильственное поведение
^ Аргументы 2-4 совпадают с "тремя парадоксами", которые ярко осветила
Стрейпдж [см.: Strange, 1996, р. 4-71.
таких групп будут, несомненно, продолжать досаждать многим из
существующих государств.
(4) Пытаясь опровергнуть вывод о слабости государства, некоторые
защитники государственной модели ссылаются на пример "азиатского
государства". Одна трудность с этим аргументом, как уже
было показано, состоит в том, что так называемая "государственная"
политика далеко не однородна и представляет собой нечто большее,
чем лишь инструмент частного сектора. Правительство Сингапура
начало с поддержки секторных возможностей в пределах глобальной
экономики для национальных и транснациональных фирм, но на
каком-то этапе частный сектор начал диктовать свои условия государству.
Относительно Японии Стрейндж считает, что ее "исключительность"
была в основном результатом послевоенной западной
помощи, технологии, а также политики закрытого рынка. Эта эпоха
теперь прошла, и сами японцы уже менее склонны приносить
традиционные жертвы, веря вымыслу, в соответствии с которым то,
что хорошо для бизнеса, организованной преступности и государственных
бюрократов, непременно хорошо и для них. Что касается
Китая, то еще остается неясным, может ли сильное государство долго
сосуществовать со все более и более приватизирующимися фирмами
и рынками. Кроме того, национальное правительство уже сталкивается
с серьезными проблемами, связанными с влиянием военных, а
также региональным и локальным неподчинением. Вплоть до настоящего
времени экономический успех защищал китайское и другие
азиатские правительства от пристального внимания критики со
стороны населения. Однако в случае мирового или регионального
экономического спада их проблемы, несомненно, обострятся.
(5) Последний контраргумент состоит в том, что государства
восстанавливают многие из своих потерянных прерогатив, сотрудничая
через международные организации и режимы и используя
неправительственные (НПО) и международные неправительственные
организации (МНПО), способные функционировать вне
суверенных границ. Двойная мораль продолжает действовать:
государства просто не могут справиться с делом сами, поэтому они
спасают свой авторитет, создавая международные институты, которые
они все еще контролируют. Фактически, будучи порождениями
государств (подобно фирмам), эти другие акторы помогают
спасти государства и их границы от "чрезмерного устаревания",
212 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОЕЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
но их возможное воздействие на гражданскую идентичность и
лояльность неочевидно. Тем временем некоторые международные
организации и режимы оказываются чем-то большим, нежели
сумма их частей-государств, а поскольку они не являются территориальными
образованиями, их способность исправлять малоприятные
аспекты глобализации ограничена даже больше, чем в
ином случае. Встречи "семерки" - это по существу налаживание
связей с общественностью, имеющее целью внушить, что правительства
"кое-что делают", когда фактически их влияние в лучшем
случае является второстепенным. ВТО занимается несколькими
узкоспециальными проблемами и спорами, в то время как основной
поток всемирной торговли спокойно идет от фирм к фирмам.
Многие из них функционируют в сфере услуг, и свыше половины
их сделок не попадает в официальные сводки. Даже когда правительствам
удается улаживать политические позиции относительно
чего-то важного, они следуют примеру интересов частного сектора.
Какое место (в эмпирическом смысле) занимают здесь "государства",
якобы оказывающие свое собственное влияние на этот
процесс ?
4. ТЕОРИЯ ДЛЯ СОВРЕМЕННОГО И БУДУЩЕГО ГЛОБАЛЬНОГО
ОБЩЕСТВА
Завершение холодной войны и нарастающие темпы глобализации
всемирной экономики застали большинство теоретиков врасплох.
Многие из них оказались неспособны правильно объяснить конец
холодной войны, не говоря уже о нее непосредственных последствиях
или о периоде консолидации после ее окончания (мой
университетский коллега Саул Мендловиц называет его периодом
"пост-пост холодной войны", в который мы теперь, кажется,
всыпаем. Возможно, это и так, но есть по крайней мере несколько
относительно новых и перспективных линий теоретического анализа,
объяснения и исследования, которые ведут нас к гораздо
более сложному видению мира, далекому от традиционной картины,
основанной на понятии суверенных государств^. То, что мы
^ Моя позиция [10 отношению к этим подходом подробно изложена п: [Ferguson
forthcoming].
теряем из-за узости этих подходов, мы находим в реализме (с
маленькой буквы У.
Основой для любого обсуждения пионерских подходов должна
быть последняя работа Розенау. Он справедливо гордится тем, что
завершил рукопись своей работы "Turbulence in World Politics" в
августе 1989 г. - как раз накануне грандиозных событий, связанных
с развалом советского блока, потому что в отношении динамики
глобальной политики в книге уловлено многое из того, что
помогает понять сущность происходящих политических изменений.
Розенау продолжит свое исследование "фрагментации" и
взаимосвязи, все более концентрируя внимание на существовании
возможных параллелей между научными теориями хаоса и сложности,
с одной стороны, и проявлениями глобальной политики -
с другой. Он также дал экстенсивное описание "глобального
управления", понимаемого в широком смысле как "система правил
на всех уровнях человеческой деятельности - от семьи до международной
организации, в которой достижение целей посредством
управления имеет транснациональные последствия". "Управление"
в его понимании "охватывает действия правительств различных
уровней, но оно включает в себя также и многие другие каналы,
через которые идет поток команд в форме выдвигаемых целей,
издаваемых директив и выполняемых политических стратегий".
Розенау подчеркивает, однако, что такие слова, как "управление"
и " команды", не должны пониматься как иерархическое правило
для многих групп и что на формирование результатов могут влиять
даже индивиды [Rosenau, 1995; 1992] . И он совершенно обоснованно
исследует взаимодействие между изменениями на микро- и
макроуровнях.
Основное направление совместной работы автора настояш.ей
главы и Мэнсбэча часто пересекается с позицией Розенау. Наша
модемы глобальной политики, выведенная частично из анализа шести
довестфальских исторических систем, - это мир многих типов
государственного устройства (и разновидностей внутри типов), которые
сосуществуют, сотрудничают и конфликтуют, а также часто
' По-пидилюму, речь идет о реализме "здравого смысла" п протипоположность "рациональной"
теории политического реализма. - Пер.
214 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
выполняют одни и те же задачи, как курица и цыплята. Государственное
устройство в нашем понимании в определенной мере
совпадает с институционализацией и иерархией, а также с возможностью
мобилизации сторонников для достижения политических
целей (т.е. для реализации ценностей). Каждое государственное
устройство - это "полномочия" в рамках той или иной
конкретной "области" с имеющимися в ней людьми, ресурсами и
проблемами, на которых (которые) оно оказывает существенное
влияние или контролирует их. Полномочия не нуждаются в
"легитимности"; виды идентичности индивидов, как правило,
многообразны, а лояльностью пользуются только те государственные
устройства, которые дают людям то, в чем они нуждаютс^ и
чего они хотят. Политические границы, как известно, не были
неизменными; наоборот, в ходе истории они изменялись, причем
иногда очень сильно. Государственные устройства всегда являются
"исчезающими", хотя их изменение не бывает однонаправленным.
Фактически мы согласны с Розенау в том, что общая картина
выглядит как одновременное слияние и расщепление, когда некоторые
государственные устройства процвета.ют, а другие увядают
и отмирают. Тем не менее не все государственные устройства и
связанные с ними виды идентичности и лояльности исчезают
полностью; как правило, они имеют тенденцию встраиваться в
рамки последующего государственного устройства, функционируя
в этих рамках с относительной автономностью или же сохраняясь
в них лишь как память, которая когда-нибудь может восстановиться
[см.: Ferguson, Mansbach, 1996; 1996a; 1996b; Ferguson,
Mansbach in press].
Хотя Кеннет УОЛЦ основал свою версию неореализма относительно
распределения возможностей в международной системе на положении
реализма о том, что главными акторами мировой политики
являются государства, другие попытки системно-уровневого анализа
оказались еще более впечатляющими. Например, Бэрри Бузан и
Ричард Литтл заявили, что уолцевская концепция структуры является
настолько же ограниченной, насколько и темной в отношении
одинаково важных акторов, институтов и процессов, которые они
стремятся анализировать. Их подход является отчасти перспективным,
потому что выводит исторические тенденции с довестфальской
эпохи в Европе, хотя, возможно (как это следует из контекста), они
придают суверенному государству слишком большое значение в
сравнении с другими акторами [см.: Buzan and Little]. Другой,
более известный, системно-уровневый подход воплощен в "миросистемной"
теории Иммануэля Валерстайна (разделяемой также,
в числе многих других, Питером Тэйлором) и "мире-истории"
[см.: Benton, 1995] . Валерстайн традиционно подвергался критике
из-за своего определения международной структуры как распределения
экономических возможностей, что представляется своего
рода неомарксизмом а 1а УОЛЦ "Мир-история", наоборот, кажется
лучше приспособленной к учету большего количества переменных
и особенно вопросов, связанных с культурой.
Международные политэкономисты, как видно уже из самого
названия этой субдисциплины, ведут свои исследования на границе
между политической наукой и экономикой, и многие из них (хотя
и не те, кто близок к неореализму или институционализму) совсем
не склонны рассматривать обе дисциплины как части государственно-центристского
направления. Пример тому - работа Стрейндж,
хотя по иронии судьбы она начинала свой анализ рынков отчасти с
целью напомнить лидерам государств, что они должны больше знать
о глобализации, чтобы осуществлять регулирующие ограничения.
Через какое-то время позиция автора выглядит уже менее оптимистичной
относительно возможностей таких ограничений. В свою
очередь другой видный специалист в области международной политической
экономии, Барри Джонс, замечает: "Сложный и неопределенный
характер современных событий требует от социальной науки
открытости, осторожности и методологической тщательности. Когда
речь идет о необходимости ответить на более серьезные интеллектуальные
вызовы, то остается явно мало места... для междисциплинарных
разграничений". Предостерегая против недооценки сохраняющегося
значения государств, он тем не менее подтверждает, что
глобализация "лишила территориальные границы их незыблемого
статуса и сделала их элементами центральной проблематики современности"
[Janes, 1996, р. 1953] .
Однако другой перспективный подход в современной теории МО
нетрудно квалифицировать как негосударственно-центристский конструктивизм.
Работы Гидденса по теории "структурирования" подняли
проблему, которую Александр Вендт и другие определивши как
проблему агента/ структуры и применили ее к изучению сферы
216 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИГОВЛРМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
международных отношений. Хотя впоследствии Вендт сосредоточил
почти все свои исследования на государствах как предполагаемых
первичных агентах [см., например: Wendt, 1995], нет
никакой существенной причины считать, что выяснение вопросов
о том, кто или что является агентами и структурами в глобальной
политике и как они взаимодействуют, не должно привести к образу
гораздо более сложного мира. Исследование именно такого мира
превратилось в задачу, которую поставили перед собой многие
ученые-пионеры, дистанцировавшиеся от более осторожных неолибералов^
Николас Онуф и Фридрих Кратокуил, интеллектуально
более близкие международному праву и политической теории, чем
социологии, были в авангарде тех, кто подчеркивает "правила",
которые помогают структурировать социальные связи на всех уровнях
[см.: Onuf, 1989; 1996; Kratochwil, 1989]. Кратокуил и Йозеф
Лапид также напомнили научному сообществу МО о сохраняющемся
значении культуры и идентичности [см.: Lapid, Kratochwil, 1996J . В
сходном направлении Томас Бирстекер и Синтия Бебер рассматривают
государственный суверенитет как "социальную конструкцию",
"назначением которой является достижение путем переговоров взаимодействия
между интерсубъективно идентифицируемыми сообществами".
В их представлении "практические конструкции воспроизводят,
восстанавливают и разрушают как государство, так и суверенитет"
[Biersteker, Weber, 1996].
Никакой обзор переднего края теории МО не может игнорировать
историческую социологию и, в частности, работу Майкла
Мэнна. Значительная часть раннего творчества Мэнна посвящена
объяснению механизма эволюции "автономной власти государства",
в особенности под влиянием войн и капитализма [см.: Mann,
1988] . Но поистине исторического значения достигает его знаменитая
трилогия о происхождении социальной власти [Mann,
1986] , охватывающая период начиная с Древней Месопотамии и
затрагивающая намного более широкий диапазон социальных
акторов, чем современное государство. В своей более поздней
работе он исследовал напряженность между нацией-государством
и глобализмом, уделив особое внимание негосударственным отно0
различии между неореплистами и неолиберплими см. особенно: (BoliJwin, 19931.
шениям и институтам. Он пишет: "Поддерживать "глобализм"
означало бы повторять ошибку концепции "нация-государство".
Мы должны отклонять любое представление об обществах как
обособленных, ограниченных системах". Общества "никогда не
были унитарными. Они всегда состояли из многообразных сетей
взаимодействия, многие из которых пересекали национальные
границы, выходя далеко за их рамки. Это было истинным для всех
доисторических и исторических периодов... Это остается истинным
и сегодня". Мэнн фактически различает пять "социопространственных
уровней социального взаимодействия": локальный, национальный,
международный, транснациональный и глобальный.
Все они, с его точки зрения, тесно "переплетаются друг с другом,
оставаясь в то же время частично автономными" [Mann, 1996] .
В заключение рассмотрим взгляды политических географов.
Свежий взгляд Джона Эгню, Стюарда Корбриджа, Питера Тэйлора
и других побудил нас взглянуть на мир просто как на "политическое
пространство" и начать заполнение этого пространства наиболее
значительными для нас предметами [см.: Agnew, Corbridge,
1995; Agnew, 1997] . Конечно, можно заявить, что на самом деле
это мало что дает, но если правильно прочитать названных авторов,
то именно в нем и состоит главное. Они используют политическое
пространство как средство, помогающее избегать того, что Эгню
и Корбридж называют "территориальной ловушкой", рекомендуя
забыть все привычные (и потому связывающие нас) теоретические
подходы и заново осмыслить изучаемый нами предмет, подойдя к
нему с более реалистических (с маленькой буквы) и Ьолее изоЬретательных
позиций. Ничто не может быть ближе к стратегии
"концептуального освобож.дения", которую предлагает нам Розенау
и которой он неизменно следует сам^.
^ Читатель может обратить внимание на то, что в своем кратком обзоре наиболее
перспективных подходов теории международных отношений я нигде не упоминаю ни о
постмодернизме, ни о различных вариантах "критической" теории. Постмодернизм способствовал
в основном прояснению проблем смысла и языка, а также проявлению
нормативной размерности и интеллектуального "истеблишмента", присутствующего во всех
теориях. Однако там, где большинство постмодернистов проявляют свой крайний релятивизм,
они показывают себя хорошими разрушителями, не способными, однако, к реконструкции.
По контрасту с этим "теоретики-критицисты" гордятся своими нормами как
признаком чести и претендуют на реформистскую миссию. (Некоторые конструктивисты,
218 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
5. К ТРЕТЬЕМУ ТЫСЯЧЕЛЕТИЮ
В заключение мы могли бы спросить: где же это глобальное
общество, управляемое в терминах структуры? Какая картина
должна прийти на смену государственно-центристскому видению
мира в следующем тысячелетии? Сегодня это видение, как я уже
показал, остается все еще пригодным для некоторых целей. Вместе
с тем, то, что мы наблюдаем в настоящее время, отмечено ростом
темпов изменения - вековые процессы слияния и расщепления
ускоряются. В наши дни имеется значительно больше, чем прежде,
политических стратегий и форм политического правления, и их
взаимосвязи чрезвычайно усложнены.
В этих высокодинамичных условиях, как всегда, будут процветать
те виды политического правления, которые способны реагировать
на новые проблемы, другие же окажутся в упадке. Неслучайно
мы являемся свидетелями быстрого роста международных
организаций и неформальных режимов, увеличения числа, и роли
НПО и МНПО, не говоря уже о крупных, мелких и средних
фирмах, а также возрождения чувства этнической идентичности,
религиозного фундаментализма и т.п. Эти политические формирования
(идентичности) способны делать и обеспечивать то, что не
могут делать и обеспечивать государства. Мы можем философски
спросить, как это делают европейцы в своей дискуссии о "субсидиарности":
какие политические формы правления лучше всего
подходят для тех или иных функций? Вопрос о степени участия
локальных администраций различного уровня в определении
общей политической линии управления государством является,
конечно, предметом непрекращающихся традиционных внутриполитических
дискуссий. Но наиболее вероятно, что глобальные
результаты зависят от случайности, выступают итогом проб и
конечно, представляют собой исключение и не подпадают под это обобщение, но я лично
не полагаю, что в таком случае они принадлежат к категории "критических теоретиков.)
Моя собственная позиция состоит в том, что, хотя строгая наука остается за пределами
наших возможностей, подлинный эмпиризм является как необходимым, так и достижимым,
если мы признаем, что ценностные исследования неизбежно вносят и энистемологические
ограничения. Критическим теоретик.ш я могу только сказать, что мы должны
пытаться понять мир насколько возможно беспристрастно, прежде чем начинать пробовать
сделать из него нечто лучшее.
ошибок, а иногда и борьбы различных сил. Для многих негосударственных
акторов характерен шокирующий дефицит демократии,
хотя, если рассматривать вещи в ретроспективе, большинство
имеющихся в мире государств всегда имело столь же серьезный
дефицит демократии.
Что касается картины мира, то, вероятно, лучше всего будет
выделить одну для каждого проблемного поля, отражающего
совокупность всех включенных сюда релевантных акторов^ Мы
должны заняться вопросом о том, кто или что контролирует
конечные результаты (и какие именно) на глобальной арене (или
влияет на них). Часто ответить на него чрезвычайно трудно.
Возьмем, например, кампанию "За сохранение амазонских
лесов", которую описывает Ронни Д. Липшуц: "Решение этой
проблемы зависит от местных группировок, сборщиков каучука,
в некоторых случаях от региональных исследовательских организаций,
от социальных перемещений в бразильских ^ородах, от
международных экологических организаций, базирующихся в
Соединенных Штатах и Европе, от правительств индустриально
развитых стран и от международных организаций. В оппозицию
к ним встали бразильское правительство и военные, организации
скотоводов и землевладельцев, правительства бразильских штатов,
другие правительства индустриально развитых стран и, по всей
вероятности, национальные и международные корпоративные
акторы. Каждый из этих акторов... приобрел определенный объем
"правительственных полномочий" в пределах слабо обозначенной
политической, экономической и (или) общественной сферы.
Каждый из этих акторов в тот или иной момент считает полезным
объединяться с другими на других уровнях, чтобы оказывать
давление на остальных акторов на других существующих уровнях.
Результат похож, скорее, на поле боя, чем на согласование и
сотрудничество, ибо в действительности насилие есть столь же
реальный компонент этой конкретной кампании; но пока нет
окончательной разграничительной линии, процесс не всецело
протекает вне правил" [Lipschutz, Mayer, 1996, р. 250-251] . Это
^ Ограниченность этой картины состоит, конечно, п том, что проблемные ноля часто
имеют тенденцию накладываться и НАНЯТЬ друг на друга такими способами, полного смысла
которых мы не понимаем.
220 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 11РОКЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
своего рода карта, на которой мы видим то, что скоро должно
стать привычным.
Очень серьезной проблемой для более длительной перспективы
является то, что Стрейндж называет "отступлением государства"
в том, что касается видов идентичности и лояльности. Мы начали
сталкиваться с растущей неопределенностью в том, к чему должны
относиться наши чувства преданности, лояльности и идентичности
(исследовательница обозначила это термином "проблема Буратино"
). Она пишет: " Здесь опять-таки отсутствует что-либо абсолютное.
В мире многообразной разделенной власти каждый из нас
сталкивается с проблемой Буратино, и гидом здесь может быть
только наша собственная совесть" [Strange, 1996, р. 199] . Томас
Франк выражает это следующим образом: "В период холодной
войны... многие были согласны идентифицировать себя, указывая
на то, чем они не были... Проблема такой самоидентификации
состоит в IOM, что она не может сохраняться в условиях спада
внешней угрозы... Между тем другой источник нашей определенной
идентичности - светская вера в свою нацию или государство
- начинает подрываться как ужасным кровавым следом, тянущимся
за современными национальными и племенными волнениями,
так и сопутствующей эрозией гражданского общества.
Наше чувство "самости" подрывается также возрастающим пониманием
человеческой взаимозависимости и ее проявлениями в
мощных международных организациях и международных режимах.
На пороге третьего тысячелетия ощущается, что наступает
глобальный кризис идентичности. Наша психика и даже наша
материальная оболочка, кажется, все более и более опираются на
расколотую и мозаичную самоидентификацию. В нашей душе
соперничают разные слои лояльности: к семье, к этносу, к нации,
к универсальной или партикулярной церкви, к транснациональной
корпорации или ремесленному цеху, возможно, даже к институтам,
основанным на общечеловеческих идеалах гуманности. Таким
образом, оказывается, что мы должны произвести инвентаризацию,
переопределить самих себя" [Frank, 1997, р. 151].
Как я уже подчеркивал, лояльность и идентичность не должны
быть исключительными. Подобно Британской монархии (до недавних
скандалов), государство может сохранить кое-что из того, что
может существовать в качестве сентиментального символа еще долгое
время после того, как основная его сущность уже утрачена. С
другой стороны, вспомним и некоторые мрачные проявления
государственной власти. Конфликты среди конкурирующих властей
никогда не исчезнут, и картина будущего будет частично
зависеть от индивидуальных позиций каждого человека. По мнению
Стрейндж, нашим гидом будет только наша совесть. Каждый
из нас все еще запутан в старых идентичностях и лояльностях, и
выбор, который мы делаем в тот или иной момент, нельзя
рассматривать как полностью волюнтаристский. Различные власти
(а государство угасает быстро) пытаются купить нашу преданность,
но одновременно устанавливают над нами свой контроль,
и, нравится нам это или нет, только в них наша надежда на
сохранение ценностей, которыми мы дорожим.
Растущее многообразие международных акторов
ДЖОН Грум^
Простота названия данной главы обманчива - ведь такое название влечет за
собой необходимость анализа различных подходов к проблеме субъектов международных
отношений. При рассмотрении любого субъекта возникает вопрос
об уровне и единице анализа, ибо от них зависит результат анализа. Кроме того,
данный вопрос немедленно возвращает нас к роковому разделению предметов
МО и политической науки, возникшему еще в начале теоретического развития
нашей дисциплины.
1. РАЗМЕЖЕВАНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ И МО И ЕЮ ПОСЛЕДСТВИЯ
Такое разделение явилось результатом процесса специализации,
который способствовал возникновению многообразия наук. Ранее
предполагалось, что человек эпохи Ренессанса (это обязательно был
мужчина, а не женщина, так как ее социальная роль не была столь
значительной) должен быть искусным во всех занятиях, предписанных
хорошо воспитанному и глубоко порядочному человеку
(джентльмену): он должен быть как хорошим фехтовальщиком,
так и любовником, как поэтом, так и инженером. Некоторые
достигали удивительно высокого уровня знаний в самых разнообразных
областях. Примером может служить гениальный Леонардо
да Винчи. Знания считались единым целым, за исключением,
возможно, духовной сферы, на доступ в которую налагали ограничения
церковь и духовенство. Тем не менее этот холизм в нашем
подходе к всестороннему изучению жизни разрушался по мере
^Перевод с английского О.А. Антиповой.
постепенного развития других ограничительных методов. Мы научились
делать различия между естествознанием и социальными
науками, хотя в то время их так еще не называли.
В рамках социальных наук от единого целого начали отделяться
различные части, закладывая основы специализированных дисциплин
со своими базовыми теориями, своими учеными, своими
студентами и в конечном счете своими иерархическими профессиональными
структурами карьеры и бюрократии. Тем не менее
влияние прежнего холизма продолжало ощущаться. Так, например,
Адам Смит, родоначальник экономической науки, был профессором
этики в университете Глазго. И все же три дисциплины,
составляющие основу социальной науки - экономика, политическая
наука и социология, - в течение XIX в, создавали свой
дисциплинарный статус, и каждая развивалась своим путем. А что
же МО?
Сегодня МО - общепризнанная академическая дисциплина в
рамках современного университета. Значительный вклад в ее
институционализацию был сделан кафедрой международной политики
им. Вудро Вильсона УЭЛЬСКОГО университета в Эйберсвите
в 1919 г. Конечно, ее предмет был описан, продуман и изучен во
многих своих проявлениях еще раньше. Гоббс, Макиавелли и
Кант - вот только небольшая часть великих представителей
европейской политической мысли, изучавших вопросы международных
отношений. Эти вопросы изучались и в более ранних
цивилизациях: здесь можно назвать имена таких великих ученых,
как Фукидид, царь Ашока, Ибн Хальдун, чтобы ограничиться лишь
некоторыми. Но никто из них прямо не писал о теории МО как
о самостоятельной дисциплине. Те кафедры, которые были основаны
в Великобритании и США после Первой мировой войны,
стали первой сознательной попыткой обоснования параметров
новой дисциплины. К этому впоследствии, при основании Королевского
института международных дел и Совета по внешним
сношениям, добавилась формальная политически ориентированная
инфраструктура. В качестве главных рассматривались две
тесно связанные проблемы: изучение "причин войны" и "условий
мира". Эти вопросы и сегодня находятся в центре внимания, хотя
в целом круг исследуемых проблем с тех пор значительно расширился.
224 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
Эти два вопроса - причины войны и условия мира, которые
стали как бы исходной задачей МО, не могут вызвать большого
удивления. Целью новой академической дисциплины стало выяснение
сущности процессов, которые привели европейскую цивилизацию
к катастрофе Первой мировой войны. Европа распяла
себя в этой страшной гражданской войне, которая унесла многие
жизни лучшей части молодого поколения, привела к финансовому
краху и экономической нищете миллионы человек, а также подорвала
ее моральный авторитет. Таким образом, назрела необходимость
применения в анализе причин войны и условий мира тех
же строгих научных методов, которые успешно проявили себя при
изучении других сфер человеческой жизни. Теперь война стала
абсолютно и относительно одним из самых страшных бедствий
человеческого рода. Но была также и вера в возможность научного
исследования войны и в то, что его результаты могут создать основу
для развития социальной инженерии, способной освободить мир
от этого проклятия. Фактически такая попытка уже была сделана
вместе с созданием Лиги Наций, разработкой концепции коллективной
безопасности и развитием международных организаций.
Целью либеральных интернационалистов, социальных инженеров,
президента Вудро Вильсона и его сторонников было создание
международного общества, подобного "внутреннему" обществу.
Конечно, они видели, что между этим двумя сферами имеются
фундаментальные различия, но верили, что эти различия преодолимы.
Однако именно эти различия были причиной того, что
политическая наука и МО стали самостоятельными дисциплинами,
пути которых разошлись.
Их размежевание оказало большое влияние на формирование
предмета МО, но вместе с тем оно стало отделением МО от других
социальных наук, которое мы сегодня стремимся преодолеть. В то
время считалось, что внутренняя политика и межгосударственная
политика кардинально отличны друг от друга по своей природе и
что эти отличия вполне оправдывают разделение двух дисциплин.
Указывали на то, что внутри государств, особенно если это демократические
нации-государства, должен наблюдаться высокий уровень
общих для населения ценностей. Благодаря этому высокому
уровню общих ценностей, к которым относится и система коллективной
безопасности, они должны получить свое выражение в
политике демократического правительства. Таким образом, в пределах
государства люди могут не бояться монополии на принудительное
насилие, выраженной в действиях полиции и вооруженных
сил, которые контролируются правительством. Вооруженные люди
являются такими же гражданами, разделяющими общие ценности,
но при этом обладающие оружием и другими средствами
принуждения. Поэтому они являются не угрозой для данных
ценностей, а гарантами их сохранения. Им нужно только использовать
свои возможности к принуждению против тех, кто преднамеренно
нарушает законы и порядки, основанные на этих ценностях.
Обычно правонарушителей немного. Как правило, в странах
с населением более пятидесяти миллионов считается нормальным,
если в местах лишения свободы находится до пятидесяти тысяч
человек.
На международном уровне этот вопрос рассматривается совершенно
иначе. Здесь степень общих ценностей соответственно
намного ниже. Либеральные интернационалисты верили в по
крайней мере потенциальное существование гармонии интересов
всех народов мира, которая могла бы стать зародышем международного
общества, имеющего в конечном счете те же характеристики,
что и внутреннее общество. Такого еще не было, хотя
развитие демократии внутри наций-государств, связанных между
собой посредством Лиги Наций, было важным шагом на пути
достижения этой цели. Однако эта цель оставалась все еще
далекой, и те, кто следовал традициям реализма, считали, что она
никогда не может быть достигнута. Во всяком случае, как те, так
и другие были согласны в том, что ситуация, подобная существовавшей
в 1920-е гг., показала, что степень общности ценностей,
разделяемых на глобальном уровне, не способствовала доверию
между государствами и немедленному добровольному принятию
ими механизма коллективной безопасности Лиги Наций. Межгосударственные
отношения - это тоже социальные отношения,
но с сильными элементами анархии, и они не могут иметь
никакой инстанции, осуществляющей центральные полномочия,
никакого гоббсовского Левиафана на международном уровне. Не
было никакой убедительной причины для взаимного доверия,
основанного на концепции коллективной безопасности, и для
отказа от защиты своих ценностей и интересов с помощью
226 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
политики "помоги себе сам". Международная политика до сих пор
характеризуется дилеммой безопасности. Любое государство, которое
неосторожно отказалось бы в своей обороне от принципа
"помоги себе сам", оказалось бы в опасном положении, когда
преимущества будут на стороне менее честного противника. С
другой стороны, если государство развивало свои принудительные
способности, высокомерно пренебрегая своим окружением, то это
могло вызвать создание направленных против него союзов, основанных
на принципах баланса сил. Таким образом, предмет МО
отличается от политической науки также степенью распространения
общих ценностей и связанным с ней уровнем коллективной
безопасности.
2. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННО-ЦЕНТРИСТСКОЙ
МОДЕЛИ МО
Даже в начале Первой мировой войны данная дихотомия усиливалась.
Ценности часто разделялись не всеми государствами. Ирландия
боролась за отделение от Великобритании. Национальные
меньшинства во многих частях Европы не сочувствовали государственным
структурам, в пределах которых они оказались. Межгосударственное
насилие было общим будущим Вестфальской межгосударственной
системы с самого начала ее возникновения. В то
же самое время здесь распространялись ценности, которые становились
транснациональными или даже глобальными - такие, как
права человека, международные стандарты труда, защита гражданского
населения и раненых в период войны. Все это получило
определенную степень всеобщей поддержки, основанной на юридических
принципах, и соблюдалось на практике. Столь острой
дихотомии между межгосударственной и внутригосударственной
политикой, о какой говорили отцы-основатели МО, не было, но
тем не менее описанная ситуация подействовала на их мнение о
том, кем были главные акторы с точки зрения этой новой
академической дисциплины.
Международная политика была в сущности межгосударственной
политикой. Основными акторами были государства, поскольку
они обладали способностью и моральным правом производить и
использовать наиболее эффективные инструменты принуждения,
включая военные средства. Кроме того, они могли опираться на
ресурсы своих экономик и, что не менее важно, на лояльность
своих граждан. Хотя все государства были юридически суверенными
и равноправными, на практике они обладали разными возможностями,
что влекло за собой разную степень их влияния на
международную среду.
Государства действовавши в иерархической системе, в которой
доминировали отношения между великими державами. Система
действовала "сверху вниз", и малые державы могли пользоваться
свободой действий только в той степени, в какой это позволяли
им сверхдержавы. Тем не менее многие ученые того времени
вынуждены были признать существование в этой системе и
некоторых негосударственных акторов, играющих подобную ограниченную
роль. Во времена спада напряженности государство
могло быть великодушным привратником, но всегда сохраняло за
собой droit de regard^, а в случае необходимости государства не
испытывали сожаления по поводу "закрытия ворот", наиболее
драматичного, конечно, в военное время. Анализ международных
отношений был, таким образом, государственно-центристским и
концентрировался на отношениях между великими державами,
ибо именно здесь всегда с наибольшей драматичностью вставали
два главных вопроса - о причинах войны и условиях мира.
Либеральные интернационалисты пытались через идею коллективной
безопасности и возможности Лиги Наций смягчить жесткость
силовой политики между великими державами. Они стремились
выявить лежащую в основе существования государств
гармонию интересов и развить институты международного общества,
чтобы через торговлю и техническое сотрудничество эта
сущностная гармония интересов могла бы стать более очевидной,
что должно было в конечном итоге сделать немыслимой мировую
войну. Кроме того, политические конфликты должны были, по их
мысли, обезвреживаться с помощью процессов примирения, арбитража
и закона.
Реалисты со своей стороны сомневались в том, что такая
возможность соответствует самой природе международной поли^
Право на то, чтобы следить (фр.).
228 ЧАСГЬ ТГЕТЬЯ. i ]РОВЛ?МЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
тики. Однако как реалисты, так и либеральные интернационалисты
отдавали приоритет системе суверенных государств, в которой
решающими акторами были великие державы. Кроме того, события
межвоенного периода, Второй мировой войны и первых лет
холодной войны мало способствовали опровержению подобного
взгляда на международные отношения. Считается, что эксперимент,
проведенный либеральными интернационалистами, потерпел
неудачу, но единица анализа (государство) не изменилась.
Реализм, который стал теперь доминировать как новый консенсус
в МО, даже более государственно-центричен по своей сути, чем
предшествующий консенсус идей либеральных интернационалистов.
Тем не менее приоритету государств как главных акторов
международных отношений был брошен вызов, причем по многим
направлениям.
Арнольд Уолферс представил государство в виде бильярдного
шара, хорошо интегрированного изнутри и с жестким покрытием
снаружи. Международные отношения уподоблялись отношениям
этих метафорических бильярдных шаров, сталкивающихся друг с
другом на бильярдном столе. Большие шары могут продвигать
маленькие в выгодном им направлении, а союзничество малых
может сокращать траекторию движения больших. При этом
общим механизмом поступательного движения выступала силовая
политика. Но были ли государства в действительности внутренне
хорошо интегрированными и внешне хорошо организованными в
иерархическую систему? Были ли они эффективными привратниками^
Всегда ли системы сделок, перемещения идей, лояльности
индивидов и групп была сконцентрирована вокруг государственных
акторов^ На.конец, были ли сами государства внутренне
сплоченными единицами ?
Совершенно очевидно, что различные министерства одного
правительства проводят свою собственную внешнюю политику.
Многосторонняя дипломатия создавалась быстро, происходило ли
это в ООН или в других международных специализированных
организациях, в сотрудничестве с такими системами, как, например,
НАТО, в ходе таких проектов по интеграции, как ЕС, или в
региональных организациях, подобных ОАА. Различные министерства
играют свою роль в жизни страны, и проводимая государством
политика изменяется в зависимости от политики министерства.
На практике достаточно редко встречаются министерства, cnocobные
эффективно руководить всеми отраслями. Например, рассмотрим
схему взаимоотношений между правительством лейбористов
Великобритании и ЕС в 70-е гг. Ширли Вильяме, министр образования,
решал вопросы образования, используя опыт других, в
особенности европейских стран, а министр сельского хозяйства
Джон Силкин был достаточно категоричен в отношении политики,
проводимой ЕС. Таким образом, можно говорить о двух совершенно
различных политиках относительно одного и того же вопроса
и одного и того же международного института.
Этот пример - не исключение из правил. Происходило не
только развитие многосторонней дипломатии, но и расширение
круга проблем, ответственность за решение которых взяли на себя
правительства. Сфера компетенции правительства расширилась во
многих странах, оно распространяло свое влияние на индивидов
начиная с колыбели, т.е. с рождения человека, и заканчивая
вопросами обложения налогом на наследство, т.е. до его смерти.
Но с расширением круга вопросов правительства по большей
части утрачивали сплоченность. Они состояло) из больших бюрократических
аппаратов, имевших свои собственные рабочие структуры,
ценности и перспективы, которые функционировали в основном
независимо друг от друга. Министерства возникали и
расформировывались, и, надо сказать, у них было достаточно мало
шансов (благодаря бюрократии) реализовать свои идеи и желания,
за исключением, возможно, только некоторых вопросов. Например,
на протяжении длительного периода в Великобритании при
правительстве консерваторов в 1951-1964 гг. министр обороны
мог занимать свой пост только в течение 18 месяцев, что было
явно недостаточно даже для изучения таинственной военной
терминологии. Правительство превратилось в "динозавры с большим
телом в виде бюрократического аппарата и слишком маленьким
мозгом, не способным управлять этим телом. Исследования
процесса принятия решений говорили о необходимости государственной
сплоченности для разрешения классического вопроса
политической науки "кто правит^", который к этому времени
практически трансформировался в вопрос "возможно ли управление^"
в смысле согласованной политики руководства, включающей
в себя весь спектр государственной деятельности.
230' ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
В то же самое время все возрастающее значение начинают
приобретать различные негосударственные акторы. Транснациональные
корпорации уже давно стали устойчивым историческим
феноменом, а их число, потенциал и влияние, так же как и их
способность распоряжаться не только ресурсами, но и лояльностью
своих сотрудников, постоянно возрастают. По мере того как правительства
становились все более ответственными за состояние экономики
и уровень занятости, их интерес все больше привлекала
деятельность ТНК. Принцип de haut en ba^ потерял смысл благодаря
достижению многими транснациональными акторами определенной
степени независимости. Президент "Ford Motor Corporation" был
человеком, имевшим большой вес, для любого британского премьерминистра,
поскольку инвестиционная политика и производственные
мощности "Форда" были и остаются одним из важнейших компонентов
английской экономики. Лишь некоторые английские премьер-министры
могли игнорировать интересы и потребности
"Форда". Но это происходило где угодно, только не в экономической
области, круг участников которой стремительно расширялся.
В свое время И.В. Сталин спрашивал у У. Черчилля об области
компетенции Папы Римского, хотя прекрасно знал о возможностях
влияния церкви на людей. Даже в напряженные времена
холодной войны некоторые транснациональные акторы обладали
возможностью влияния на происходящие события. Возьмем, например,
Международный Олимпийский Комитет, который во
времена Олимпийских игр в Москве был частной организацией,
принадлежавшей богатым частным лицам под председательством
пожилого ирландского лорда. Президент США Картер решил
наказать Советский Союз, отменив участие США в Московской
олимпиаде, а также убеждая другие страны отказаться от такого
участия. Международное олимпийское движение и спортсмены,
телевизионные компании, рекламодатели и т.д. были поражены.
Они оказали сопротивление, и Московская олимпиада состоялась,
хотя и без участия США. В этой борьбе между НПО и сверхдержавой,
которая, несомненно, была политической борьбой, ни одна
из сторон не победила. Тем не менее примечательно, что МОК
Сверху вниз (фр.).
смог найти поддержку у тех, кто был заинтересован и получал
прибыль от спортивной индустрии, и заставил их противостоять
лидеру супердержавы - даже тогда, когда правительства государств
- союзников США колебались в принятии решения о
бойкотировании Московской олимпиады.
Вызов государственно-центристской модели мира, которая до
сих пор формировала основу МО как академической дисциплины,
исходил также и из других источников. Процесс колониального
освобождения вызвал значительный рост числа государств. Независимость
стран Латинской Америки и распад Австро-Венгерской
и Оттоманской империй привели к увеличению числа государств
внутри международной системы, но не к изменениям в существовавшем
евроцентричном каркасе, который ею управлял. С момента
образования ООН в 1945 г. и до настоящего времени число
государств-членов увеличилось более чем в три раза. Это повлекло
за собой возникновение значительных как количественных, так и
качественных различий между государствами. Бум возникновения
новых государств в 60-70-е гг. заставил научное сообщество
задаться вопросом о том, можно ли все государства воспринимать
как одинаковые и равные друг другу ^ Многие вновь возникшие
государства быстро адаптировались к существующей государственной
системе и не вызвали в ней фундаментальных изменений.
Конечно, некоторые из них, находясь в эйфории от своего нового
статуса, с помпой настаивали на игре по правилам своих прежних
колониальных правителей, а некоторые столкнулись с процессом
государственного строительства, который подверг испытанию их
ресурсы. Другие обнаружили, что им трудно полностью участвовать
в многосторонней дипломатии из-за требуемого размера дипломатических
служб и недостатка ресурсов, необходимых для благополучного
функционирования. Даже крупные развитые страны почувствовали
давление проблемы ресурсов в терминах дипломатического
представительства на двустороннем уровне, как это показывает
пример расширения дипломатического представительства
в государствах бывших республик СССР. Кроме того, появилось
не только много новых государств с довольно неустойчивыми
структурами, недостаточно гибких в своей дипломатии, но и
слабые государства, потерпевшие неудачу, такие, как Либерия,
Ливан, Сомали, Босния.
232 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Развитие многосторонней дипломатии сопровождалось показательным
ростом числа международных организаций, как правительственных,
так и неправительственных. У международных правительственных
организаций обычно главным органом, наделенным
правами, является секретариат, который по самой природе многосторонней
дипломатии способен концентрировать в себе достаточно
значительную власть для оказания политического влияния.
Кроме того, секретариат несет ответственность за реализацию программ,
что требует сосредоточения значительных бюджетных ресурсов.
Тем самым он имеет возможность стать, а в некоторых
случаях и действительно становится главным квазинезависимым
актором - конечно, в отношении более мелких и более уязвимых
членов своей организации, ограниченных в ресурсах, персонале и
знаниях. Но и международные неправительственные организации
также способы реализовывать программы, которые отражают в
некоторых случаях ценности и интересы не столько правительства
и населения страны-получателя, сколько самих НПО. Иногда секретариаты
МПО и МНПО расходились друг с другом в своей
операциональной политике. Международные секретариаты, в особенности
секретариаты международных финансовых институтов,
таких, как Всемирный Банк, были способны перестраивать значительные
части мира в соответствии со своими интересами, идеологией
и нормами поведения. Министерства могли дрожать от перспективы
официального визита представителей Всемирного Банка
или МВФ, опасаясь его результатов.
Идеология международных финансовых институтов часто направлена
на то, чтобы в государствах создавались открытые
рынки - процесс, который затронул как все развитые, так и
развивающиеся страны. Сьюзан Стрейндж очень обстоятельно
описала процесс взаимодействия между государствами и рынками,
особо подчеркнув структурное влияние рынков в многообразии
различных измерений. Однако все это не предполагает, что государства
не могут продолжать распоряжаться лояльностью и ресурсами
или быть источниками идей и деятельности. Тем не менее
это говорит о том, что государства - не единственные их
участники и что международные отношения - сфера деятельности
многих других акторов, которые могут выдвигать подобные им
претензии и действовать подобным им образом.
3. ЭВОЛЮЦИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ И
ГОСУДАРСТВЕННО-ЦЕНТРИСТСКИЙ ПОДХОД
Рассмотрим, например, такой классический государственно-центристский
феномен, как война между Ираном и Ираком, начавшаяся
в сентябре 1980 г. и продолжавшаяся практически все
80-е гг. с различной интенсивностью. По всем признакам это была
государственно-центристская война, т.е. управление государством
и организация вооруженных сил подчинялись традиционной
схеме. Тем не менее достаточно сложно понять данный феномен,
ограничивая его только межгосударственным уровнем. Необходимо
учитывать и религиозный фактор, так как иранцы являются
шиитами, а иракцы считают свое государство суннитским, хотя
шииты там - самая большая религиозная общность. Исторический
антагонизм в отношениях между арабами и персами также
быстро всплыл на поверхность. Но конфликт был интенсивным и
на другом уровне - индивидуальном. Аятолла Хомейни был
удивительным человеком, остро чувствовавшим все унижения
своего народа, когда он был в ссылке в Ираке. С другой стороны,
многие отметят и незаурядные способности Саддама Хусейна.
Соперничество, предрассудки, психология этих двух людей сыграли
большую роль в ирано-иракской войне. Индивидуальный человеческий
фактор, следовательно, не должен игнорироваться. Но
имеется еще и экономическое измерение. Для повышения своей
обороноспособности и закупки вооружений оба государства были
вынуждены продавать нефть. Таким образом, политика крупнейших
нефтяных корпораций и товарного рынка нефтепродуктов в
Роттердаме была важным показателем способности обоих государств
продавать свои нефтяные проекты.
Но это не означает, что следует игнорировать саму политику.
Так, когда М.С. Горбачев начал забирать назад денежные
средства из стран Африки и Латинской Америки с целью
создания достаточного потенциала для процесса перестройки
в Советском Союзе, то, чтобы показать свои намерения,
он использовал трибуну ООН. Это означало, что пять постоянных
членов (Р5) Совета Безопасности впервые смогли
действовать по принципу, который был заложен в основу
234 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 1 1РОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Хартии ООН. Одним из первых актов Р5 были совместные
усилия по выработке удачной резолюции, способной положить
конец ирано-иракской войне. Так внутренние потребности советского
государства оказали влияние на ирано-иракскую войну.
Совершенно очевидно, что если мы поймем феномен, который
достаточно прост для изучения на межгосударственном уровне,
то мы должны изучать его и дальше на различных уровнях
политической деятельности акторов - начиная с установления
цен на нефть в Роттердаме и заканчивая надеждами и желаниями
политических деятелей. Если же просто построить анализ на
межгосударственном уровне, то можно получить очень неточную
картину действительности.
Другой драматический пример, который показывает первенство
как международного уровня, так и силовой политики, -
процесс европейской интеграции. Европа и особенно франконемецкое
соперничество были в конечном счете ареной глобального
насилия, что дало стимулы для развития МО как академической
дисциплины. Тем не менее за время с 50-х по 90-е гг.
этот конфликт был урегулирован, и силовая политика в данном
регионе уступила место политике сотрудничества в рамках ЕС,
по крайней мере в Западной Европе. Процесс, с помощью
которого был достигнут такой результат, включал в себя деятельность
дальновидных политиков - Уинстона Черчилля (речь в
Цюрихе, 1946 г.), Жана Моннэ, Роберта Шумана, Конрада
Аденауэра, а также правительств и множества неправительственных
акторов. Все это вылилось в четырехсторонний процесс
строительства на основе совместного правления объединенным
суверенитетом через консолидацию политических и бюрократических
элит.
Имеющее историческое значение построение сотрудничества в
воображаемых или функциональных сферах началось позже, но
процесс строительства, проходящий сквозь национальные границы,
в транснациональных системах всегда был частью неофункционалистской
стратегии и основным двигателем в функциональном
императиве. Наконец, ЕС построил в рамках своих границ сообщество,
основанное на согласии, к которому он стремился с самых
первых дней. Это инновационное многосоставное образование
стало главным актором на международной арене, как в целом, так
и в отдельных ее частях, хотя такое положение дел не отражено
ни в одной из наших традиционных категорий. Поэтому они с
необходимостью должны измениться, чтобы соответствовать новой
реальности. Какой уровень анализа подходит для исследования
международных отношений и существует ли он? И существует ли
какая-либо особая группа акторов, которой мы должны уделять
особое и первостепенное внимание?
Ответ состоит в том, что, конечно, не существует какого-то
одного особого уровня и нет какой-то одной особой группы
акторов, на основе которой можно было бы строить изучение
международных отношений. Действительность много сложнее.
Государственно-центристский подход к миру силовой политики
хорош своей простотой, но его слабость в том, что он не способен
дать достаточного объяснения тому феномену, о котором мы
говорим. Как же следует обсуждать и исследовать этот сложный
мир? Начиная с 60-х гг. было сделано множество попыток
перенести акцент с акторов на действия. Аналитики начали
искать ряд образцов взаимодействия, которые помогли бы сформировать
систему, способную постепенно породить структуры
и институты. Джеймс Розенау исследовал политическую взаимосвязь
и возникновение проблемных зон, и оба вопроса вышли
за пределы государственных границ и привели в сферу акторов,
которые взаимодействуют с системой взаимных влияний, касающихся
каких-то конкретных вопросов. Возрождался интерес к
функционалистским идеям Дэвида Митрани, и Карл Дойч заострил
внимание на влиянии систем взаимодействия на рост
национализма и социальных коммуникаций. Это были системы
взаимодействия, которые давали стимул развитию институтов
совместной безопасности, таких, как НАТО. Джон Бартон построил
свою теорию "паутины", противоположную модели бильярдного
шара Уолферса. Каждому измерению мирового сообщества
соответствует своя карта: существуют политическая,
религиозная, экономическая и т.п. карты, каждая из которых
накладывается на другую, формируя тем самым паутину, лишь
частью которой является межгосударственная система. Кохейн и
Най разработали идею сложной взаимозависимости, а Стефен
Краснер сыграл большую роль в создании теории международного
режима.
236 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. пГОВЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
В исследовании, посвященном анализу и обобщению слабых
мест ранних традиционных теорий формального равенства государств,
принципа территориальности и принципа, гласящего, что
"ряд видов человеческой деятельности (как политической, так и
неполитической) может быть определен пространственно, в терминах
государственных границ", Оран Янг отмечал, что "эти
концепции и определения добавляются к данному важному комплекту
аналитических понятий. В действительности они служат
для жесткого ограничения шкалы переменных величин, применяемых
для анализа мировой политики, сохраняя определенное
число важных факторов неизменным. Эта процедура облегчает
анализ по существу гомогенных государственных систем. В то же
время, однако, она затрудняет анализ значительно большего количества
логически возможных и эмпирически интересных моделей
мировой политики. Таким образом, современный анализ
международной политики рассматривает только небольшой сегмент,
входящий в более широкую область, известную под названием
мировой политики... На протяжении всей своей истории
человек готовил себя к политическим целям, основываясь на том,
что сейчас известно под названием теорий "государства" и "государства-нации"
[Young, 1972, р. 126-127; см. также: Merle,
1986].
Все это не только разрушало традиционное разделение между
политической наукой и МО, но и приводило к разрушению границ
между другими дисциплинами. Существует ли, например, чисто
юридический или чисто экономический вопрос?
Многие ученые давали отрицательный ответ на этот вопрос и
стремились разрабатывать междисциплинарные или мультидисциплинарные
теории. В них было много гибридов, унаследованных,
например, такими дисциплинами, как социальная антропология
или политическая психология, а также международная политическая
экономия, но некоторые из этих междисциплинарных попыток
оказались чрезвычайно успешными, учитывая, что дисциплинарные
подходы социальных наук уже несовместимы Друг с
другом. Отдельные дисциплины социальных наук сейчас разработали
собственные концептуальные подходы, собственную методологию,
собственные задачи. Юрист не склонен думать так же, как
экономист, а тем более - как психолог или политолог. То, что
требовалось, следовало искать не в междисциплинарных темах, а
в междисциплинарных людях, которые только и способны создать
новый концептуальный подход и методологии, подходящие для
наук-гибридов. Их было немного, и потому основное препятствие
для развития междисциплинарных исследований состояло в том,
что им в подлинном смысле не хватало дисциплины.
Мир международных отношений, конечно, изменился. Теперь
уже отнюдь не является бесспорным положение о том, что
уровень анализа должен быть международным, а главными
акторами - государства. Акторы должны анализироваться исходя
из всех уровней - международного, национального, транснационального
и индивидуального, а социальные науки после
периода размежевания теперь снова начали сближаться. Но как
может быть создано подобие порядка в таком водовороте уровней
и дисциплин?
Транснационалисты предложили такой путь, хотя многие исследователи
предпочли остаться верными старым истинам межгосударственной
политики. Предложение транснационалистов состояло
в том, чтобы перевернуть традиционный подход с ног на
голову. В прошлом анализ начинался с рассмотрения государства
как актора и с МО как самостоятельной дисциплины. Транснационалисты
начали доказывать, что уровень анализа и единица
анализа, так же как и главные акторы, должны определяться
вопросом, источником или проблемой, которые сформировали
основу дискуссии. Если взаимодействия (как кооперативные, так
и принудительные) основаны на такой-то конкретной проблеме,
а вопрос или результат были прослежены, то они приведут нас к
соответствующему уровню анализа, соответствующим акторам и
соответствующей дисциплине. Ирано-иракская война приведет
нас к Совету Безопасности ООН, к мечтам национальных лидеров,
исторической вражде цивилизаций и религий, политике крупных
нефтяных компаний. Проблема и взаимодействие, сопровождающее
ее, определяют акторов. Это говорит не о том, что в данной
связи традиционный подход к изучению международной политики
должен быть отвергнут, поскольку он неуместен, а о том, что он
не дает общей картины. Это также говорит не о том, что следует
игнорировать традиционные границы между дисциплинами, а о
том, что не надо бояться их переступить. Оба пути в некоторой
238 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОЕЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
степени приемлемы для "разрезания пирога", но "пирор" можно
разрезать и иначе.
Новые пути в попытках понять мир могут соединяться, приобретая
ценную и связную упорядоченность. Например, изучение
конфликтов - предмет, который имеет отношение ко многим
различным уровням, включающим в себя, например, брачные
конфликты, конфликты между соседями, межгосударственные
конфликты, общественные конфликты и т.д. Нет никакого сомнения,
что каждый из них имеет особые аспекты, присущие только
ему, но между ними есть и некоторое сходство. Конфликты между
мужем и женой или между великими державами обладают некоторым
сходством, хотя трудно представить себе, что партнеры по
личным отношениям могут вести переговоры о ядерном разоружении,
находясь в конфликте друг с другом. Есть много других
сходных примеров, таких, как возрастающее стремление к участию
на всех уровнях: детей - в семье, государств - стать постоянным
членом Совета Безопасности ООН. Каждый заботиться о своей
безопасности, происходит ли это на уровне индивида или группы.
Большинство людей имеют несколько различных идентичностей,
и политика идентичности стала играть большую роль в современном
мировом сообществе, будь то на уровне нации, общности,
профессии, рода, расы и т.д. Каждая из этих категорий проходит
через различные традиционные уровни анализа и традиционное
разделение дисциплин. Однако каждая охватывает широкий
спектр разнообразных акторов, намного более значительный, чем
тот, с которым мы до сих пор были знакомы при изучении
международных отношений.
4. РАСТУЩЕЕ МНОГООБРАЗИЕ АКТОРОВ МЕЖДУНАРОДНЫХ
ОТНОШЕНИЙ
Возможно, что МО сегодня лучше воспринимается как изучение не
только межгосударственной, но и глобальной политики. Глобальная
политика рассматривает такие проблемы, которые обязательно
затрагивают каждого. Если случится ядерная война, то она коснется
всех. Никто не может уйти от экологических проблем. Социальные
вопросы, такие, как, например, права человека, имеют свой универсальный
аспект, а благосостояние всех зависит от того, каким будет
глобальный диктат рынков. Существует глобальная система коммуникации,
хотя контроль над ней отнюдь не имеет глобального
характера. Короче говоря, существует ряд проблем, которые могут
решаться только коллективными усилиями, ибо в противном
случае не будет решена ни одна из них.
Международные отношения наших дней - это отношения,
складывающиеся вокруг именно тактах глобальных проблем, но
разница между акторами, действующими в сфере каждой из
указанных проблем, может быть огромной. Иногда очень небольшие
группы людей, которые владеют достаточно ограниченными
ресурсами и имеют незначительную поддержку, могут тем не
менее иметь в своем распоряжении эффективные средства принуждения.
По отношению к ним могут оказаться уязвимыми даже
сверхдержавы. В качестве таких групп могут выступать не только
государства, но и ТНК: так, например, компания "Шелл" изменила
политику Нигерии. На дисциплинарном уровне то, что мы наблюдаем,
возможно, ведет к реинтеграции социальных наук, и в этом
свете понятие акторов в международных отношениях видится
достаточно отличным от того, с которого началось теоретическое
изучение международных отношений около 80 лет назад. Объект
МО значительно расширился, но в некоторых главных вопросах он
остается прежним, хотя и выступает в другой форме. Сегодня
по-прежнему изучаются причины войн и конфликтов, условия
мира и благосостояния. За прошедшие десятилетия мы поняли,
что существует огромное многообразие акторов, способных повлиять
как на то, так и на другое.
Международные процессы
Марина Лебедева
1. ЧТО ТАКОЕ МЕЖДУНАРОДНЫЕ ПРОЦЕССЫ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ?
Конфликт в бывшей Югославии, переговоры в рамках ООН,
развитие и окончание Карибского (кубинского) кризиса, проведение
миротворческих операций и многие другие события, имевшие
место в прошлом или происходящие на наших глазах на
международной арене, представляют собой международные процессы.
Они обусловливаются деятельностью и взаимодействием
субъектов международных отношений. При этом некоторые авторы
[см.: например: Мурадян, 1990; Зеркин, 1996] справедливо
подчеркивают необходимость их трактовки не просто с точки
зрения "совокупности событий", т.е. пассивно, а выделения в
международных процессах активного, деятельностного начала.
Первый вопрос, который возникает при изучении международных
процессов: в каких категориях может быть объединено все то
многообразие международных событий или результатов взаимодействий
субъектов, которое мы наблюдаем в мире? Ряд исследователей
[см., например: Schelling, 1963; Rapoport, 1960] делают Больший
акцент на конфликтах, другие [см., например: Mitrany, 1966] - на
вопросах сотрудничества и интеграции, третьи подчеркивают особую,
причем возрастающую, роль переговоров в современных международных
отношен^1ях [см., например: Fisher, 1969; Zartman, Berman,
1982; Кременюк, 1988; Луков, 1988]. Если обобщить эти подходы,
то можно согласиться с американским политологом Д. Хелдом [см.:
Held, 1989], который пишет, что основную форму политики в
современном мире представляют борьба., сотрудничество и пере-
говоры. Действительно, сколь бы ни были сложны и противоречивы
результаты действий сторон в современном мире, все они могут
быть проанализированы с точки зрения конфликтов, сотрудничества
и его результата - интеграционных процессов - и переговоров.
Именно в этих категориях мы будем рассматривать международные
процессы, добавив еще одну - процесс выработки и
принятия решений. Очевидно, что четвертая категория имеет
несколько иное "измерение", чем три первые. Она описывает не
то, что происходит в мире, а, скорее, как или 6 результате, чего
участники международных отношений приходят к выводу о необходимости
вступления в конфликт, проведения переговоров или
осуществления сотрудничества. Посредством анализа проблем
принятия решений также подчеркивается активный, деятельностный
момент международных процессов.
Международные конфликты, сотрудничество и переговоры -
вещи взаимосвязанные. "Борьба и сотрудничество - это две
стороны одной и той же медали, это диалектическая общность
двух противоположных начал" [Цыганков, 1996, с. 279] . Каждая
сторона этой медали содержит в себе элемент другой. Даже в
жестких условиях войны можно обнаружить элементы сотрудничества,
например, по вопросам обмена военнопленными. На то,
что в международных отношениях конфликт никогда не бывает
"чистым", обратил внимание еще в 60-х гг. американский исследователь
Т. Шеллинг, который писал, что такой "чистый" конфликт
"может возникнуть в войне, направленной на взаимное
уничтожение, хотя навряд ли даже и в войне [Schelling, 1963,
р. 71] . Впоследствии утвердилось понимание того, что международные
конфликты не являются "чистыми", а представляют собой
ситуации со смешанными интересами, в которых интересы сторон
одновременно совпадают и расходятся [см., например:
Deutsch, 1991].
В свою очередь, в сотрудничестве всегда существует элемент
конкуренции, жесткого отстаивания своих интересов. В результате
интеграционные процессы идут отнюдь не просто, в том числе, в
казалось бы, благополучных странах Запада. Примеров здесь множество.
Так, в 1992 г. серьезные трения, которые возникли между
США и ЕС по проблемам торговли и тарифам, даже заставили
16 480
242 ЧАСТЬ ITETIiil. ИГОЕЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
говорить о "торговой войне", хотя, конечно, было очевидно, что
до реальной войны дело не дойдет.
Переговоры также находятся в диалектических отношениях с
конфликтом и сотрудничеством. В истории международных отношений
войны заканчивались мирными переговорами, силовой
нажим часто использовался в качестве стимула к началу переговоров,
а переговоры предпринимались для предотвращения, регулирования
конфликтов или, напротив, велись в тактических целях
для того, чтобы отвлечь на время внимание и в дальнейшем
использовать военные действия. С другой стороны, осуществление
сотрудничества немыслимо без переговоров. Именно посредством
переговоров стороны строят сценарий своей совместной деятельности
в будущем [см.: Sergeev, 1991] . Таким образом, переговоры
выступают своеобразным "мостом" в паре "конфликт - сотрудничество".
Конфликт урегулируется, а сотрудничество осуществляется
путем переговоров.
В истории международных отношений значимость конфликтов,
сотрудничества и переговоров на международной арене была
различной. В прошлом явно доминировали конфликты, что дало
основание Клаузевицу дать определение истории как истории
войны. Еще в XIX в. межгосударственное сотрудничество было в
сравнении с сегодняшним незначительным, а переговоры служили
главным образом для подведения итогов войн.
Принципиальный перелом в международных отношениях произошел
после Второй мировой войны. Решающим стимулом к нему
послужило развитие средств массового уничтожения, которые
резко ограничили возможности силового разрешения конфликтов,
сделав его во многих случаях, по сути, бессмысленным в связи с
угрозой полного уничтожения всех частников конфликта. "Развитая
технология, - пишет канадский исследователь Дж. УИНхэм,
- парализовала возможности военного реагирования на
международной арене". В результате переговоры стали "наступательным,
а не оборонительным инструментом в международных
отношениях..." [Winliani, 1979/1980, р. 6] .
Одновременно военные действия во все большей степени стали
ограничиваться экономической, экологической, информационной,
социальной взаимозависимостью мира, оЬусловленной современными
интеграционными процессами, а также развитием различ-
ных технологий. Впрочем, необходимо иметь в виду, что интеграционные
процессы автоматически не ведут к выбору только
мирных средств разрешения конфликтов. Так, ирландский исследователь
С. Райан [см.: Ryan, 1990] приводит в качестве примера
то обстоятельство, что вступление в 1973 г. в ЕС Великобритании
и Ирландии само по себе не привело к мирному урегулированию
проблемы Северной Ирландии. Скептически относится к тому,
что интеграция и взаимозависимость напрямую способствуют
мирному урегулированию любого конфликта, и известный исследователь
в этой области Е. Хаас [см.: Haas, 1987] . Он исходит из
следующих соображений. Во-первых, одни связи и отношения
всегда могут быть заменены другими. В этом смысле сотрудничество
относительно. Вполне возможна переориентация с одного
партнера на другого. Во-вторых, интеграционные процессе идут не
везде: интеграция между одними странами сопровождается поляризацией
интересов между другими.
И все же, несмотря на отмеченные ограничения, на глобальном
уровне международные переговоры к конце XX столетия стали
наиболее значимым звеном в триаде: конфликты - переговоры -
сотрудничество. Вместе с тем это не означает сведения на нет
международных процессов, связанных с конфликтами и сотрудничеством.
Они лишь приобретают иное звучание.
2. МЕЖДУНАРОДНЫЕ КОНФЛИКТЫ И ИХ ОСОБЕННОСТИ НА РУБЕЖЕ
XXI ВЕКА
f
Конфликты - один из наиболее традиционных объектов изучения
в МО. Долгое время они рассматривались с точки зрения исторической
науки, вне сравнения с другими видами социальных конфликтов.
Истоки изучения конфликтов, предполагающего проведение
сравнительного анализа их различных видов, а также междисциплинарного
подхода к ним американский исследователь
К. Митчелл [см.: Mitcliell, 1981] видит в исследованиях 40-х гг. и
связывает начало такого подхода с именами К. Райта и П. Сорокина.
Однако оформление такого подхода к изучению международных
конфликтов, при котором они стали рассматриваться как
часть более широкого класса социальных конфликтов, произошло
в 50-х гг. благодаря прежде всего таким авторам, как К. Боулдинг
244 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
и Л. Козер [см.: Boulding, 1956; Coser, 1956). С этого времени
начинается интенсивное изучение международных конфликтов,
этапы которого нашли отражение в исследованиях отечественных
авторов [см.: Доронина, 1981; Егорова, 1988; Международные
конфликты современности, 1983].
Несмотря на то, что к настоящему времени имеется огромное
количество работ по международным конфликтам (особенно в
США), среди исследователей нет единства в отношении того, что
они собой представляют. Некоторые авторы связывают конфликты
с конкуренцией [см.: Rapoport, 1960], другие - с несовместимостью
действий участников [см.: Deutsch, 1973] или целей [см.:
Kriesberg, 1982] , третьи подчеркивают момент восприятия, говоря,
что объективно интересы, цели и действия сторон могут и не
противоречить друг другу, но если они воспринимаются как
противоположные, то это ведет к конфликту [см.: Holsti, Brody,
North, 1969; Pruitt, Rubin, 1984], четвертые видят источники
международных конфликтов как в экономической и политической
сферах (распределение ресурсов, роль на международной арене),
так и в социально-психологической (роль личностных характеристик
руководителей государств) [см.: Bercovitcli, 1984] . Используется
и различная терминология при описании международного
конфликта. Нередко в качестве синонимов применяются такие
понятия, как враждебность, борьба, вооруженное противостояние
и другие [см.: Mitchell, 1981] . Такое разнообразие определений и
подходов к международным конфликтам определяется в первую
очередь сложностью самого феномена, а как следствие возникают
и возможности акцента на различных его аспектах.
Различные исследователи выделяют типологии конфликтов в
зависимости от того, что берется в качестве основания для классификации
[см.: Пугачев, Соловьев, 1996; Цыганков, 1996]. Например,
международные конфликты могут различаться по количеству
участников - двусторонние и многосторонние; но географии
охвата - региональные и глобальные; по времени протекания
конфликта - краткосрочные и длительные. Последние (длительные
конфликты) в значительной степени связываются с религиозными,
культурными, этническими различиями [см.: Azar, 1990] .
Различают конфликты та.кже по уровню проявления враждебных
действий - вооруженные и невооруженные; по предмету кон-
фликта - территориальные, экономические, этнические [см.:
Holsti, 1972] ; выделяют конфликты по урегулированию отношений
и конфликты относительно правил урегулирования [см.:
Amstl^, 1982]; выясняют, является ли конфликт самостоятельным
или выступает средством достижения иных целей, т.е. инструментальным
конфликтом [см.: Himes, 1980] . С точки зрения
возможности урегулирования конфликтов важна их типология в
зависимости от структуры интересов сторон: являются ли они
практически противоположными (конфликты с нулевой суммой)
или смешанными (конфликты с ненулевой суммой). Первые не
урегулируются мирными средствами и должны быть "переведены"
в конфликты с ненулевой суммой за счет увязки интересов или
снятия противоречий, лежащих в их основе.
Международные конфликты обладают множеством функций, изучением
которых занимались различные авторы, среди которых
Л. Козер [Coser, 1956], М. Дойч [Doutsch, 1973], К. Митчелл
[Mitchell, 1981], Хаймс [Himes, 196,], Алшпугц [Amstutz, 1982],
P. Макр, P. Шнайдер [Масг, Snyclei-, 1957] , Дж. Беркович [Bei-covitcli,
1984] и другие. В их работах были описаны положительные и
отрицательные функции конфликта. К числу положительных функций
конфликта относится то, что конфликты предотвращают стагнацию;
заставляют обратить внимание на наличие проблемы; стимулируют
креативность, побуждая участников искать выход из сложной
ситуации; усиливают групповую сплоченность, внутреннюю солидарность;
позволяют определить степень рассогласованности интересов
и целей; выявляют потенциал каждого частника; конфликты небольшой
интенсивности способствуют разрядке напряженности и позволяют
избежать более серьезных конфликтов за счет возможности
использования институционализированных процедур. Б то же время
международные конфликты имеют и деструктивные функции: они
ведут к беспорядку, нестабильное-то, насилию; усиливают стресс;
порождают возможность принятия неэффективного решения.
Говоря о функциях конфликта, следует подчеркнут!), что точнее
было бы говорить не о функциях конфликта, а о функциях
противоречий, лежащих в его основе, поскольку сам термин
"конфликт" уже предполагает определенный способ их разрешения,
а именно конфликтный. Однако в научной литературе утвердилось
понятие "функции конфликта".
246 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Международный конфликт представляет собой динамичный
процесс. В нем выделяются различные стадии, или фазы. Так,
К. Райт, один из первых, кто стал заниматься исследованием
конфликтов, называет следующие стадии в их развитии: 1) осознание
различий в целях; 2) возрастание напряженности; 3) оказание
давления без применения силы для разрешения конфликта;
4) вооруженное разрешение конфликта. При этом последние две
стадии он рассматривает как конфликт в узком смысле этого слова
[см.: Wright, 1965]. Американские исследователи Д. Прюитт и
Дж. Рубин сравнивают развитие конфликта с развитием сюжета
пьесы в трех действиях: вначале определяется суть конфликта,
затем он достигает своего максимума (кульминации) и, наконец,
происходит спад конфликтных отношений [см.: Pruitt, Rubin,
1984]. Довольно традиционным является выделение двух фаз в
развитии конфликта: 1) латентной (скрытой) фазы, 2) открытой
фазы, когда конфликтные отношения становятся очевидными.
Процесс ус^1ления конфликтных отношений может идти двумя
путями: за счет его эскалации (интенсификации и усиления
враждебных действий - развитие конфликта "вглубь") и за счет
его расширения (подключения новых участников или расширения
предмета спора - развитие конфликта "вширь"). Часто оба пути
реализуются одновременно, что в еще большей мере усиливает
конфликт [см.: Ibid].
В конце 80-х - начале 90-х гг. резко возрос интерес к изучению
международных конфликтов прежде всего с точки зрения того
нового, что породило окончание холодной бонны. Сначала у ряда
исследователей и политиков появились радужные ожидания относительно
будущего мира. Их апофеозом явилась статья американского
исследователя Ф. Фукуямы [Fukuyama, 1989], один из
центральных тезисов которой состоял в постулировании "бесконфликтности"
мира. Победа западной либеральной идеи, по мнению
этого автора, приводит в итоге к разрешению международных
споров и конфликтов только мирными средствами. Однако на деле
окончание холодной войны вылилось во множество локальных
вооруженных конфликтов, причем часто там, где, казалось, они
уже невозможны - в Европе.
Как реакция на идею о "бесконфликтности" мира стали появляться
идеи об ужесточении и усилении конфликтов на рубеже
веков. В довольно острой форме их сформулировал другой американский
автор - С. Хантингтон [Hintington, 1993], заявивший
о "столкновении цивилизаций" и увидивший суть современных
конфликтов именно в их цивилизационном характере и прежде
всего на религиозной основе. Впоследствии появилось немало
публикаций, в которых подвергался сомнению именно "цивилизационный
характер" конфликтов конца XX в., поскольку слишком
большое количество явлений не укладывалось в эти концептуальные
рамки.
Тем не менее развитие международных конфликтов в конце
80-х - первой половине 90-х гг., многие из которых приняли
форму вооруженного противостояния, остается фактом. Это -
первая особенность этапа международных отношений, последовавшего
за окончанием холодной войны. Ломка прежней биполярной
структуры породила очередную волну национализма, особенно
проявившуюся при формировании вновь возникающих государств.
Развитию конфликтов способствовало и множество иных факторов.
Так, дали о себе знать проблемы, связанные с резким ростом
народонаселения в ряде стран, распространением оружия, его
бесконтрольным использованием. Обострились отношения между
индустриальными и сырьевыми странами, и одновременно усилилась
их взаимозависимость. К этим проблемам следует добавить
развитие урбанизации и миграцию населения в города, к чему
оказались не готовы многие государства, в частности, Африки.
Некоторые исследователи вообще склонны полагать, что по мере
индустриализации мира вероятность конфликтов между обществами
и внутри них значительно возрастает [см.: Масг, 1965] .
Рост числа конфликтов после окончания холодной войны породил
особый интерес к проЬлеме их урегулирования, что нашло
отражение в появлении большого количества работ в этой области
[см., например: Conflict Resolution. Theory and Practice, 1993;
Galtung, 1996; Mitchell, Banks, 1996].
Другой особенностью, которую можно определить как основную
при анализе конфликтов современного этапа развития мира,
явился переход международных -конфлиюпов с глобального на
региональный и даже на локальный уровни. Если в период холодной
войны противостояние Восток - Запад доминировало на
международной арене и оказывало значительное влияние на реги248
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ, i [РОБЛЕМЫ н ИССЛЕДОВАНИЯ
ональные конфликты, будь то в Азии, Африке, Латинской Америке,
то после ее окончания конфликты этого уровня "зажили" в
большей степени самостоятельно. Это повлекло за собой ряд
следствий и определило многие черты конфликтов рубежа веков.
Прежде всего снизилась степень и без того сложной управляемости
конфликтами. В прошлом сверхдержавы все же стремились к
тому, чтобы региональные конфликты не выходили из-под их
контроля и не превратились в глобальное противостояние двух
систем. Конечно, об управлении региональными конфликтами в
биполярном мире можно говорить лишь с очень большими оговорками.
Более того, сами конфликты нередко использовались
сверхдержавами для решения своих задач, что было связано с
большим риском. И все же в наиболее опасных случаях лидеры
биполярного мира старались координировать свои действия, с тем
чтобы избежать прямого столкновения. Несколько раз такая
опасность, например, возникала при развитии арабо-израильского
конфликта в период холодной войны, когда каждая из сверхдержав
оказывала влияние на своего союзника [см.: Touval, 1992] .
Когда угроза превращения региональных конфликтов в глобальный
путем вовлечения в противостояние сверхдержав миновала,
некоторые авторы пришли к выводу о нецелесообразности урегулирования
локальных конфликтов вообще, аргументируя это тем,
что подобное вмешательство малоэффективно и к тому же связано
со слишком большими издержками, которые несет третья сторона,
занимаясь поиском мирного решения. Такую точку зрения высказал,
например, в начале 90-х гг. американский исследователь
Т.Г. Карпентер [Carpenter, 1991]. Впрочем, подобные мнения
мало повлияли на внешнеполитический курс США. Скорее, американская
внешняя политика осуществлялась в противовес им.
После окончания холодной войны США весьма активно вели себя
в конфликтах в различных регионах мира - на Ближнем Востоке,
в конфликте между Ираком и Кувейтом, в Югославии, в Сомали
и других "горячих точках".
В отличие от глобального уровня, где применение силы становилось
бессмысленным, подобного нельзя сказать о локальных и
региональных конфликтах. Это стало осоЬенно ощущаться в
90-е гг., когда вспыхнул целый ряд вооруженных конфликтов, в
частности, в Европе - в бывшей Югославии, Молдавии, Абхазии
и других точках. Предупреждения о том, что локальные конфликты
могут иметь глобальные последствия (например, поджог нефтяных
вышек в Кувейте грозил экологической катастрофой), не возымели
действия. Силовые методы разрешения конфликтов этого уровня
оставались весьма распространенными вплоть до второй половины
90-х гг.
Использование силы на локальном уровне в 90-е гг. нередко
сопровождается таким феноменом, как стремление "идти до
конца любой ценой". Особенно он проявляется в случае, когда силы
сторон неравны. Более слабая в военном и экономическом отношении
сторона нередко готова идти на крайние лишения и
самопожертвование для достижение своих целей. Один из примеров
- Чечня, которая не раз заявляла, что ни при каких условиях
не согласится на капитуляцию. Крайнее проявление этого феномена
ведет к использованию терроризма, к захвату заложников. В
результате складывается опасная тенденция, которая ведет к тому,
что терроризм, во все большей мере становится спутниками
современных локальных конфликтов.
Следующая характеристика современных конфликтов заключается
в том, что в значительной степени стираются границы Л1еж?у
внутренними и международными конфликтами. Это обусловлено
целым рядом причин. Конфликт в современном мире, нередко
возникнув как внутренний, становится международным в результате,
например, своего расширения. К нему подключаются другие
участники, и он выходит за рамки национальных границ. Но даже
если до этого дело не доходит, внутренний конфликт, как правило,
воздействует на соседние страны, в том числе вследствие перехода
границ беженцами. Так, в связи с конфликтом в Руанде в 1994 г.
эту страну покинули около 2 млн человек, которые оказались в
Танзании, Заире, Бурунди. Ни одна из этих стран не была в
состоянии справиться с потоком беженцев и обеспечить их самым
необходимым [см.: Brown, 1996] .
В иных случаях внутренний конфликт может, оставаясь по сути
внутренним, приобретать международную окраску из-за участия в
нем представителей других стран. Например, в конце 1996 г. в
резиденции японского посла в Лиме (Перу) представителями
"Революционного движения Тупака-Амару" были захвачены в
качестве заложников граждане разных стран. Несмотря на то, что
250 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
требования террористов относились к внутренней политике Перу,
в конфликт так или иначе оказались вовлеченными и другие
государства, граждане которых стали заложниками, - прежде
всего Япония.
Другой вариант трансформации внутреннего конфликта в международный
- дезинтеграция страны. Примером может служить
конфликт в Нагорном Карабахе, который возник еще в рамках
СССР. После распада Советского Союза и образования самостоятельных
стран - Армении и Азербайджана - конфликт в
Нагорном Карабахе превратился в межгосударственный.
В последние годы в процесс регулирования внутренних конфликтов
все больше вовлекаются посредники из третьих стран и
представители международных организаций. Это также придает
внутренним конфликтам международный оттенок.
Значимой чертой современных международных конфликтов
является то, что 6 качестве сторон или одной из сторон все чаще
выступают не государства, а различного рода движения - этнические,
религиозные, сепаратистские и т.н. Подобного рода конфликты,
конечно, были известны и раньше. Однако они находились
в значительной степени на периферии международных проблем.
В итоге "господствующие социально-политические теории, основанные
на государственно-центристской парадигме, отказывали
им в праве на концептуальную значимость, рассматривая их либо
как явления маргинального порядка, не способные оказывать
существенного влияния на основные правила международного
общения, либо как досадные случайности, которые можно не
принимать в расчет..." [Цыганков, 1996, с. 254] . Сегодня приходится
пересматривать и значение этих конфликтов, и практику их
урегулирования.
Активное участие негосударственных акторов в современных
международных конфликтах порождает еще одну их особенность.
Эти конфликты сложно урегулируются традиционными средствами
дипломатии, которые включают в себя официальные переговоры
и посреднические процедуры. Причина в том, что нередко
неразрешимыми оказываются, например, проблемы, связанные с
легитимностью лидера движения, с которым можно Ьыло бы сесть
за стол переговоров; с выявлением лидера, который по-настоящему
контролирует ситуацию; с уверенностью в том, что будут выпол-
няться достигнутые договоренности. В результате приходится искать
иные средства и возможности урегулирования конфликтов,
которые дополняли бы традиционные формы переговоров и посредничества.
Эти средства связаны прежде всего с деятельностью
негосударственных, неправительственных организаций по урегулированию
конфликтов.
3. МЕЖДУНАРОАНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО И ПРОЦЕССЫ ИНТЕГРАЦИИ
Практика международного сотрудничества существует давно. В
частности, в военно-политической сфере оно выражалось в создании
различных военных союзов. Однако лишь во второй половине
XX в. проблема международного сотрудничества действительно
стала областью научных исследований, что связано прежде всего с
интенсификацией сотрудничества, расширением его сфер и развитием
интеграционных процессов, потребовавших создания межгосударственных
образований и институтов.
Выделяют различные виды сотрудничества и интеграции: по
предмету - политическая, экономическая, научно-техническая интеграция;
по географическому принципу - глобальная, региональная,
субрегиональная интеграция [см.: Цыганков, 1996]; по тому,
идет ли этот процесс "вширь", т.е. увеличивается ли количество
участников, или "вглубь", когда усиливаются интеграционные процессы
среди тех же участников [см.: Воронов, 1996] , и т.п.
Теоретическое осмысление интеграционных процессов связано-)
с такими научными школами, как функционализм, неофункционализм,
федерализм. Одним из ключевых вопросов, разделяющих
эти школы, является вопрос о роли и значении политической
интеграции. Отцом функционализма считается Д. Митрани, который
делал акцент на развитии экономической, социальной, научно-технической
интеграции. Политическая же интеграция оказалась
у него второстепенной. Представители федерализма, напротив,
выдвинули на первый план политическую интеграцию, полагая,
что межгосударственные отношения должны строиться на
передаче части полномочий надгосударственным образованиям.
Неофункционализм, основываясь на посылках функционализма,
вобрал в себя черты федерализма. В рамках этой научной школы
приоритет отдавался экономической интеграции, однако при этом
252 ЧАСГЬ ТГЕТЬЯ. ИРОКЛЕМЫ и ИССЛЕЛОВАНИЯ
выдвигалось положение о необходимости политической интеграции
для координации действий^.
Изменение мира в конце XX в., развитие локальных конфликтов
по-новому поставили вопрос о развитии международного сотрудничества
и интеграционных процессов. Эти реальности также
приобрели ряд новых черт на рубеже веков. Существенные изменения,
связанные с сотрудничеством и интеграционными процессами,
произошли как на глобальном, так и на региональном
уровнях.
Для периода холодной войны в значительной степени было
характерным сотрудничество, основанное на идеологических
принципах. Это особенно проявлялось в военно-политической
сфере, а на региональном уровне - в поддержке сверхдержавами
той или иной конфликтующей стороны. Разумеется, далеко") не все
сотрудничество было подчинено идеологическим критериям, но
все же это было значимой чертой периода холодной войны. Так,
военно-политическое сотрудничество западных стран повлекло за
собой создание НАТО, а затем в Восточной Европе - Организации
Варшавского Договора. Стремление же сохранить равновесие в
любой точке земного шара выливалось в то, что при возникновении
конфликта на региональном уровне и подключении к нему одной
из сверхдержав другая налаживала сотрудничество с противоположной
стороной в этом конфликте, поддерживая ее политическими,
военными, экономическими и другими средствами.
С окончанием холодной войны идеологические принципы сотрудничества,
основанные во многом на прочип-бостоянии двух
систем, ушли б прошлое. Однако это не означает, что конфронтационный
элемент в сотрудничестве исчез из международных
отношений. Сегодня международное сотрудничество становится
все более комплексным феноменом. Оно строится на основе
сложного переплетения интересов многих участников международных
отношений.
На ре.гиональном. уровне отличительной чертой процессов сотрудничества
и интеграции в конце 80-х - начале 90-х гг. стало
' Подробнее о теориях интеграции с.м.: (В.1раног,с.1"ий, 1983; Барановский, 1988:
Цыганков, 19961.
их бурное развитие и одновременно сворачивание в зависимости
от региона. Наиболее интенсивно сотрудничество в конце 80-х -
первот4 половине 90-х гг. проходило между западноевропейскими
странами, знаменательным событием для которых были подписание
Маастрихтского договора, фактически вылившееся в новый
этап развития европейской интеграции. Большое значение имели
такие события, как создание Шенгенской группы, облегчившей
визовые и таможенные передвижения внутри Западной Европы, а
также преобразование Европейского экономического сообщества
в более интегрированное образование - Европейский Союз. Все
эти процессы характеризуются многоаспектностью. Они охватывают
одновременно различные сферы - экономическую, политическую,
гуманитарную и другие. Кроме того, для них (в частности,
для ЕС и НАТО) характерна и такая особенность, как тенденция
к расширению круга участников интеграции. Последствия подобного
расширения неоднозначны. Так, по мнению К. Воронова [см.:
Воронов, 1996], расширение ЕС в 1995 г., в результате которого
к нему присоединились Австрия, Швеция, Финляндия, может
нарушить баланс сил и интересов, а также замедлить развитие
интеграционных процессов "вглубь". Аналогичные, если не более
острые проблемы, возникают в связи с расширением НАТО на
Восток.
Наряду с интеграцией в последние годы не менее интенсивно
шли и дезинтеграционные процессы - распались Советский Союз,
Чехословакия, Югославия, военно-политический и экономический
союзы стран Восточной Европы (соответственно Организация
Варшавского Договора и Совет Экономической Взаимопомощи).
В ряде вновь образовавшихся стран наблюдаются сильные сепаратистские
тенденции, например, в Молдове (проблема Приднестровья),
Грузии (Абхазия), России (Чечня). Не избежали сепаратистских
настроений и некоторые страны Запада, например, Франция,
где проблема Корсики стоит довольно остро, а также Канада, в
которой состоялся референдум в отношении отделения провинции
Квебек. Лишь благодаря незначительному большинству голосов эта
провинция осталась в рамках Канады. Имеют аналогичные проблемы
и такие страны, как Бельгия, Нидерланды, Испания.
Довольно противоречиво порой складываются отношения и
между регионами. Как замечает Н.А. Симония [см.: Симония,
254 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
1996], ряд стран, в частности, Азии, нередко используют в
отношении Запада оружие регионализма.
На глобальном уровне одна из наиболее интенсивно проявляющихся
тенденций интеграционных процессов - развитие, транснациональных
организаций (международных неправительственных
организаций). Они не представляют государственные структуры
и объединяют людей на основе профессиональных и иных
интересов (например, обеспокоенности экологическим состоянием
планеты). В рамках этих организаций происходит интенсификация
контактов, что заставляет порой говорить об уменьшении
роли государств на международной арене, ставит под сомнение
механизмы межгосударственного сотрудничества, сложившиеся в
прошлом. Прежде всего усиливается критика международных
организаций как недостаточно эффективного института международного
сотрудничества. Критическим нападках подвергается в
первую очередь ООН. Однако на межгосударственном уровне
усиливается тенденция сотрудничества в отношении глобальных
проблем, мира - таких, как борьба против терроризма, наркотиков,
сотрудничество в области экологии. Эти проблемы интенсивно
обсуждаются на множестве форумов самого разного уровня. В
результате создаются дополнительные инфраструктуры, способствующие
реализации сотрудничества в этих областях.
В теоретическом плане происходит осмысление форм и механизмов
международного сотрудничества. Здесь предлагаются различные
модели. Наряду с традиционными теориями сотрудничества
и интеграции - функионализмом, неофункционализмом,
федерализмом - обсуждаются вопросы и соответственно предлагаются
теоретические схемы, связанные с ограничением интеграционных
процессов. Так, в одной из своих последних работ
С. Хантингтон [Huntington, 1996] выразил сомнение в возможности
и целесообразности некоей всеобщей "интеграции". По его
мнению, интеграционные процессы должны быть ограничены
рамками цивилизации. Мир, как отмечает С. Хантингтон, становится
все более модернизированным (использует современные
технологии, ориентируется на экономическое развитие), но при
этом все менее "западным", т.е. не разделяет ценности, присущие
западноевропейской цивилизации, а также его культуру и религию.
Исходя из этого постулата, США, например, как полагает С. Хан-
тингтон, должны тесно сотрудничать со своими западноевропейскими
партнерами - что поможет сохранению и развитию той
цивилизации, к которой они принадлежат, - и держаться на
расстоянии от других цивилизаций. Если же говорить, например,
о расширении НАТО, то эта организация, согласно С. Хантингтону,
должна тесно сотрудничать (и включить их в свой состав) с
близкими в цивилизационном отношении странами, такими, как
государства Балтии, Словения, Хорватия, но не теми, которые
ориентированы на ислам или православие. В будущем же связи
НАТО с далекими в цивилизационном отношении странами -
Турцией и Грецией, по мнению С. Хантингтона, ослабнут.
Действительно ли цивилизационный принцип является ограничительным
моментом в развитии интеграционных процессов^
Представляется, что такое утверждение было бы слишком большим
упрощением современных международных процессов. Более
того, ряд фактов, таких, как, например, активная роль Японии,
принадлежащей, по С. Хантингтону, к другой цивилизации, в
деятельности Семерки (G-7), а ныне восьми ведущих стран мира,
остается необъяснимым.
Говоря о сотрудничестве в современном мире, необходимо
иметь в виду, что эти процессы идут достаточно противоречиво:
они не исключают, а предполагают возникновение конфликтных
ситуаций. Однако важнейшим моментом является то, как эти
конфликты разрешаются. Сотрудничество и развитие интеграционных
процессов предполагают, что такое разрешение будет осуществляться
только путем переговоров.
3.1. Международные переговоры
Необходимость решения глобальных проблем, регулирования
международных конфликтов, развития международного сотрудничества
и интеграции привела к тому, что во второй половине XX в.
резко возросло число ведущихся переговоров, расширился круг
обсуждаемых проблем, все большее число людей стало вовлекаться
в переговорный процесс в качестве частников, экспертов, переводчиков
и т.п. УСЛОЖНИЛИСЬ проЬлематика и организационная
структура переговорных процессов. Так, если в 1925 г. в Женеве
после непродолжительных переговоров был подписан Протокол о
256 ЧАСГЬ ТГЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
запрещении применения на войне удушливых, ядовитых или
других подобных газов и бактериологических средств, объем которого
умещался на одной странице, то переговоры о всеобъемлющем
химическом разоружении в послевоенный период длились
десятилетия, и в них наряду с политиками и дипломатами принимали
участие эксперты самых разных' уровней [см.: Исраэлян, 1990] .
Первые попытки описания процесса международных переговоров
как такового, т.е. вне исторического анализа конкретных
переговоров, связаны с именем французского дипломата XVIII в.
Франсуа де Калльера и его книгой "О способе ведения переговоров
с монархами". После истекших двухсот лет, в течение которых
отсутствовали работы по теоретическим вопросам международных
переговоров, внимание исследователей вновь обращается к этой
проблематике в XX в. Классической стала работа Г. Николсон
[Nicliolson, 1941]. И все же научное направление в изучении
переговоров начинает складываться только во второй половине
50-х - начале 60-х гг. С ним связаны такие имена, как С. Сиджел
и Л. Фурекер [Siegel, Fouraker, I960], Ч. Осгуд [Osgood, 1962],
А. Лол [Lall, 1964] . В это время появляется много работ, в которых
на экспериментальных игровых моделях авторы пытались выявить
поведенческие закономерности процесса ведения переговоров.
Вообще в начале своего формирования исследование переговоров
оказалось под значительным влиянием бихевиористской парадигмы,
а основной проблемой стало изучение того, как должно
строиться поведение на переговорах, чтобы "выигрыш" на них был
максимальным.
В конце 70-х - начале 80-х гг. произошла смена научной
парадигмы. Акцент стал делаться на разработке вопросов, связанных
с ведением переговоров как совместного с партнером анализа проблемы
(joint problem-solvmg). " Выигрыш" же стал рассматриваться
в значительной мере с точки зрения взаимного удовлетворения
интересов партнеров. В наиболее явной форме этот подход нашел
отражение в работе Р. Фишера и У. Юри [Ficher, Ury, 1981], где
они определяют его специфику как тгринципиальные переговоры.
Подходу к переговорам как совместному с партнером анализу
проблем стал противопоставляться торг (bargaininng), ориентированный
лишь на собственный выигрыш. Оба подхода подразумевают
нацеленность участников на решение проблемы с помощью пере-
говоров, однако в первом случае стороны ориентированы прежде
всего на реализацию собственных интересов в наиболее полном
объеме без учета или с минимальным учетом интересов другой
стороны. При совместном с партнером анализе проблемы участники
исходят из того, что, поскольку они зависят друг от друга,
решение должно учитывать реализацию интересов обеих сторон.
Впоследствии оба подхода перестали столь жестко противопоставляться
друг другу. Основная причина этого заключается в том, что
в реальности не существует "чистого" торга или "чистого" совместного
с партнером анализа тгроблемы, а наблюдается сочетание
обоих подходов при доминировании одного из них.
В это же время (70-80-е гг.) большое внимание уделяется
выявлению структуры переговорного процесса, выделению в нем
составляющих, а также функций международных переговоров.
Показано, например, что процесс международных переговоров,
будучи целостным по своей сути, в то же время неоднороден а
состоит из нескольких стадий. Эти стадии различаются по
характеру решаемых задач, а также по типу взаимодействия:
направленно ли оно в основном на партнера (вторая стадия) или
ограничивается внутренними обсуждениями. В свою очередь внутри
каждой стадии также выделяются структурные элементы.
Разные исследователи указывают различные стадии в переговорном
процессе. Так, канадский автор Дж. УИНХЭМ [Winhani, 1977]
выделяет три стадии в переговорах: 1) поиск проблемы, поддающейся
решению; 2) выработка программы действий; 3) достижение
договоренности. Американский исследователь М. Блейкер
[Blaker, 1977] также описывает три стадии переговоров. Первая
стадия связана с подготовкой к переговорам, ее главная задача
состоит в том, чтобы сделать ситуацию переговорной, т.е. вынести
на обсуждение такие вопросы и так сформулировать позицию,
чтобы в дальнейшем было возможно обсуждение. Вторая предполагает
проведение переговоров, третья - достижение договоренностей.
В работах других авторов также отмечается наличие стадий
в переговорном процессе [см., например: Zartman, 1985; Pruitt,
Rubin, 1984]. Обобщая указанные исследователями стадии ведения
переговоров, представляется целесообразным выделить следующие
[подробнее см.: Лебедева, 1993] : подготовка к переговорам
(предпереговорная стадия); процесс их ведения (стадия
258 ЧАСТЬ ГГЕТЬЯ. ИРОВЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
взаимодействия); анализ результатов переговоров и выполнение
достигнутых договоренностей.
Кроме выявления структуры, исследовательский интерес вызывают
и функции переговоров. Большинство авторов видят главное
предназначение переговоров (главную их функцию) в решении
проблемы [см.: Barston, 1988; Kremenyuk, 1991; Лебедева, 1993] .
Вместе с тем международные переговоры в качестве инструмента
могут использоваться и реально используются на практике с
разными целями или функциями: например, для взаимного информирования
сторонами друг друга по проблеме, решения собственных
внутри- и (или) внешнеполитических задач и т.п. [см.:
lkle, 1976; Исраэлян, 1990; Лебедева, 1993].
В целом же следует отметить, что в период 70-80-х гг. исследователи
уделяли внимание не столько экспериментальным моделям,
сколько реальному переговорному процессу [см., например: Zartman,
Bennan, 1982; Fisher, Ury, 1981; Raiffa, 1982]. Оба указанных
этапа научного исследования переговоров (50-60-е и 70-80-е гг.)
нашли отражение в отечественных работах [см.: Кокошин, Кременюк,
Сергеев, 1988; Лебедева, Хрустален, 1989].
В настоящее время существует множество различных моделей
и подходов к анализу международных переговоров, однако в
качестве общей тенденции следует отметить значительную прикладную
ориентацию современных исследований. В этой связи
интенсивно изучаются такие проблемы, как особенности национальных
стилей ведения переговоров [см., например: Fua-re, Rubin,
1995], переговоры в конкретном регионе [см., например: Jandt,
Pedersen, 1996] , переговоры по глобальным проблемам, например,
экологии [см.: International Enviromental Negotiation, 1993], и
другие. Вообще проблематика исследований переговоров непосредственно
связана с теми изменениями, которые претерпевает переговорный
процесс в современном мире. В той связи следует
остановиться на основных тенденциях и особенностях развития
международных переговоров.
Одна из таких особенностей состоит в том, что международные
переговоры, будучи частью международных отношений, по все
большей степени, с одной стороны, испытывают на себе их
влияние, выступая инструментом при решении целого комплекса
внешнеполитических, а в ряде случаев и внутриполитических задач,
с другой - сами боздейстбуют на международные отношения,
во многом определяя и формируя их. Причем часто влияние
процесса и результата проведенных переговоров не ограничивается
непосредственными участниками переговоров, а распространяется
на международные отношения в целом. Успешно проведенные
крупные переговоры оказывают положительное влияние на сами
международные отношения. Они позволяют решить проблему, не
доводя дело до открытого столкновения, что в свою очередь ведет
к дальнейшему развитию самих сторон, предотвращению стагнации.
При этом участники переговоров получают опыт переговорного
решения, который может быть использован и в других
ситуациях. Соответственно неудача на таких переговорах отрицательно
сказывается на развитии международных отношений, на
их общем климате.
Усиление роли негосударственных участников на международной
арене, вовлечение большого числа лиц, которые не являются
профессиональными дипломатами или политиками, в урегулирование
конфликтов повлекли за собой возникновение новых моментов
в самом переговорном процессе. В частности, стал складываться
подход, получивший название "второе направление дипломатии"
(track two diplomacy), который, в отличие от традиционной дипломатии
(ее "первого направления"), ориентирован на неофициальные
переговорные процедуры. Бывший американский посол Дж.
Макдоналд, проработавший более 40 лет в Государственном департаменте
и затем занявшийся педагогической и исследовательской
работой, определил "второе направление дипломатии" как неправительственное,
неформальное, неофициальное взаимодействие
частных граждан, направленное на снижение напряженности и
разрешение конфликта путем улучшения коммуникации и понимания
сторон [см.: McDonalcl, 1987] . Сходного понимания "второго
направления" дипломатии придерживается и американский
исследователь, один из его активных приверженцев, Дж. Монтвилл,
который определил его как "неофициальное, неформальное взаимодействие
между членами враждебных друг другу общностей или
наций, целью которого являются разработка стратегий, оказание
влияния на общественное мнение, а также организация человеческих
и материальных ресурсов, которые могли бы способствовать
разрешению конфликта" [Montville, 1991, р. 162] .
'^^^
^'.я
260 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИРОПЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
В рамках "второго направления дипломатии" Дж. Монтвилл
выделяет три основные сферы деятельности: первая ориентирована
на проведение семинаров-переговоров (workshops) между представителями
конфликтующих сторон; вторая - на оказание влияния
на общественное мнение с. целью изменить на уровне
общественного сознания образы конфликтующих сторон относительно
друг друга, уменьшить значение феноменов, связанных
со стремлением обеих сторон мстить за свои жертвы; третья -
на совместное экономическое развитие. Однако наибольшее
развитие в рамках "второго направления дипломатии" получили
все же семинары-переговоры между представителями конфликтующих
общин. К настоящему времени имеется довольно обширный
опыт работы в области проведения таких семинаров, в
частности, по урегулированию ближневосточного конфликта,
конфликта в районе Африканского Рога и в других конфликтных
точках [см., например: Doob, Foltz, Stevens, 1969; Julius, 1991] .
Однако, несмотря на это, все же трудно оценить эффективность
таких семинаров. Методика их проведения и принципы, на
которых они базируются, достаточно полно описаны [см.: Ке1man,
1992; Mitcheli, ВапЬ, 1996].
Вместе с тем "второе направление дипломатии" имеет и свои
ограничения. На них обращают внимание и сами его разработчики,
призывая не абсолютизировать данное направление. Неофициальное
взаимодействие конфликтующих сторон, по их мнению, не
противоречит официальной дипломатии, более того, напротив,
подобные встречи в большинстве случаев направлены на облегчение
задач, стоящих перед официальными представителями. Например,
Г. Келман и С. Коэн подчеркивают, что неофициальные встречи
"не могут рассматриваться как замещающие дипломатические и
политические переговоры. Скорее, они представляют собой подготовку
к ним" [Kelman, Cohen, 1979, р. 301]. В то же время
ориентация на поиск согласия на официальном уровне облегчает
проведение встреч в рамках "второго направления дипломатии".
Следующей особенностью в развитии переговоров стал рост
числа и значимости многосторонних переговорных форумоб. Это
связано в первую очередь с тем, что современные международные
проблемы затрагивают интересы сразу многих субъектов международных
отношений. Соответственно и решаются они путем
многосторонних переговоров. В результате еще в 80-е гг. стала
складываться отдельная область исследования, ориентированная на
многостороннюю дипломатию [см.: Dean, 1986; Stein, 1988;
Touval, 1989; Ковалев, 1988] . В 90-е гг. эти исследования получили
дальнейшее развитие [см., например: КоЪ, 1990; Исраэлян, 1990;
Kautmann, 1996] . Одной из важнейших характеристик многосторонних
переговоров является то, что они в сравнении с двусторонними
переговорами (опять-таки в силу проблем, которые на них
затрагиваются) в большей степени находят отражение в средствах
массовой информации, а значит, и в большей мере подвержены
воздействию общественного мнения.
Усиление роли негосударственных участников в международных
переговорах и развитие многосторонних переговорных форумов
ведут к тому, что к проблемам, которые на них обсуждаются,
привлекается внимание все большею числа лиц. Это немеет как
позитивные, так и негативные последствия. С одной стороны, переговоры
оказываются под контролем общественного мнения, а это
значит, что вероятность принятия решений, отвечающих лишь
интересам незначительной группы людей, уменьшается. С другой
стороны, возникает опасность того, что самих участников переговоров,
по образному выражению американских исследователей
У. Зартмана и М. Бермана [см.: Zartman, Berman, 1982], начинает
тянуть, скорее, к окнам, чем к обсуждению проблемы с партнером.
Иными словами, вместо переговоров стороны занимаются решением
собственных проблем путем апелляции к общественному мнению.
Наконец, еще одной важной особенностью современных международных
переговоров можно назвать то, что, несмотря на
широкое распространение локальных конфликтов, все же к концу
XX в. 6 мире благодаря сильной взаимозависимости, наблюдается
тенденция к решению основных международных проблем путе.м
переговоров. Это дало основание отечественному исследователю
В.А. Кременюку [см.: Кременюк, 1988] еще в конце 80-х гг.
выдвинуть идею о формировании системы международных переговоров.
Отличительными чертами этой системы является то, что
она: 1) отражает существующую систему современных конфликтов
и споров, становится все более универсальной и оЬъединяет
формальные и неформальные процедуры; 2) приобретает самостоятельность,
т.е. находит свои закономерности и правила поведения;
262 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
3) вносит свой вклад в стабильность и развитие; 4) участники
современных переговоров становятся заинтересованными в реализации
не только собственных интересов, но и интересов своих
партнеров.
3.2. Принятие решения
Принятие политического решения может оказать ключевое
воздействие на судьбы человечества, особенно в острых международных
ситуациях. Это стало наиболее очевидным после
Карибского кризиса 1962 г., когда на Кубе были размещены
советские ракеты, а США в ответ блокировали Кубу. Тогда
принятие решения о ядерной атаке американскими или советскими
лидерами могло бы привести к непоправимым последствиям.
Вследствие осознания этого факта процесс принятия
решения, особенно в условиях конфликта и кризиса, стал одной
из важнейших тем научных исследований [см., например: Но1sti,
1972; Janis, Mann, 1977; George, 1979], что в значительной
мере послужило стимулом к формированию проблемы принятия
политического решения в качестве отдельной области изучения
международных отношений.
Первоначально авторы, работавшие по этой проблематике,
акцентировали свое внимание либо на проблеме рационального
поведения, в значительной степени основываясь на работе Т. Шеллинга
[Schelling, 1963] , либо на психологических моментах принятия
решения, связанных со стрессом, ошибками восприятия
и т.п. К настоящему времени в науке сложилось несколько направлений
и научных школ, которые занимаются проблемой принятия
политического решения и поиском путей оптимизации данного
процесса. Эти школы и направления в значительной степени
"пересекаются", поэтому сложно классифицировать их по единому
конкретному основанию. В этой ситуации, пожалуй, наиболее
оправданным будет рассматривать направления в зависимости от
того, что оказывается в центре внимания исследователей. Например,
австралийский автор Р. Ричардсон [Rachai-dson, 1994] выделяет
пять таких направлений. В рамках первого направления
изучается проблема принятия решения с точки зрения рациональности
выбора из множества альтернатив. Здесь в свою очередь
существует два подхода: первый ориентирован на формализованные
методы анализа (огромное количество работ по теории игр
составляет значительную часть этих исследований), второй - на
неформализованные методы и процедуры. В последнем особо
подчеркивается роль национальных интересов, политических целей
при оценке рационального выбора.
Второе направление - психологическое. Одним из его основных
постулатов является то, что решение, особенно в условиях
конфликта и кризиса, часто оказывается далеким от рационального.
Так, О. Холсти замечает, что на развитие событий 1914 г.,
приведших к Первой мировой войне, сильнейшее влияние оказал
такой фактор, как стресс. В рамках этого направления издаются
также проблемы, связанные с адекватностью восприятия [см.: Jervis,
1976], и личностные особенности политиков, принимающих
решения [см., например: Hermann, Hermann, 1967]. Например,
в исследовании, проведенном Р. Германн и М. 1'ерманн, выяснялось,
насколько при принятии решений политическими деятелями
кануна Первой мировой войны оказались значимыми их личностные
особенности.
В рамках третьего направления изучаются проблемы, связанные
с организационными и полгипичес.кими вопросами принятия внешнеполитического
решения. Внимание исследователей здесь сосредоточено
на том, каков механизм принятия внешнеполитических
решений (кто и как его вырабатывает). Например, обнаружено, что
устранение внутреннего фактора может заставлять политических
деятелей основывать свою внешнюю политику на нереалистических
предположениях и ожиданиях [см.: Lebow, 1981] .
Четвертое направление делает акцент на процессе взаимодействия
сторон. В центре внимания здесь оказываются такие вопросы,
как влияние решения одного участника на поведение другого.
Показано, что решения, имеющие недружественный характер в
отношении другого, стимулируют противоположную сторону к
принятию аналогичных решений. Исследуется также то, каким
образом каждый участник международного взаимодействия оказывается
зависимым от своих предыдущих решений. Например,
М. Дойч [см.: Deutsch, 1973] пишет, что принятые ранее решения
подталкивали США к продолжению войны во Вьетнаме. В результате
подобных действий стороны попадают в "эскалационные
264 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
ловушки", выбраться из которых сложно. В итоге конфликт
усиливается и начинает диктовать свою логику развития.
Наконец, в исследованиях, проводимых в русле пятого направления,
которое может быть определено как системное, подчеркивается,
что решения, которые принимаются политическими лидерами,
необходимо рассматривать в общем контексте международных
отношений. Исходной посылкой здесь является то, что анализу
должно подвергаться не только само решение, но и его место в
более широкой системе отношений сторон.
Как и конфликты, сотрудничество, переговоры, процессы принятия
решений претерпевают значительные изменения в последние
годы. Если говорить об изменениях, произошедших после
Второй мировой войны, то прежде всего следует отметить повышение
цены ошибки за принятое решение. Этот фактор стал особенно
значимым в связи с появлением оружия массового уничтожения.
Неверное, несвоевременное решение может оказаться роковым.
Иными словами, резко возрастает значение "человеческого фактора"
в процессе принятия решения.
Вторая тенденция, которая влияет на принятие решения, -
усиление информационного шума. В связи с развитием средств
массовой информации, компьютерных информационных сетей
и т.п. информации оказывается слишком много, причем она
нередко неточна или противоречива. Если говорить о средствах
массовой информации, то отчасти это обусловлено тем, что нередко,
стремясь как можно быстрее передать сообщение, информационные
агентства не перепроверяют его. Так, 15 февраля 1991 г.
багдадским радио было передано сообщение, распространенное
затем Эфиопией, согласно которому Саддам Хусейн якобы согласился
с Резолюцией ООН № 660 и выводит войска из Кувейта.
На самом же деле ничего подобного не было [см.: Tatlor, 1992] .
В связи с усилением информационного шума остро встает вопрос
отбора и анализа информации. В итоге возрастает роль аналитических
подразделений и служб, занятых подготовкой решений. С
другой стороны, динамизм развития современных международных
отношений ставит вопрос о стратегическом планировании, что
также ведет к повышению значимости аналитических служб.
В последние годы весьма существенной тенденцией становится
процесс усиления влияния масс на выработку и принятие полити-
ческих регивний через демократические выборы, дискуссии в средствах
массовой информации и т.д. Этот процесс, имеет, несомненно,
ряд положительных моментов. Прежде всего политическая элита,
принимающая решение, оказывается под контролем. Вместе с тем
здесь есть и ограничения. Так, не исключено, что лица, ответственные
за выработку и принятие политических решений, окажутся ориентированными
популистски.
Итак, международные процессы, описываемые с помощью
понятий конфликта, сотрудничества, переговоров, а также принятия
политического решения, особенно интенсивно развиваются во
второй половине XX в., претерпевая значительные изменения на
рубеже веков. Для них характерен ряд новых тенденций, возникших
после окончания холодной войны. Изменяясь, международные
процессы тем самым трансформируют и облик международных
отношений, который становится менее определенным и
структурированным в сравнении с эпохой холодной войны, - п
них возрастает влияние негосударственных структур и институтов,
повышается значение субъективных и случайных факторов.
Все это влечет за собой интенсификацию исследований в области
международных процессов. В итоге во второй половине XX в.
складываются самостоятельные направления в науке, которые
заняты изучением конфликтов, сотрудничества и интеграционных
процессов, переговоров и принятия решений. Сегодня по всем
названным направлениям проводится множество исследований,
которые нередко пересекаются. Вместе с тем все еще остаются
недостаточно разработанными вопросы, связанные с взаимовлиянием
различных процессов друг на друга и с их общим вкладом в
формирование современных международных отношений.
Проблемы безопасности: теоретические дискуссии
и институциональный контекст
Дидье Биго^
Споры о международных отношениях после перемен 1989-1990 гг. обычно
рассматриваются как чисто интеллектуальные. Конкурирующие дискурсы, которые
возникли в этой связи (тезисы о конце истории, о многополярности, об
американских претензиях на роль единоличного лидера, о новом мировом
беспорядке, о столкновении цивилизаций), анализируются на основе их внутреннего
содержания и степени их соответствия предполагаемой реальности. Тем
самым допускается, что указанные дискурсы исходят из академических кругов и
имеют целью углубление познания социальной действительности.
В данной связи эпистемологический подход резюмируется в сопоставлении
сравнительных заслуг глобалистских и институционалистских, реалистических и
неореалистических, депендантистских и культуралистских подходов. Они подвергаются
"тестированию", нюансированию, диверсифицированию, комбинированию...
- короче говоря, отмеченные дискурсы анализируются как чистые
объекты, не зависящие от институциональных условий своего возникновения.
Однако высказываемые позиции не сопоставляются с тем, какое положение
занимают их авторы, какова их профессиональная карьера. Это приводит к
вере в то, что символическая эффективность выдвигаемых дискурсов объясняется
их более или менее адекватным описанием и объяснением фактов. Резонанс,
который получают такие дискурсы, воспринимается, таким образом, как
отражение присущего им качества, а их критика — как необходимость анализа
их содержания.
Не вызывает сомнений, что такая критика очень важна и вполне обоснованна,
когда речь идет о дискуссии, касающейся новых теорий и парадигм.
Кроме того, п сфере социальных наук надо уметь различат), между новой парадигмой
и реакциями тревоги, связанными с потерей привычных ориентиров в
понимании мира. Сомнения вызывает другие - iiio, чпго почьипки "стабилизации
смысла" МО. при которых мы присутствуем, нс прсдспыблякчч собой
новых парадигм, как бы они на это ни прстсндоблли. Чаще всего они Пред^Перевод
с французского П.А. Цыганкова.
ставляют собой не более чем выражение эмоциональных состояний аналитиков,
их многообразных чувств по отношению как к социальным трансформациям,
так - и в особенности - к надежности инструментов анализа этой
социальной и международной действительности.
Я попытаюсь показать, что подобное видение вещей является своеобразным
эффектом теоретической иллюзии, разделяемой академическими кругами, всегда
склонными интеллектуализировать социальную действительность. Анализ институциональных
условий дискурса позволяет показать, что на деле вышеуказанные
тезисы выдвигаются акторами, занимающими в обществе лшожсстбсннос.
положснш', для которых принадлежность к академической среде - лишь
одна, притом маргинальная часть их жизненного пути. Часто они одноврсмснно
и в большей мере принадлежат к политическому миру и к миру безопасности^.
И только осознав цели, свойственные этим двум другим мирам, или
этим двум сферам, можно понять, почему, несмотря на внутреннюю слабость
некоторых из развиваемых ими тезисов, их удается навязать всем как новый
общепринятый взгляд на мир, объясняющий особенности постбиполярного периода.
1. ДИСКУРСЫ О МЕЖДУНАРОДНОМ ПОРЯДКЕ И ПРОФЕССИОНАЛЫ
БЕЗОПАСНОСТИ
Итак, я хотел бы проанализировать, каким образом перемены,
являющиеся следствием крушения биполярности, получили трактовку,
основанную не на их соответствии реальности (трактовку,
которая отражала бы их хронологию: падение Берлинской стены,
распад СССР, "война в Заливе", война в экс-Югославии) и не на
убедительности аргументов, а прежде всего на "внутренней" борьбе
между "экспертами" по безопасности, стремящимися навязать
в качестве легитимной проблематики и единственно возможной
интерпретации внешней угрозы свои представления, свои системы
оценок.
* Идет ли речь о фукуяме, Хантингтоне, Криугааммере... они данимают промежуго'!-
ные полиции между униперситетской средой, политическим миром, повлеченным и размышление
об обороне, и большой журналистикой. Возможно, академическое сообщестпо,
познав новое "slimma divisionis" менаду государственно-центристскими и транснациональными
положениями, сумело освободиться от связен с миром безопасности, ибо транснационалисты
имеют довольно мало таких связей. Но разве не именно это объясняет трудности
последних п понимании последствий господства "ноля" безопасности, ее социального
контекста, над некоторыми объектами, трактуемыми академической средой, и стратегии
конверсии, применяемые главным образом сторонниками государственно-центристских
положений?
268 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕЛОЦАПИЯ
Это не означает, что они не апеллируют к действительным
событиям для обоснования своей позиции или не испытывают
необходимости подтверждать свои позиции материальными фактами:
именно отсюда их чувствительность к некоторым "выдающимся
событиям" (таким, как, например, "война в Заливе").
Точно так же это не означает, что они не придерживаются
формальных правил академического дискурса. Однако поиски
истины и объяснение действительности играют для них всегда
вторичную, подчиненную роль. На первом месте - задача сохранить
свой статус эксперта, статус советника профессионалов безопасности
(т.е. руководителей спецслужб, военного или политического
ведомства), способного делать прогнозы в области международных
отношений. События же на рубеже 90-х гг. подорвали
позиции стратегов и акторов сферы безопасности, минимизировали
роль их специфических знаний в управлении внешней угрозой,
которая служила основой их символической власти и социальной
легитимности. Эти события с особенной очевидностью показали,
что борьба за знание подчинена борьбе за признание.
Поэтому центральная гипотеза состоит в следующем: эти
дискурсы, представляющие себя как академические, нацелены
прежде, всего на то, чтобы реконвертировать специфический
капитал "управления угрозой", которым обладают профессионалы
безопасности, и вернуть специалистам. МО их место советников
этих профессионалов. В самом деле, крах биполярности
вызвал двойной эффект. Капитал управления угрозой частично
утратил свою легитимность после падения коммунистического
противника, ибо вместе с ним исчезла "конкретная" угроза.
Поэтому ее следовало воссоздать. Капитал управления предсказуемостью,
которым обладали специалисты-международники, выполняющие
роль советника государя, также утратил свою легитимность.
Это резкое крушение символической власти стратегов,
международников, занимающихся безопасностью, лежит в основе
новой экономики борьбы и более очевидно, чем в другие эпохи,
выявляет пути формирования "режима истины", придающего
"смысл" миру. Вместо того чтобы принять, как прежне, схему
общей интерпретации, они столкнулись с необходимостью оправдаться
и немедленно предложить иную интерпретацию. Этот
"кризис", порожденный крахом биполярности, который изменил
соотношение силы и смысла, вызвал отступление к габитусам, и он
же объясняет, что во многих случаях вторичные рационализации этих
дискурсов, их креативность, их изобретательность в действительности
базируются на грамматике их непосредственных реакций оптимизма
или тревоги. Что же касается их успеха, то он связан прежде всего
с тем, что эти дискурсы признаны профессионалами в области
безопасности соответствующими их собственным ощущениям. При
этом авторы указанных дискурсов в силу своего полистатусного
положения имеют явное преимущество перед университетскими
исследователями - в том смысле, что, находясь в постоянном
контакте с профессионалами безопасности - военными, полицейскими
или политическими руководителями, - они скорее улавливают
их стихийные реакции и успешнее могут выразить их надежды
и тревоги в форме теоретического суждения.
Поэтому речь не идет ни о более тонкой аргументации, ни тем
более о новой парадигме. Наоборот, их успех объясняется именно
приверженностью прежним парадигмам, старым верованиям и
сохранением - путем создания новых комбинаций - все того
же теоретического горизонта.
Как мы увидим, такие дискурсы строятся по довольно упрощенной
схеме. Абсолютизируя новизну современного периода
международных отношений по сравнению с периодом биполярного
противостояния, они объясняют нынешние трансформации,
исходя из двух внешне противоположных идей. Одна из них
рассматривается как бесспорная, поскольку она вписывается в
Историю (то, что Хиршман удачно назвал риторикой прогресса,
ассоциирующейся с функцией безопасности). А другая считается
опасной для существующего порядка и потому подлежащей непременному
развенчанию (т.е. ответная риторика, ассоциирующаяся
с функцией угрозы) [см.: Hirschman, 1992]. В обоих
случаях смешивание прекращения холодной войны, окончания
биполярности и феномена структурной динамики, связанного с
современным распространением насилия, опрокидывает анализ и
способствует диффузии дискурсов о безопасности, выливающихся
или в этноцентристскую идеологию демократии и мира, горизонтом
которой становится американский триумф как триумф демократии,
или в идеологию угрозы с Юга и цивилизационного
столкновения, усматривающую в другом первостепенную угро270
чдсгь ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
зу, - идеологию, горизонтом которой является война всех против
всех или всех против Запада.
В обоих случаях ставшие популярными тезисы имеют., таким
образом, наименьшее отношение к целям познания и объяснения
социальной де.йстбите.льности и наибольшее - к целям власти
и легшпимиэации в рамках мира безопасности. Успешный анализ
этих тезисов уже означал бы тогда участие (абсолютно неосознаваемое),
в их распространении и легитимизации^.
При этом первый тип рассуждения, который мы рассмотрим
(конец истории, однополярность), основан на оптимизме, связанном
с неожиданным исчезновением врага. Выдвигающим его
авторам он открывает новые возможности для мобильности
внутри сферы безопасности - за счет распространения конфликтологических
знаний на новые области (экономика, экология...),
а также за счет определенной самоавтономизации конфликтологии.
Что касается второго типа (международный беспорядок,
столкновение цивилизаций), основанного на пессимизме, связанном
со страхом перед угрозой возврата в гоббсовское естественное
состояние, то он не только обеспечивает нового врага, от которого
следует защищаться, но и, перенося угрозу с Востока на Юг, сводит
вместе знания военных об управлении ядерной угрозой с компетенцией
спецслужб, относящейся к преступности, наркомании,
иммиграции. Тем самым он способствует усилению взаимопроникновения
сфер внутренней и внешней безопасности.^ Несомненно, что именно в этом пункте наши позиции расходятся с позициями
многих коллег, например, Хэйпарда Алкера (Hayward Alker) и Уонга Джизи (Wan^Jisi),
которые решили реагировать на тезисы Хантингтона непосредственно, критически оспаривая
их содержание и полагая, что такая критика может привести к делегитимизации.
Тактика Хантингтона как раз и состояла п том, чтобы вызвать спор вокруг этих тезисов с
целью получить максимальную рекламу и таким образом легитимизировать их как новую
"" парадигму. Поэтому расшифровке побежит не столько содержание, сколько форма,
грамматика этих дискурсоп. Отметим, однако, что в дискуссии, опубликованной в "" Foreign
Affairs", большинство критиков выдвигали по меньшей мере малоубедительные и неостроумные
возражения, тогда как наиболее серьезные аргументы авторов, которых мы только
что цитировали, остались незатронутыми.
безопасности, к ситуации, в которой уже нет коммунистического
врага. Они выдвигаются с учетом альтернативных стратегий акторов,
утративших привычные ориентиры, и изменившейся среды,
основу которой прежде составляли биполярность и ядерное устрашение.
Эта довольно резкая модификация среды создает определенную
неуверенность, которая ставит под угрозу некоторые
приобретенные позиции и благоприятствует платным стратегиям
реконверсии. Практические знания специалистов по стратегии и
кремленологов, занимавших в своей области господствующее положение,
внезапно отступили на второй план и даже оказались)
девальвированными. Действительно, новые дискурсы позволяют
интегрировать в тему безопасности экономические и даже экологические
сюжеты, с одной стороны, а с другой - непосредственно
вводят в сферу безопасности акторов, которые были до этого
второстепенными и маргинальными (специалистов по конфликтам
малой интенсивности (LIC), служащих сыскной и даже
судебной полиции), способных лучше оправдать свои "знания"
перед лицом изменившейся угрозы. В рамках академического
сообщества они создают также новые благоприятные возможности
для некоторых специалистов по этническим отношениям в странах
Юга, благодаря которым такие специалисты вступают в конкуренцию
(бюджетную, символическую...) со своими коллегами, занимающимися
вопросами обороны и высоких технологий'. В свою
очередь это вынуждает новые союзы между профессионалами в
вопросах угрозы и акторами, получившими легитимность благодаря
своей академической и политической полистатусности, переформулировать
канонический дискурс о "мировом порядке".
Эпистемология мировоззрений, появившихся в МО после
1989-90 гг., обязана учитывать эту борьбу, даже если первые и
не являются отражением вторых, ибо, несмотря ни на что,
последствия выдвижения легитимной проблематики акторами,
которые располагают символическими ресурсами, превосходящими
ресурсы исследователей, есть один из самых мощных механизмов
непризнания этих последних. Действительно, им трудно
^ Некоторые быстрые реконверсии пок^ыг)пют. пирочем, что пнплитикн обороны
быстро проявили интерес к р^пертыпанию исследог.пний, свя^^нных с этническими
вопросами, проблемами иммиграции и т.д.
272 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
допустить, что эти часто упрощенные положения могут оказаться
более предпочтительными, чем их собственная рафинированная
объяснительная система. Они не хотят видеть, что эти положения
имеют целью не обогащение знания, а нечто иное. Однако
понимание формулировок и направленности высказываний требует
учитывать существование конкурирующих групп, которые узнают
себя в этих дискурсах и находятся внутри сферы безопасности,
подвергающейся полной перестройке из-за потери ориентиров
и утраты основополагающих мифов, созданных в 60-е гг. Поэтому
постановка вопроса об условиях высказывания этих дискурсов, о
позиции их авторов, об их направленности равнозначна риску
оказаться под подозрением в намерениях нанести "подлый удар"
по тем, кто видит себя "великими авторами". Впрочем, только
после углубленного изучения можно показать, что, несмотря на
свою полистатусность, они тоже вносят новизну в сферу познания,
но лишь по той причине, что такое изучение их (поли) статусности
несомненно объясняет их дискурсы, их недомолвки, их социальную
ангажированность и особенно их успех гораздо лучше, чем
классическая эпистемология, опирающаяся на текст^.
2. ПОЛЕ БЕЗОПАСНОСТИ И ЕГО ТРАНСФОРМАЦИИ
2.1. йиполярность и устрашение: эпистема поля
безопасности
В научной литературе пока еще слабо развиты анализ как проблемы
безопасности с позиций ее институционального контекста, т.е.
в терминах ее "поля", так и процессов "достижения безопасности",
хотя некоторые работы уже подвергают сомнению берущие
свое начало в 60-е гг. выводы о существовании жесткой причинно-следственной
связи между безопасностью и вопросами обороны,
в частности, между отношением к ядерному оружию и к
советскому противнику [см.: Buzan, 1991; Buzan and Woever,
^ Во избежание недоразумений важно также напомнить, что наш анализ ни п
малейшей степени не нацелен на то, чтобы "свести" отказ от сосредоточения внимания на
тексте к [классовой позиции его автора, как это пытался недавно сделать один из
марксистских авторов. Зато учет не только чисто интеллектуальных, но и других обстоятельств
в соперничестве за умы в постбиполярный период мы рассматриваем как фундаментальное
достижение современной критики.
1993; Bigo, 1994; Bigo, 1996; Huysmans, 1995]. Военный статус,
обращенный к использованию силы, изменяется с появлением ядерного
устрашения и биполярности в 60-е гг., ибо изменилось само
отношение к принуждению; устрашение способствовало в наших
обществах эвфемизации силы или, точнее, ев трансформации из
выраженного ртрессивного насилия в более структурное и символическое
насилие. Как подчеркивает Шеллинг, "стратегия не сводится
к науке о военной победе, она становится искусством принуждения,
угрозы или устрашения". Она становится тотальной, глобальной,
направленной на подавление воли противника; она удаляется от
солдата и переходит к дипломату. Дискурс, символика, накопление
получают перевес над маневром: холодная война делает вооруженное
столкновение невозможным и даже ненужным. "На место действия
приходит угроза, на место решения - устрашение" [Ai-on, 1976,
р. 139]. Нет сомнения, что только сегодня, с уходом в прошлое
неразрывно связанных друг с другом биполярности и ядерной
стратегии, можно понять все значение символической власти, скрытой
в стратегическом дискурсе об устрашении, а также то, до какой
степени он модифицирует классическое понимание войны.
Поле безопасности заменяет войну и во многих отношениях
изменяет механизм власти. Во-первых, грань между теми, кто
решает, теми, кто применяет силу, и теми, кто говорит о применении
силы, становится все более проницаемой. Использование
дискурса уже является оружием. А политический руководитель,
стратег и университетский ученый, специализирующийся на
вопросах, обороны, продуцируют дискурсы, которые совсем не
отличаются друг от друга по своему содержанию. Это создает
эффект "аллодокса"^ у не обладающих полистатусностью университетских
ученых. Они питают иллюзию, будто участвуют в дискуссии
на равных, в то время как их социальное положение
позволяет им играть лишь маргинальную роль. Только политический
деятель или генерал-стратег действительно обладают авторитетом,
позволяющим трансформировать ординарный дискурс в
авторитетный дискурс, в "серьезный" дискурс. Во-вторых, это
^ Один из вариантов одного и того же мнения. - Ред.
^ О том, что делает дискос серьезным, см. П. Бурдье [Bolirdieu, 1982] .
18 480
274 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПГОСЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
создает дихотомию среди военных (на уровне руководства)
между теми, обязанность которых состоит в том, чтобы размышлять
над условиями "отсутствия войны" на центральном театре,
и теми, кому поручено вести "опосредствованные войны" на
периферийных театрах. Первые должны управлять испытанием
воли, угрозой, неуверенностью, тогда как вторые продолжают
исполнять свое военное ремесло, просто заменяя идею "коммунистической
угрозы" старым понятием партизанской войны.
Отсюда проистекает иерархизация, которая благоприятствует
"стратегистам" в ущерб классическим военным, которые продолжают
проявлять интерес к использованию конвенциональных сил
и к колониальным, освободительным и даже партизанским войнам,
Профессиональное продвижение первых не оставляет никаких
сомнений. В течение многих лет генеральские погоны завоевываются
не в экзотических войнах за границей, а в дискуссиях
об устрашении.
Основная стратегическая мысль направляется, следовательно, на
изучение конфликтности, чтобы распространить ее на новые области,
связанные с технологией, экономикой, психологией, принятием
решений и т.д., размышляя над этим "странным миром,
который создан вооружениями, но не имеет иного назначения,
кроме как помешать их эффективному применению, и который
выполняет это назначение только в той мере, в какой возможность
их применения продолжает существовать [Aron, 1976, р. 139].
Широко известно, что Шеллинг, Люттвак, Арон раскрыли основу
модификации социальных отношений, связанных с совершенствованием
военной машины. В ту эпох"у расширение поля безопасности
получило обоснование в работах Кана об эскалации, Уолца
и Роузкранса о понятии биполярной стабильности [см.: Kanli,
1965; Waltz, 1964; Rosecrance, 1966; Waltz, 1979]. Они создали
условия "консенсуса" вокруг данного представления, хотя изменения,
происходящие в облике и содержании конфликтов, вновь и
вновь подрывали господствующую парадигму стабильного периода.,
т.е. "отсутствия войны". Но "мировоззрение" успешно навязывалось
всем акторам поля (в западной сфере), ибо давало им
реальные возможности для обоснования своих действий по отношению
к внешним акторам. Биполярная стабильность была более
чем мировоззрением, она служила "мифом", способствующим
накоплению символического капитала, трансформируя банальные
эпизоды в священные символы и вписывая любое событие в одну
и ту же интерпретацию, - мифом, который позволял дискурсу
действовать как власть. Действительно, он позволил внушить,
что дискурс об угрозе. - это новый капитал (содержанием
которого является опытное знание), который заменяет применение
грубой силы, и что профессионалы управления угрозой
должны сохранять в своем арсенале принудительную дипломатию
"отсутствия войны". "Повествовательность" дискурса, его
"выразительность" выступает здесь формой символической власти
с неравной интенсивностью, ибо его содержанием становится
его формат
2.2. Реконверсия знаний и повествовательность
Для частичного разрушения содержания этого стратегического
мифа в обоих его измерениях - устрашения и безопасности -
потребовалось, чтобы полностью исчезло то, что было его основой:
советский враг. Действительно, полная неожиданность событий
1989-90 гг. для специалистов-международников, которые находились
под обаянием рейганизма с его видением противника как
абсолютного зла, обусловила необходимость поскорее создать
такой дискурс, который позволил бы "объяснить" мир и управлять
его "смыслом" [см.: Lai'di, 1986; Lai'di, 1991]. В это время уже
стало ясно, до какой степени идея безопасности определяется
только своей противоположностью - идеей угрозы. Исчезновение
угрозы парадоксально больше пугает профессионалов безопасности,
которые без своеобразной сосредоточенности на образе врага
имеют тенденцию рассматривать любое событие социальной действительности
как потенциальную угрозу.
Антропологи показали, в какой степени случайность, непредвиденность
требуют от общества избавления от неуверенности [см.:
^ Отношение дискурса о г^астт^ н ее симтюлики к насилию никогда не проявлялось столь
япно, как п размышлении об устрашении, хотя стратеги никогда не задавались вопросом о
символической власти их собственных рассуждений. Эти положения были высказаны нами п
сообщении "Распространение насилия и ноле безопасности" на коллоквиуме "Международные
отношения бея территории" (см.: CLiltures & Conflits, п 21, 1995] .
276 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 11РОГ.ЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Balandier, 1986]. В свою очередь поле безопасности имеет ту
особенность, что оно сформировано "профессионалами управления
угрозой", производителями знания-власти из пары "безопасность/небезопасность",
а также квазиструктурной необходимостью
с их стороны верить в предсказательные способности дискурсов
социальной науки и МО^. Однако вера в предсказуемость,
неотрывная от позиции советника государя, занимаемой производителями
дискурса о международном порядке, в полной мере
столкнулась с непредвиденным. Лишь немногие начали допускать,
что стало уже невозможно ограничивать смысл мира рамками
одного и того же дискурса и навязывать глобальную, централизованную,
единственную точку зрения. Большинство же, напротив,
находится в поиске новых теологий подмены. Этот критерий
является, впрочем, одним из наиболее операциональных для
оценки теоретических усилий, предпринятых некоторыми исследователями
многообразия, рассеивания, транснационализации,
дисперсионных пространств и прерывностей, - усилий по политизации
достижения безопасности, которые нацелены на крупные
обобщения и на внедрение проблематики, связанной со смыслом
мира и легитимизирующей мир безопасности в его первостепенных
функциях. Дискурсы, которые мы будем здесь рассматривать,
составляют часть этого усилия, предпринятого с целью политизировать
сферу безопасности, чтобы вернуть миру "определенный"
глобальный смысл с целью воссоздания нового глобального мифа.
Этот миф - "не то, что является нереальным, а то, что делает
невозможным отличить реальное от нереального". А для манипулирования
этой воображаемой действительностью следует обращаться
к помощи локальных знаний, чтобы придать ей правдоподобие
[см.: Deleuse, 1990] . Распространение этих дискурсов о
международном порядке последует, таким образом, либо за линией
"обеспечения безопасности", имеющей целью успокоить
население [см.: Delumeau, 1986] , либо за линией "небезопасности",
преследующей цель встревожить его, чтобы оправдать патернализм.
^ Отношения филиации мелад' религиозным клерикализмом, его посреднической
функцией и нродуциропанием дискурса общественных наук п современных обществах
нозполяет понять работа Лежандра [см. Legencire, 19771.
3. ЛИКИ БЕЗОПАСНОСТИ: ОКОНЧАНИЕ КОНФЛИКТОВ И
ОДНОПОЛЯРНОСТЬ
3.1. Конец Истории?
В первое время события 1989-1990 гг., которые интерпретировались
как советское поражение, рассматривались как победа
Запада над Востоком и вообще как победа "мира" над "войной".
Казалось, что все стало возможным благодаря изменению международного
климата и "потеплению" американо-советских отношений.
Дискурс о "новом международном порядке" принял мессианские
измерения, особенно в начале кризиса в Персидском
заливе, когда Советский Союз уже не блокировал ооновские
решения. Некоторые уже видели проблески зарождения мирового
правитвльстба. Даже "реалистические" политики, казалось, поддались
эйфории. Белый дом утверждал: "Примирение порождает
новые надежды. ООН сможет действовать, и США поддержат ее,
чтобы положить конец региональным конфликтам и продвинуть
мир и свободу во всем мире" [The Times, 26 sept. 1988] . Эта тема
была продолжена Дж. Бушем: "Кризис в Заливе прервал краткий
миг надежды. Тем не менее мы являемся свидетелями рождения
нового мира, свободного от террора... и более сильного благодаря
тому уровню международного сотрудничества, которое теперь
установилось" [National Security of the USA, Aug. 1991].
При этом, празднуя прекращение биполярного антагонизма и
предсказывая миру счастливое будущее, радовались тому, что
исчезновение этого антагонизма означало не простое примирение
двух систем, а безусловную капитуляцию коммунистической идеологии.
Предполагалось, что режим, подточенный своими внутренними
противоречиями, после импульса, полученного им сверху (от
центра в лице Горбачева), полностью присоединится к демократическому
идеалу... Демократическая идея, рынок и массовые
коммуникации (три опоры либерализма), казалось, разрушили
авторитарные основы режимов сначала на Востоке, потом на Юге,
проявлением чего стали выборы или государственные перевороты,
изгнавшие диктаторов (Стресснера, Пиночета) в Центральной и
Латинской Америке, и манифестации в Африке, расшатывающие
троны старых тиранов (Кереку в Бенине и т.д.).
278 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
Смысл Истории казался несомненным - до такой степени,
что, несмотря на шум и фурор 1989 г., ее можно было рассматривать
как закончившуюся [см.: Fucuyama, 1989] . Эффект статьи
Фукуямы объяснялся не столько ее новизной и оригинальностью,
сколько тем, что автор уловил атмосферу времени и выстроил
новую систему союза между традиционно противоположными
группами в рамках поля безопасности. Ему удалось привести
аргументы, которые воспроизводили элементы все еще существующей
в Америке старой идеалистической школы, - аргументы
юристов-институционалистов, верящих в созидательную силу
"норм", глобалистов-институционалистов, девелонменталистов и
даже некоторых реалистов, на время попавших под влияние
"подарка судьбы" - краха врага.
Фукуяма считает, "что возникает достаточно заметный консенсус
относительно либеральной демократии как системы правления,
поскольку она одержала верх над соперничающими идеологиями...
Таким образом, она стала завершающим пунктом идеологической
эволюции человечества и окончательной формой любого человеческого
правления... идеалом либеральной демократии, который не
может быть улучшен в плане принципов" [Fucuyama, 1993].
Пришло мировое время рыночной демократии, обязывающее
переориентироваться всех действующих лиц, включая ислам, "который
не играет никакой притягательной роли за пределами
регионов, принадлежавших к исламской культуре с самого начала"
[Ibid., р. 71] . После многих застойных лет, связанных с марксизмом,
происходит актуализация западного универсализма. Подсчитывают
страны с либеральной демократией, при необходимости
включая в их число Шри Ланку, Турцию, Парагвай, Перу и т.д.
Окончание холодной войны устранило последний барьер на пути
мондиализации и глобализации', фактически уже всемирной стала
экономика, отчасти право, политика, за ними должна была после^
Реагируя на щ-юдолжающиеся конфликты, на противоречипое нопедепие населения
Центральной Европы, а также на критику своих положений, эти аналитики отвечают
напоминанием, что конец Истории - это конец смысла Истории, а не конец процессов
приспособления. Поэтому нет ничего противоестественного в том, что конфликты не
исчезают - это даже закономерно, - однако, будучи лишены смысла, они угаснут сами
собой, когда выдохнутся их действующие лица.
довать демократическая идеология, а в будущем надеялись и на
большую однородность в области культуры.
Это видение истории возрождало оптимизм первых послевоенных
лет, когда Кожев, перечитывая Гегеля, заявил, что пришел
конец Истории. Цивилизационный процесс^, идущий с Запада,
сможет, как надеялись, развернуться на Востоке и Юге. Теории
модернизации считались верными, несмотря на выдвинутое против
них обвинение в этноцентризме. Таким образом, из этого пепла в
благоприятный момент мог возродиться девелоиментализм и предложить
новым странам Центральной Европы программы, которые
провалились на Юге в 70-е гг.". При этом он мыслится как
эволюция, ведущая к единообразию^. Можно ли найти более
убедительную и более успокаивающую теорию для общественного
мнения "^
Речь идет о том, чтобы придать "подарку" рациональную
форму, трансформируя неожиданное поражение Советского
Союза в окончательную победу либеральной демократии. Эта
теория тем не менее не нова. Она стала развитием тезисов
американских исследований мира, клерикалов, сторонников (в
том числе и в самих военных ведомствах) разоружения, глобалистов,
которые считают, что сила имеет не столько военную, сколько
' CM.: [Elills, 1991]. Если сравнить подход фукуямы с положениями Элипсл, который
рпссмптрипает цивилизационный процесс не как единообразный процесс, а как усиление
самонринуждения, являющееся следствием двойного процесса монополизации (воинственной
и фискальной) и взаимозависимости, то можно сразу же видеть ограниченность
первого (включая и его центральную тему).
^ Такова, например, программа перехода к рынку, предложенная российским руководителям
Джефри Саксом. В более теоретическом плане см. его работы для Rrooking papers
on Econoiitic Activity.
"' фукуяма, кажется, не способен понять особенностей пути западного общества и его
отношения к другим обществам. Он не относится к мыслителям типа Кожева или Элиаса,
а просто находится под банальным влиянием девелопменталистских тезисов, фукуяма
смешивает мондиализацию, глобализацию и универсализацию, которые не являются синонимами,
как это показывает Бертран Бади в L'ftiit iillporfc, Fayard ( 1993). Но привлечение
фукуямой Элиаса, а еще больше Кожева и Гегеля, имеет вовсе не академические причины.
Достаточно отметить, что ни один из атих авторов не разделил бы упрощенных взглядов
Фукуямы на цивилизацию, прогресс, умиротворение, либеральную демократию, экономическое
развитие, логику современной физики. CM. Norbert Eli.Ls, La dynain'quc dc !'0ccidciif,
Presses pocket, p. 215; Ko]e\'e, introduction i; la lecture dc Hegel, Paris, NRF, 1948.
^ Но вместе с тем опасную для собственных интересов нрофессиопалоп безопасности,
социальная полезность которых поставлена под сомнение. См. далее.
280 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
экономическую природу^. Однако этот тезис всегда был маргинальным
в поле акторов безопасности. Последние даже считали, что за
ними стоят те, кто не понимает духа обороны, необходимости
"быть готовым к войне для того, чтобы жить в мире". Тем не менее,
развивая уже начатую ранее тему об "уменьшении выгод, проистекающих
из обладания военной силой" [Kennedy, 1987] , названный
тезис завоевывает все так называемые международные (а по
существу - американо-европейские) коллоквиумы, в то время как
политики отвергают его как новую Вульгату. Грэхем Аллисон
иронически заметил, что девизом этого нового видения эпохи могли
бы послужить "life, liberty and the pursuit of happiness", если бы
этот девиз уже не был использован несколькими веками раньше
[см.: Allison and Treverton, 1992]. "Юристы", долго удерживавшиеся
на границе поля безопасности теми, кто считает их симпатичными,
но наивными и опасными идеалистами, видят, как
начинается их реванш. "Вильсонизм" вновь становится их флагом.
Нормативная точка зрения, которую они разделяют с философами,
вновь возвращает себе некоторую молодость, ибо, говоря о будущем,
она не задерживается на прошлом. Даже если конфликты
продолжатся, их интерпретация не изменится. Либерийский конфликт,
ситуация в Афганистане, война в Заливе, война в Югославии
легко убедят их в том, что умиротворение обеспечено "просвещенным
абсолютизмом" ООН. Эпоха "гуманитарных военных операций"
может наступить благодаря вере в то, что таковые могут
принести мир в зоны конфликтов^.
^ Самой известной ст.тла книга Пола Кеннеди "The rise and fall of great powers" -
благодаря рекламе, которую полнила последняя "нредсказательная" глапа об американском
упадке. Предшествующие работы этого направления более солидны. CM. Mancur Ol.son, Tlic
rise and dccivl of nations: Econovlic gi'owtb, stagflation and social rigidities, Yale, 1982; и более
раннюю Modelsky & Tompson "The long cycle of global politics and the nation state", in
Comparative studies in society and history, 20, 1978.
^ Опираясь на связи с миром политических посредников и рассуждения о "милосердии",
эта эпоха позволит юристам и философам придать второе дыхание этому дискурсу,
находя новых союзников, объединяя их на основе тезиса о беспорядке. В то же время она
еще больше подтолкнет социализированный военный этос и будет иметь споим следствием
смерть, а не операции по поддержанию мира. См. об этом статьи таких авторов, как Guy
Hermet, General Le Borgiie, Richard Brousse: Cuiturcs & Conflits, n' 11, 1993. Вспомним,
например, о связи между юристом Марио Веттати и гуманитарным посредником Кушнером.
Происходит сближение позиций политиков, ищущих успокоительные
аргументы, юристов-международников, руководствующихся
своей эстетикой иерархии норм, философов, церковников,
вдохновителей и участников гуманитарных операций, журналистов.
Оно временно конкурирует с господствующим представлением
основных акторов поля безопасности, привлекая на
свою сторону тех из них, кто поддерживает противоположный
тезис, предлагая альтернативную общепринятой в этом поле
стратегию, призванную преобразовать военное знание о безопасности
в знание, обращенное к экономике^. В этом контексте о
конце истории следует рассматривать как спонтанное представление,
отражающее ментальность маргинальных акторов поля
безопасности в период его кризиса.
3.2. формирующаяся однополярность
По крайней мере за два пункта (первый: триумф Запада,
второй: гомогенизация мира) неореалисты могут выдать фукуяме
и его эпигонам похвальную грамоту, хотя гегелевский
оптимизм и возмущает их старую пессимистическую душу
(Гоббс, перечитанный Моргентау). Они тоже рассматривали
крах биполярности как американский триумф, и если меньше
настаивали на ценностях, то делали акцент на резком изменении
в распределении власти в мировом масштабе, в особенности
после "войны в Заливе", которая вернула военному измерению
силы новый блеск, подпорченный предшествующими дискуссиями
об экономическом состоянии и упадке Соединенных
Штатов. Однако в тезисе о конце Истории их больше всего
стесняло то, что он исходит от маргинальных акторов и может
поставить под вопрос стратегический миф, который служит
основой для господствующих позиций. Поэтому неудивительно,
что возникает дискурс, не менее успокоительный в отношении
"кризиса", но сохраняющий позиции военных страте^
"Упаднический" тезис может также способствовать реконверсии операциональных
знаний и позволить стратегом не поддаваться искушению использования военной силы. См.
об этом Edward Luttwak, "from geopolitics to gcocconoinics logic of conflict, graiiniun of
commerce", T!]C Ndtioiili! interest, Suninier, 1990.
282 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОНДНИЯ
гов, ибо "doxa"^ неореализма уже рассматривало однополярность
как неореалистическую гипотезу.
В своей работе "The unipolar moment" Чарльз Краутхаммер
показал себя не автором текста, "основанного на разуме", а точным
авторизованным переводчиком по данному вопросу конвергирующих
дискурсов академических кругов, политиков, Пентагона и
влиятельных журналистов. Отказываясь верить в конец Истории,
и, подобно Джону Мирсхаймеру, в возвращение беспорядка,
Краутхаммер настаивает на том, что американская мощь после
поражения коммунизма вступила в свой апогей, что "упадочнические"
положения, популяризируемые Полом Кеннеди (недооценивающие
военную мощь), уже устарели, поскольку основанная
лишь на торговле или финансах экономическая мощь конкурентов
США не может поставить под сомнение их гегемонию, как это
делал СССР в военном плане. Воспроизводя свою статью 1992 г.,
он актуализирует ее, чтобы теоретически обосновать поведение
США и их претензии на лидерство под прикрытием НАТО во
время "войны в Заливе". Отвергая гипотезы, согласно которым
Америка превратилась в наемника или в хищника, он настаивает
на том, что ответственность США состоит в выполнении ими роли
единственной сверхдержавы именно с целью избежать разрастания
хаоса, который может принести с собой мультиполярность. В
отличие от биполярной стабильности, однополярная стабильность,
таким образом, в гораздо большей степени зависит от ответственного
поведения актора, чем от самой структуры, но в то же время
является и результатом "сдвига", который кладет конец массовому
угнетению народов Востока. Шарль-Филипп Давид еще более
прямолинеен: по его мнению, европейские державы нуждаются в
Pax Americana точно так же, как и остальной мир". Короче говоря,
стабильность под гегемонией США ожидают прекрасные дни, если
Америка будет решать выпавшие на их долю ответственные задачи,
поставляя общественные блага, необходимые для мирового порядка,
и если их союзники поймут необходимость разделения тяжести
(burden sharing).
^ Учение, мнение. - Ред.
^ CM- [Da\id (cHr.), t990j. Главная лшсль состоит и том, чтобы п обмен на P.ix
Americans добиться р:иору"ксния и ^ч^пновесить американские и спропеиские с[-1лы.
Представленное таким образом рассуждение о переходе от
биполярного мира к однополюсному равновесию было одновременно
и успокоительным, оставляя место для ооновского институционализма,
и удовлетворяющим требованиям теории Уолца.
Этот подход объединил многих работников Пентагона, членов
администрации Буша "think tanks", финансируемых исследовательскими
и университетскими фондами и принадлежащих к
господствующему течению неореализма. Действительно, напоминая
о значении военной силы, он позволял профессионалам безопасности
вернуть себе центральную роль и ставил препятствие на
пути предложений периферийных акторов поля, которые под
прикрытием тезиса о конце Истории хотели бы собрать "дивиденды
мира" за счет сокращения военных бюджетов^. Он позволял
также на бумаге закрыть дискуссию об упадке США, возвращая
ценность военной силе и тем, кто ею управляет.
Менее опосредствованный чем другие, этот тезис обосновывал
чувство оптимизма и был очень близок ценностям и верованиям
американцев относительно их "исторической роли". Он воспринимался
как легитимная проблематика, ибо, как и любая символическая
система, был не просто инструментом познания, но и
инструментом господства, в том смысле, что акторы, выдающие
его за истину, одновременно являются господствующими акторами
поля. Он позволял, наконец, вернуть традиционной системе представлений
утраченное доверие, продолжая использовать все те же
категории анализа, те же международные средства, принимающие
во внимание то, что длительное время составляло содержание
теорий биполярной стабильности: горизонт имперской силы, обретенный
в 1989-90 гг. [см.: Jones, 1991]. Сила тезиса об
однополярности по-прежнему состоит в его сочетаемости со способом,
которым преподавали МО, с одной стороны, и со способом,
которым ее критиковали, опираясь на клиополитику, настаиваю'
Конъюнктурный союз с периферийными дкторами, необходимый для прикрытия
молчания и сюрприза, был поставлен под угрозу. Однонолярность поддержиппла традиционный
союз аптороп-неоре:1листоп, поенных кругов и политических деятелей. Объектир.ная
тенденция, в соотпетствии с которой поенные должны уступить место экономистам, не
нуждается ни в философском, ни в историческом обосновании. В этом отношении
симптоматичным является контраст между успехом статьи фукуямы и относительным
безразличием к вышедшей впоследствии его книге.
284 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ, i [РОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
щую на уроках прошлого и на своей реалистической обоснованности.
На стороне этого тезиса - сила очевидности и простоты
"элегантности".
Этот тезис нацелен на то, чтобы обезопасить мнения, политических
деятелей и сами профессиональные круги. Но, "сделанный в
США" американцами и для американцев (хоптя и с эпигонами в
Европе), он страдает недостатками своего происхождения. Хотя
сообщество международников находится под сильным влиянием
США, оно в то же время обладает той особенностью, что некоторые
миноритарные дискурсы воспринимаются в нем иначе. Тогда
получается, что однополярность выступает не как благо, а как зло.
Имперская Америка выступает как хищная Америка, безопасность
для одних - как небезопасность для других.
Что касается акторов тьер-мондистских и депендантистских
дискурсов^, то они оказались застигнутыми врасплох еще больше,
чем их теоретические оппоненты. Их верования рушатся полностью,
и им требуется больше времени для пересмотра своих
прежних концепций. Как не оказаться вытесненными из поля
"легитимного производства смысла" " Как найти новую аргументацию^
Они вынуждены лишь защищать свои позиции, реагируя
на новые определения смысла, выдвинутые их оппонентами. Будучи
неспособными дать альтернативное объяснение постбиполярного
мира, они в ответ на тезис об однополярности могут воспроизвести
лишь ту критику, которую адресовали биполярной стабильности
и девелопментализму. Поэтому в основе их бунта лежит
смесь мондиализма и западного этноцентризма. Они отвергают
телеологическое видение истории, замыкающее общества в масштаб
времени, призванный указывать, какое из них находится
впереди, а какое отстает. И если, говорят они, никто реально не
оспаривает мондиализации экономики, то это не означает, что то
же самое происходит с демократическими ценностями. Ничто не
указывает на существование социальных структур, которые вели
бы к универсализации политического плюрализма и ценностей,
являющихся основой западного понимания демократии. По их
мнению, мошенническая сущность термина "рыночная экономи^
То есть теорий третьего мира и заг,исил1ости. - Пер.
ка" очевидна. Он используется западными державами как стратегема
с целью навязать свои ценности и свои экономические
системы, нередко поддерживая при этом правящие элиты других
стран, заинтересованные в политике союза с внешним миром, но
полностью игнорируя чувства их населения (Ближний Восток,
Россия). Одним из примеров этого являются условия, выдвигаемые
при выделении займов экономически слаборазвитым странам.
Другой пример дает "война в Заливе". В этом отношении показательна
недавняя публикация авторов-депендатистов [Samir Amin,
Giovanni An'ighi, Andre Gunder Frank, lrnmanuel Wallerstein]'.
Но они не одиноки. Идет ли речь о публикациях, трактующих
обстоятельства выхода из "войны в Заливе", о работах, содержащих
критику Америки как наемника, или о подходах, которые посредством
образа хищника пытаются извлечь пользу из расплывчатости
позиций, обусловленной кризисом представлений, чтобы заключить
союз со сторонниками теорий упадка, - все это общая
критика однополярного видения. Как бы ни ссылались эти авторы
на народные массы, которые якобы разделяют их точку зрения,
они испытывают кризис репрезентативности, оставляющий их в
изоляции и не вызывающий к ним большого доверия.
Такое положение характерно не только для тьер-мондизма.
Французские социалисты, самые сдержанные в отношении США,
сталкиваются с той же проблемой легитимности. Работы Алена
Жокса с этой точки зрения вполне отражают особенности данного
течения [см.: Joxe, 1992] . Жокс выдвигает априорно парадоксальную
идею об "империи беспорядка". "Империя беспорядка есть
совершенно рациональная форма, которую должна принять организация
мирового общества, руководимая либеральной системой
конкурентного рынка и наделенная современными системами
вооружений и коммуникаций... Она будет универсальной системой,
порожденной единообразием "мир-экономики" и space
power. Нацизм в сравнении с неизбежной жестокостью грядущего
мира покажется патологическим и детским любительством. Эта
империя будет поддерживать свою власть благодаря возможности
нанесения ударов, в основе которой будет лежать не только
' Lc "rand thmlltc, La decouverte, 1991.
286 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 11РОВЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
превосходство на море и в воздухе, но и господство в пространстве
и в радиомагнитных частотах... Это будет общество тотального
насилия.., ибо где-то в кабинетах Пентагона кто-то считает возможным
мысленно отделить политическое общество от гражданского
общества, используя масштаб искусной и потаенной угрозы,
основанной на современной электронике. Такую операцию следовало
бы назвать "убийством по Клаузевицу" и присвоить ему
философскую форму бредовой мечты о тоталитарном и всепроникающем
господстве" [Joxe, 1992, р. 287-290].
Эти имперские сети, которые во имя свободы разрушают все
границы, сталкиваются, однако, со своим собственным беспорядком
и локальным сопротивлением, в основе которых лежат специфические
повороты смысла, наподобие французской стратегической
мысли, выдвигающей иные универсализирующие ценности
- такие, как "территориальное определение демократии,
гражданство по праву почвенности и светской национальности".
Действительно, если империя "децивилизует", лишая территориальности,
разрушая смысловые пространства иных цивилизаций,
то одновременно утрачивает и свои собственные проекты и ценности.
Она наносит себе поражение своей "победой" и испытывает
"триумфальный кризис", порождая в любом месте своего господства,
включая и его американский "центр", возможности беспорядка,
питаемые племенным и религиозным факторами. В "наемной
Америке" дискурс становится менее теоретическим и более
прозаическим. Америка не имеет средств для своих проектов. Она
слишком слаба экономически, как это показал Пол Кеннеди.
Поэтому мечта о гегемонии логично трансформируется в простое
"хищничество" . Военная мощь используется для восстановления
финансовых возможностей. США специализируются на поддержании
мирового порядка или в форме жандарма ООН, или в
кондотьерской форме [см.: Joxe, 1991, р. 390 et sv.] .
Несмотря на свою "антиамериканскую" критику, указанные
авторы остаются под влиянием этой единственной для них динамики
интеграции, и окончание биполярности означает для них
' Термин, который Ален Жокс заимствует v Заки Лаиди ("Df Г/куечюнн' и 1ч
preddtioil").
наступление однополярного, чтобы не сказать монополярного,
мира, в котором США устанавливают свое господство если не через
свою экономику, то по крайней мере через свою систему ценностей,
через свой язык, свою валюту и свои внезапно оказавшиеся
единственными в мире военные возможности. По их мнению, наш
мир и впрямь может стать более однородным, но это будет не
следствием действия какого-то объективного механизма, а результатом
стратегической воли господствующего актора, которой в
конечном счете можно противостоять и которая способна вызвать
хаос своим желанием унифицировать мир на основе собственного
господства'.
Парадокс этого "критического" дискурса состоит в том, что он
воспроизводит свое первоначальное манихейское противопоставление
Добра и Зла, Структуры и Воли, которое просто универсализирует.
Это не мешает ему, однако, разделять все то же видение
"мондиализации" как пути к западному единообразию^. Не понимая
последствий динамики феноменов фрагментации и транснациональности,
которые, впрочем, имеют достаточно давнюю историю,
указанные авторы, рассуждая об однополярности, не способны
мыслить постбиполярный мир иначе как биполярность,
которая внезапно стала разбалансированной и нестабильной.
Таким образом, они не только не разрушают сформированные
неореалистами господствующие стратегические рамки, а, наоборот,
обеспечивают им ту долговечность, которой они не получили
бы без такого противостояния. Ожесточенные выступления, направленные
на то, чтобы подчеркнуть различие, плохо скрывают
все их общие положения: дебвлопменталнстские и депендатистскив,
"холодновоенные" и новые стратегии фактически соединяются
друг с другом 6 новом распределении позиций. Они желают
видеть только глобализацию, и их "объективный союз строится на
полном и устрашающем незнании реальностей" ^ Еще важнее, что,
^ Ср. с рассуждением о фрагментации и хаосе, о чем пойдет речь ниже.
^ При этом они скрываются под ударом хорошо обоснованной критики Заки Лаиди
п его работе "L'ordre mondial relaclie", а также Бертрана Бади и Мари-Клод Смуте в ""1.е
retoumement du nioncle".
Мы воспроизводим здесь формулировку, которую Режи Добре применял к имплицитному
альянсу между такими авторами, как Везансон) Ревель) Крижель, Элле и Касториадис,
Лефор, Мартэн. CM.: Tons A^hinifs, Otiile Jacob, 1989.
288 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
несмотря на разнообразие подходов, все они, кроме неореалистического,
являются, скорее., акторами с периферии поля безопасности,
плохо интегрированными, представляющими группы давления,
враждебные профессионалам "управления угрозой".
Вопреки всем их усилиям предметом дискуссии становится не
расхождение в трактовке однополярности. Разрыв исходит изнутри
неореалистического течения. Действительно, некоторые акторы,
находясь еще в шоке от потери ориентиров, обеспокоены такой
"простотой". Они с неожиданной тревогой интерпретируют локальные
конфликты, к которым испытывали только презрение, как
признаки неизбежного разрушения государственного порядка.
Ведь рушится не только коммунистический режим, но и сам
порядок! Парадокс в том, что самые ярые антикоммунисты больше
других испытывают ностальгию по биполярному противостоянию.
Скептически относясь к способности США обеспечить однополярность,
они опираются больше на Уолца и даже на Моргентау,
чтобы убедить всех в том, будто отсутствие биполярности может
способствовать только откату к мультиполярному беспорядку,
который они смешивают с борьбой всех против всех, с беспорядком,
с анархией. Однополярность иллюзорна. Государства, не
регулируемые биполярностю, так же неизбежно поддаются соблазну
силовых отношений, как и люди в естественном состоянии.
4. ЛИКИ УГРОЗ БЕЗОПАСНОСТИ: МИРОВОЙ БЕСПОРЯДОК И
ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ CLASH
4.1. Дезинтеграция на Востоке, и фрагментация Юга: триумф
международного беспорядка
Успех термина "беспорядок" вполне объясним. Многочисленные
более или менее научные ссылки на него часто служат лишь
прикрытием обыденного понимания происходящего и тревоги
использующих его авторов. Внезапный конец биполярной стабильности
рискует породить гонку за силой, неизбежно ведущую к
беспорядку, - это кошмар, в котором государства действительно
ведут себя так, как и предсказывала теория. Несмотря на ядерное
оружие, несмотря на "здравый смысл" великих держав, на нашем
пороге стоит война каждого государства против каждого государства.
Национальный интерес без тормозов превращается в гло-
бальную иррациональность, порядок - в беспорядок, изменение
- в угрозу^.
В противовес большинству, принадлежащему к оптимистическому
течению неореализма", кое-кто дает волю своему пессимизму. Джон
Мирсхаймер в сенсационной статье "Back to the future" [Mearslieimer,
1990] , навлекающей на популярный фильм под тем же названием,
первым из американских неореалистов описал точку зрения,
которая ставит под сомнение однополярность, и наступление мирового
беспорядка. Исходя из того же постулата о стабильности и
сохранении мира в биполярный период, он критикует "экспертов",
готовых отказаться от своих знании об обороне и обратиться к
"защите озонового слоя", напоминая им о том, что постбиполярный
мир нуждается в них, поскольку он является якобы более
нестабильным и более опасным, чем любой предшествующий период.
Действительно, ядерный фактор существует по-прежнему, но без
биполярности, и в этом мультиполярном мире без тормозов существует
риск военного использования атомного оружия, тем более что
возрождающиеся националистические страсти затуманивают разум.
Биполярного порядка больше нет. "Порядок, конечно, малоудовлетворительный,
но все же это - порядок с его двумя
уравновешивающими друг друга лагерями, террором ядерной
угрозы и нерушимостью границ... Можно было бы думать, что за
биполярностью последует новый мировой порядок, но этого не
произошло. Биполярность уступила место разобщенному, разорванному,
разрозненному миру..."^. Беспорядок скрывается за
^ Многие из этих рассуждений ссылаются на теории беспорядка, сложности, турбулентности,
неравнопесной динамики, заимствованные из работ физиков о рассеивающихся
структурах, теорий кипения, теорий самоорганизации. Речь идет о классической попытке
обоснования путем переноса знания из строгих наук в гуманитарные, но эти аналогии ни
в коем случае не являются уместными. Авторы абсолютно не знают цитируемых ими работ
в плане математического аппарата и соответствующих требований. "Научные" цитаты не
мешают им систематически возвращаться к самому заидеологизированному пониманию
беспорядка как негативной коннотации, хаоса, насилия.
^ Джек Снайдер был одним из первых, кто отметил это разделение неореализма на
либеральный оптимизм конца Истории и гоббсовский пессимизм: "Averring anarchy in the
new Europe", hrtmlational Security, Spring 1990, reprinted in Lynn Jones, op. cit.
"" Cabicrs frailfais, n 263, Decembre 1993. CM. также специальный номер журнала
"Poliriqueetrangere", озаглавленный "Новый международный беспорядок" (3/91), содержание
которого ставит под сомнение это название!
19 480
290 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
видимостью гомогенизации международных институтов. Начиная с
1992 г. ни один журналист не избежал рассуждений о новом мировом
беспорядке. Слишком быстро забыто о том, что еще недавно был
отпразднован конец морального угнетения и молчаливых подавлений,
и нарастает тревога по поводу распространения конфликтов, причиной
которых считается возрождение национализма. Холодная война
теперь рассматривается как "счастливый или по крайней мере
упорядоченный период, который был понятен, ибо был принудительным
для государственных акторов" [см.: Mueller, 1995] .
Теперь все связывают с потерей стабильности, с "ослаблением"
принуждения со стороны великих держав. Тезис о "мягкой биполярной
системе", выдвинутый в период разрядки, вновь используется
для характеристики международных отношений после 1989 г.
"Скрепы" союзнических связей и клиентелы ослабляются, и каждый
континент возвращается к своей логике, своим проблемам. В
каждом случае такая логика определяется рациональностью аппетитов
"локальных держав", их военными и экономическими стратегиями.
За неимением воображения окончание биполярности
отождествляют с концом XX века, что дает возможность говорить
о 1947-1989 гг. как периоде "жестокой биполярности" и на этой
основе вернуть в оборот и применить к характеристике 90-х гг.
тезис 70-х о "разрядке напряженности". Этот фокус удается в
США тем лучше, что термины "холодная война" и "биполярность"
постоянно смешиваются.
Обобщая рассуждения такого типа, Филипп Моро Дефарг
резюмирует их позиции следующим образом: "С конца 40-х гг.
антагонизм между Востоком и Западом породил мировой порядок
с почти стабильными правилами. С его исчезновением разрастаются
возможности наступления анархии. Потрясающий откат
амрикано-советского противостояния оставляет огромные регионы
в трясине их собственных трудностей и конфликтов. Хотя ООН
и направляет иногда полицейские силы, остаются реальностью
огромные пространства планеты, уже не контролируемые Вашингтоном
и Москвой, оставленные на произвол судьбы, привлекающие
торговцев оружием, наркотиками, отходами производства..."
[Desfarges, 1993] . Действительно, большая группа авторов (Richard
Clutterbi-uck, Juliet Lodge, Paul Wilkinson, Richard Latter,
Alison Jameison, Xavier Raufer, Franz Josef Horshem), ранее спе-
циализировавшихся на терроризме "красного" происхождения,
находит здесь новую тему, рассуждая о мафиозном спруте, о
глобальной мафии, о "серой зоне"^. По их мнению, возникают
новые сверхдержавы, сросшиеся с мафией, организованной преступностью
и несущие угрозу демократическим обществам. Голова
спрута находится якобы на Юге, а его щупальца раскинуты по
всему миру. Будучи деидеологизированными, партизанские войны
якобы стали мафиозными, политические деятели третьего мира
отказались от стремления к управлению и занялись систематическим
разграблением своих стран, установив в них мафиозный
порядок, а традиционные мафии, вступив в союз с этими новыми
криминальными акторами, оказались тесно взаимосвязанными в
распространении своего всемирного господства, о котором говорил
Клэр Стерлинг [см.: Sterling, 1990]. Преступность якобы стала
"мутантной", "глобальной", "невидимой", но имеющей свою
"армию", состоящую из иммигрантов, диаспор, "нелегалов", проникающих
в поры демократии снизу, в то время как коррумпированные
политики проникают в них сверху. Внешняя безопасность
поэтому должна быть обращена вовнутрь и на контроль
границ. Стала якобы необходимой, как в эпоху маккартизма,
всеобъемлющая слежка за внутренним врагом, диаспоры опасны
по самой своей сущности, ибо их назначение состоит якобы в
том, чтобы проводить в наших странах интересы правящих или
же оппозиционных сил стран своего происхождения.
Более изощренный дискурс о международном беспорядке и
серых зонах учитывает разницу между автономным и преступным
миром, в котором территориальные мафии успешно соперничают
с государствами, а сами государства становятся мафиозными...
^ Термин "серая зон.]" происходит из словаря спецслужб. CM.: Remv Pautrat, "Le
renseignement aujord'hui ou les nouveaux moyens de la puissance', Lc Deb^t, n'68, fevrier
1992. Xavier Raufer создал из него свой новый "концепт" для обозначения мест, ускользающих
от государственного контроля, в которых происходит торговля оружием, наркотиками
и т.п.: "Угроза "серых зон" на новой карте мира", Lc Debut, n°68, fevrier 1992.
^ Детальный анализ семантического содержания и происхождения этих рассуждений
о "серых зонах", сделанный на основе многих статей, см.: [Rigo Didier, "L'ldeologie de la
menace du Sud". Cultures (y Conflifs, n 2, printemps 1991; Bigo Didier, "Du discours sur la
menace et de ses ambiguites", Cilhicrs dc id secunte intencin'c, n° 14) octobre 1993; Bigo Didier,
"Terrorisnie, drogue, immigration: les nouvelles figures de insecurite en Europe"; "L'insecurite
ou la peur de la peur", RIAC 30/70, Montreal, autornne 1993) .
292 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
короче говоря, такого, в котором происходит неявная криминализация
политики. Не выводя отсюда тенденцию к всемирному
господству мафии (но и не исключая ее), эта теория строится на
изучении "отдельных случаев" (Колумбия, Бирма, Заир, Россия
и т.д.). Ее правдоподобность объясняется связанной с ней силой
воспоминания, тем, что она основывается на известной конструкции
действительности, которая отнюдь не является плодом чистой
фантазии [см.: Bigo, 1995], а также тем, что составной частью
анализа мафий, который проводит данная теория, является анализ
политических игр, причем мафии не дьяволизируются, чтобы
"обелить" правящие силы. На деле этот второй дискурс выделяет
то, что всегда недооценивалось классической политологией, основанной
на теориях общественного договора, - способность господствующих
сил использовать в целях сохранения своей власти
самый разнообразный набор средств, в том числе как те, которые
они сами формально запретили (антидипломатию, если использовать
термин Дер Дериана), так и формирующиеся между ними
транснациональные связи, когда речь заходит о защите тайных
интересов. В противоположность классической политологии, эта
теория, формируемая работами специалистов в области криминологии,
антропологии, политической теории, а также журналистов,
показывает, что, с одной стороны, ведущаяся здесь межгрупповая
борьба не дает оснований для выводов о всемирном заговоре [см.:
Labrousse, 1994; Rufin, 1995] . С другой стороны, отмечается, что
речь идет не. о беспорядке как отсутствии смысла, социального
значения, а о логике действий, сочетающих в себе чисто локальное
и транснациональное [см.: Foucoult, 1969] . Таким образом, беспорядок
- это только внешняя сторона наблюдаемых изменений.
Некоторые из пессимистов приходят к такому же выводу, но, не
утруждая себя анализом, ищут общую скрытую причину происходящего
- единую переменную, врага, формообразующий конфликт,
который объяснил бы все эти внешние беспорядки. Отказываясь
от осмысления многообразия, они хотят воссоздать
большую каузальность, вновь найти единую объяснительную
модель, соединяющую смысл и власть.
Выражение "The west and the rest (of the world)" доминирует
в американских передовицах [см.: Mahbubani, 1992] , несомненно,
потому, что играет на эффекте созвучия. В Европе предпочитают
(в силу того, что она в меньшей степени представляет Запад ^)
образ противостояния Севера и Юга, являющийся резкой инверсией
понятия "диалог Севера и Юга". Что же представляют собой
эти Север и Юг в наши дни, когда понятие "третий мир" уже не
имеет смысла? Север - это Запад (США, Европа, отчасти
Япония), и этот Север расширяется, включая в себя некоторые
фрагменты Востока, создавая таким образом фактическую границу,
отделяющую тех, кто сможет достичь вершин западной цивилизации
(Чехия, Польша, отчасти Венгрия, Румыния, Словения), от
тех, кто, скорее всего, обречен историей на роль варваров, погрязших
в конфликтах, живущих на периферии цивилизованного мира:
т.е. весь Юг, the rest of the world.
Жан Кристоф Руфин в своей нашумевшей книге подробно
описывает это новое видение мира, которое ставит Север в то же
положение, в каком был Рим после разрушения Карфагена: империя,
лишенная врага, озабоченная хаотическим и неконтролируемым
Югом, этим новым типом варварства [см.: Rufin, 1991J.
Руфин дал также элементы новой глобальной стратегии государств
Севера. Во-первых, это создание буферных государств между
Севером и Югом (Мексика, Марокко), что дает возможность в
обмен на крохи развития фильтровать потоки иммигрантов, стремящихся
на Север в поисках защиты или работы. Во-вторых, это
создание в некоторых регионах "витрин рыночного общества", что
напоминает первые этапы колониальных времен. Наконец, в-третьих,
это откровенный отказ от поддержки "глубокого Юга"
(например, Либерии)^. Это видение заимствует французский
Комиссариат планирования. "Ввиду исчезновения одной из сторон
(советской) война парадигм прекратилась, но не созревает ли
теперь новый большой раскол - раскол между "человеком Севера"
и остальным миром? Подобный раскол мог бы породить
согласие со стратегией построения заграждений с целью сделать
' Проблема работы Ж.К. Руфии^ состоит в том, что никогда не кипени", описывает ли
он Армирующуюся ре^ьность и эффективные кпазилегитимные стратегии или же критикует
систему представлений о мире, ксугоуая имеет мало общего с самим этим. миром.
Некоторые торопливые читатели считают, что речь идет именно о точном описании того,
что сегодня происходит, другую, напротив, усматривают в ней спасительное наблюдение,
обнажающее идеологию формирующейся угрозы с Юга. Критическую дискуссию оЬ этом
см.: Cultures ^ Conflits, п 2, 1992.
294 ЧАСТЬ третья. ] 1РОБЛСМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
его управляемым со стороны Севера"^. В локальном масштабе
подобный подход был воспроизведен также в дискурсе о Европекрепости
и об американской стратегии в отношении ЕАСТ.
Варвар не равен и никогда не будет равен цивилизованному
человеку. С него даже не может быть снята вина за его дикость.
Причина беспорядков, таким образом, найдена. Она заключается не
столько в экономике или политике, сколько в географии и культуре.
Возврат к геополитике позволяет доказать, что некоторые народы
еще не созрели для демократии и остаются "варварскими". Ожидаемой
западной универсализации не произошло. Экспорт государственной
модели общественной организации, как и экспорт демократии,
оказался не очень успешным. Даже рынок топчется на месте.
Разочарование вызывает одновременно и ностальгию по холодной
войне у ее сторонников, которые видят, что их мир рушится с
исчезновением советского врага, и глубокое, даже расистское озлобление
против всех тех народов, которые не прыгают от радости
по случаю принятия западных ценностей, но даже смеют, противиться
им. Таким образом, различия в понимании рациональности
объясняются этническими причинами. Некоторые культуры и цивилизации
не способны понять предлагаемые им ценности. Они
слишком нетерпимы. Они слишком националистичны. Они слишком
пропитаны этичностью. Это делает неизбежной конфронтацию.
Готовится новый раскол, заменяющий противостояние Востока и
Запада противостоянием Севера и Юга. Тем самым дискурс о
международном беспорядке (из страха перед своей собственной
пустотой?) быстро превращается в дискурс о культурном столкновении,
о конфликте цивилизаций, об угрозе с Юга.
4.2. Создание, образа нового врага: угроза с Юга и
цивилизационный clash
Каким бы непривычным он ни был, этот дискурс не является
простым воспроизведением американской точки зрения в Европе.
Авторитет, который имели в США сторонники неореалистического
подхода и однополярности, в течение определенного времени
^ Comiss;iri:it gpneral du Plan, La France ct 1'f.iiropc d'ici 2010, La Docunieiitation
Frim^aise, fevrier 1993.
ограничивал дискурс об угрозе с Юга довольно узкой сферой (им
занимались специалисты по конфликтам малой интенсивности). В
противоположность европейцам, обеспокоенным эволюцией как
Центральной Европы и Балкан (югославский кризис), так и
Магриба (Алжир, Марокко, Тунис, Судан), американцы, скорее,
были рады тому, что происходит в Южной Америке. Таким
образом, именно в Европе и даже во Франции следует искать
первые ростки рассуждений в терминах цивилизационного столкновения.
То, что подобное видение является общим для французских
крайних правых, что оно более или менее прямо основано на
расизме, - широко известно. Важно понять, почему оно освобождается
от своих корней, распространяясь как мировоззрение и
становясь настолько преобладающим, что воспринимается как
легитимное всеми, включая таких, как Режи Дебре [см.: Debrey,
1990, р. 44-45] , бывший "революционер", товарищ легендарного
Че, советник Франсуа Миттерана по Латинской Америке. Он
одним из первых, если не считать маккартистов, переформулировал
геополитический взгляд на мир, акцентируя культуралистские
и цивилизационистские подходы, выливающиеся п идею угрозы
"по всем азимутам". С 1989 г. он описывал две главные опасности,
угрожающие стабильности Западной Европы'. Первая, конъюнктурная,
идет с Востока. Это угроза дезорганизации Европы вследствие
распада Советского Союза. Вторая, более недавняя угроза,
идет с Юга. Возникшая в силу замены оси Восток - Запад на ось
Север - Юг, она является скрытой, ибо характер опасности
изменился: "Давно привыкнув к большому, хорошо успокаивающему
страху, общественное сознание совершенно не подготовлено
к появлению мелких, периферийных угроз... Окончание противостояния
СССР - США перевело нас из мира, где риск (запрограммированной)
мировой войны исходил из региональных конфликтов,
в мир региональных конфликтов, рискующих вылиться в
непрограммируемую мировую войну. Разрушенные и демобилизованные
нации не обретут в этом полицентрическом хаосе большей
' Дополнительной опасностью является угроза однонолярной американской гегемонии.
удушающей Европу.
296 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 1 1ГОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
безопасности, и Франция, как и ее соседи, должна будет иметь
эффективные средства наблюдения" [ibid.] .
Все эти угрозы с Юга - локальные конфликты, религиозный
интегризм, терроризм, обладание оружием массового уничтожения
и даже иммиграция, демографический перепад между двумя
берегами Средиземного моря, городской кризис и т.п. - соединяются,
формируя многообразную, изменчивую, но сильную угрозу
для внутренней безопасности наших государств^. Поэтому необходимо
мобилизовать население, "наблюдать", чтобы не сказать
"следить", за многочисленными источниками потрясений и заставить
понять, что ставки безопасности являются теперь многомерными,
а не просто военными. Указывая на те же явления, Андре
Боссар^ со своей стороны, говорит о "многопрофильной трансграничной
преступности", предпочитающей определенные места
("золотой треугольник", амазонская граница, долина Бекаа, марокканский
риф и т.д.), но переносящей свою деятельность во
"внешний мир". Посредником выступают, с его точки зрения,
враждебные государства, а указанные явления трактуются как
результат стратегии Юга, направленной против Севера. Короче
говоря, именно здесь появляется неожиданный, неуловимый и уже
действующий враг.
Р. Дебре, опережая Хантингтона, пишет: "Подчиненная атлантическим
приоритетам, натовская Европа "утяжелила" свой германский
фланг и оголила средиземноморский. Не только с военной,
но и со всех точек зрения мы проявляем жесткость в
отношении мягкого и мягкость в отношении жесткого. Если, грубо
говоря, зеленое заменило красное как поднимающаяся мировая
сила, то мы концентрируем наше внимание и наши решения на
фронте борьбы против обороняющегося врага, но не уделяем
необходимого внимания более важным фронтам, на которых
действуют потенциально агрессивные противники. Напряженные
в зоне разрядки и расслабленные в зоне напряжения, мы можем
^ Cititterbuck, Wilkin.son, Horsheim... Критический ан:1лиз этой литературы см.: [Bi^o
Dklier, "Di,i discours sur la niennce et de ses ambiguites", C^hicrs dc id securife intencllrc, ii° 14,
octobre 1993.
^ Бывший Генеральный секретарь Интериола. CM.: Li; crilmnalite h\iiisftviif4iieiv iludtidiscipliudirc,
Siley, RSCDPC; см. также: Problemes poliriques et soci.ilix, octobre 1990.
оказаться, как обычно, застигнутыми врасплох... Ядерный и рациональный
Север устрашает ядерный и рациональный Север, а не
обладающий обычными типами вооружений мистический Юг"
[Debrey, 1990, р. 196] . Короче говоря, новая угроза находится на
юге - это противоположный берег Средиземного моря, Магриб,
арабский мир, который сочетает религиозную архаику с ультрасовременной
технологией.
В США этот дискурс, конечно, может влиять на общественное
мнение (что является его непризнаваемой и непрямой целью),
но только до определенных пределов. Магриб слишком далеко,
Россия и Югославия тоже. Нет особой необходимости "варваризировать"
центральноамериканцев, хотя некоторые охотно
делают это в рассуждениях об организованной преступности и
борьбе против наркотиков. Жупел исламского фундаментализма
уже был использован при характеристике иранской революции,
и если удалось использовать в тех же целях пример Ирака, а
затем Судана и Ливии, то как заставить поверить в то, что эти
страны могут представлять угрозу для США, не подвергаясь
риску потерять уважение^ Вот если бы эта угроза ассоциировалась
с другим мощным государством, она могла бы выглядеть более
правдоподобно. Сразу же после государственного переворота в
России против Горбачева в течение нескольких дней в ход была.
пущена идея о "заранее спланированной акции": СССР спланировал
роспуск Варшавского пакта для того, чтобы воспользоваться
американской помощью, и теперь он соединится с исламом и со
всеми другими антизападными видами национализма с целью
добиться нового превосходства над Западом.
Но Сэмюэль Хантингтон предложил другой "альянс", придающий
правдоподобность угрозе с Юга. Он говорит о конфуцианскоисламском
сговоре против Запада. "Остальной мир" намерен
поднять мятеж против Запада. В статье "The clash of civilisations ?"
Хантингтону удалось внести раскол в позиции своих коллег и мира
безопасности. Государство уже устарело, новыми акторами стали
цивилизации, но они ведут сеЬя в соответствии с хорошо известными
критериями интереса. Матрица реализма применена к
новым, более "глобальным" акторам - цивилизациям. В целях
демонстрации Китай и Северная Корея (о которых, впрочем,
забывают, что они, по крайней мере официально, сох-ранили свою
298 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ, i [РОГ.ЛЕМЫ и ИССЛЕДОВАНИЯ
принадлежность к социализму) становятся "конфуцианским" вектором,
который помогает "исламскому" вектору, охваченному
религиозным обновлением. "Доказательство" - трансферты вооружений:
Китай продает оружие Ирану, Пакистану, Алжиру^,
"Следовательно, сговор существует".
Можно переосмыслить постбиполярный период через эту матрицу,
в которой важнейшим словом является не стоько цивилизация,
сколько "clash", столкновение. Только идея столкновения
руководит рассуждением Хантингтона. Он применяет старые рецепты
Моргентау о сочетании союза и тенденции к биполярности
уже не к государствам, а к "цивилизациям". Запад против других,
Запад перед лицом Востока, объединенного конфуцианско-исламС1"ой
связью. Если бы статья Хантингтона не имела такого успеха,
ее следовало бы, как и в случае Фукуямы, проигнорировать или
осмеять".
Хантингтон резюмирует здесь также и "атмосферу времени".
Он придает легитимность нагнетанию страха и необходимости
возврата к "здравому смыслу", которые распространяются средствами
массовой информации и представляют собой более или менее
деформированное отражение тревог профессиональных политиков
стран Запада. Он способствует внезапно получившему сегодня
распространение возврат к интеллектуальным традициям довоенного
времени. Гастон Бутуль, в свое время проанализировавший
этот феномен, опроверг идею германской геополитики о том, что
полемогенные фронты могут быть связаны с цивилизационными
пространствами^. Идея, что столкновение цивилизаций и культурные
различия станут главными признаками завтрашнего дня,
заменив конфликт идеологий и политический раскол, что проти
Совершенно очевидно, что достаточно сравнить объемы нродпж Китая и США или
Франция эт.ш странам, чтобы убедиться п бездоюпателыюсти рассуяедения. См. об этом:
Cultures (r Conflits. 11° 4, liiver 1991.
^ Что, впрочем, и сделали многие известные американские университеты (об иронии
см.: Pieire H^ssner, "Un Speii^ler pour l'apres ^uerre froide" in Coinv'iCnfiW'c, 66, etc 1994 et
H^^vard Alker, presentation a I ISA), но не журналисты и не политики, которые восприняли
Хантингтона весьма серьезно. Поэтому и возникла необходимость в публичном опровержении
таких положений. Во Франции первым это сделал Заки Лаиди на страницах журнала
" l.ibe rariol i".
^ Он напоминает, что границы между культурными зонами - это пункты обмена, а
не кровавых конфликтен (см.: Boutoni].
воборство между западной и другими цивилизациями становится
новой мировой реальностью, на деле представляет собой не более
чем слегка модифицированный повтор теорий Гобино и Ратцеля.
Хэйвард Алкер убедительно показывает слабости тезиса Хантингтона
о цивилизациях, Вонг Джизи без снисхождения анализирует
этот геокультурализм, источником которого является не цивилизационная
теория, а именно новая биполярность, вновь делающая
из Запада добро, а из других - зло. Хантингтон во всех случаях
определяет цивилизацию как многообразную живую культурную
целостность, подверженную изменениям в субъективных идентификациях,
но обладающую объективными элементами, достаточными
для того, чтобы ее можно было немедленно идентифицировать,
нанести на карту и, если необходимо, определить ее
территориальные границы. Короче говоря, Хантингтон создает не
новую теоретическую парадигму, а новые карты для генерального
штаба, и именно этим объясняется его успех. Он переизобретает
линии разрыва, границы, выполняющие функции безопасности,
одновременно легитимизируя региональные перегруппировки
между западными армиями и в широком смысле (ЗЕС, расширение
НАТО) - создание старого врага в новом обличий (Восток).
Эпигоны Хантингтона немедленно приложат эту картографию
к югославскому конфликту, в частности) к боснийскому эпизоду:
меньшинства понимают почти исключительно с точки зрения их
идентификации как групп, объединенных религиозной, этнической,
языковой общностью, уходящей своими корнями в глубь
веков. "С 1991 г. человек переоткрывает свою природу, свои
перманентности; с одной стороны, стремление к силе, с другой
- потребность в идентичности, т.е. в отличении себя от
другого, соотнесения себя с определенной группой, с определенной
трансценденцией" [Desfarges, 1993]. После выяснения их
природы и "определения местожительства" меньшинства произвольно
причисляются к агентам беспорядка, в том числе и ненасильственного^.
Группы, воплощающие религиозные различия,
также являются объектами подозрения. Предполагается, что они
^ Критический под-ход к такому видению см.: [GIIIT and Harff, in "Minorities at risk:
USIP Washington DC, 1993; Jacques Rupnik, DC Sarajevo a Sarajevo, Complex, Bruxelle.s
1993].
300 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИРОКЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
подчиняются только логике прозелитизма, неспособны на взаимную
терпимость и что поэтому предстоят большие столкновения
между "религиями Книги": ислам против христианства. По эффекту
симметрии и с целью заклеймить исламского врага возникает
готовность принять его мировоззрение, идентифицировать
себя как христианина, а не как современного светского человека*.
Видение мира в терминах цивилизационного столкновения
питается не потребностью в описании реальности или в учете
культурного измерения, которым пренебрегают глобалисты. Оно
не ставит хороший вопрос (культурные отношения), давая плохой
ответ (неизбежность столкновения). Оно не умеет поставить
необходимый вопрос, ибо определяет культуру через географию,
проводя границы, чтобы исключить и насильно объединить вокруг
смысла, вместо того чтобы анализировать культуру как знаковый
код, в котором кая"дый индивид представляет многие культуры
(национальные, а также региональные, профессиональные, социально-классовые
и т.п.) и никогда не может быть сведен только к
одной культурной идентичности [см.: Galbrait, 1990] . У одних это
видение является не более чем реакцией ультрапессимизма, разбавленного
дискурсом борьбы и исключения в противовес оптимистическим
дискурсам, возникшим в 1989 г. У других оно
становится центральным и стратегически задумано под знаком
"небезопасности" п той мере, в какой совпадает с позициями
некоторых главных акторов поля безопасности. В любом случае
оно является не объяснительным принципом и даже не описанием,
а процессом, приспособления габитусов акторов поля безопасности
к тем изменениям, которые они отказываются допускать.
Это видение оправдывает их перед критикой периферийных
акторов и позволяет им произвести быструю реконверсию их
знаний, переводя на ось Север - Юг те методы управления
угрозой, которые применялись к оси Запад - Восток. Оно
возвращает нас к самым старым из существующих парадигм,
самым старым верованиям, самым старым страхам. Оно воспро^
Жиль Кеп^лъ показал ошибочность подобного пониллания, на которою ссылается
Хантингтон. Он показывает, в чем состоит содержание стратегий "культурных" и "религиозных"
антрепренеров и как ими используется религиозный фактор в политических целях
[см.: GiUcs 1\срс!, Lcs p^litiqucs df dicu. Seuil. 1992].
изводит в новой форме маккартизм и паразитирует на тех же
подозрениях, тех же тревогах по отношению к Другому. Этот
Другой уже проник, он уже здесь, он шпионит за нами, он
действует в пользу врага. Транснациональное служит Хантингтону
только для оправдания заботы о глобальной безопасности, как
внутренней, так и внешней, касающейся как противника на Юге,
так и иммигранта или просителя убежища. Его тезис не изобретает
ничего нового в том, что касается категорий, но перенесения этих
категорий на новую ось оказывается достаточно для изменения
внутреннего порядка поля безопасности, а также типа знания,
требующегося в рамках этого поля от экспертов.
5. ПОСЛЕДСТВИЯ ПЕРЕНЕСЕНИЯ УГРОЗЫ НА ПОЛЕ БЕЗОПАСНОСТИ
5.1. Внутреннее переустройство поля безопасности и
"перемещение" востока на Юг
Таким образом, идеологическая конструкция глобализирующейся
угрозы с исламским (и конфуцианским) вектором появилась
вместе с самыми первыми изменениями международного контекста
и их последствиями для "профессионалов безопасности". Она
родилась в умах тех, кого больше всего затронуло исчезновение
советской угрозы: стратегов, агентов спецслужб, журналистов,
специализирующихся на проблемах Восток - Запад, кремленологов
и других "экспертов по терроризму", оказавшихся неспособными
найти новые объекты для применения своих "знаний".
"Возврат" к малым войнам вкупе с невозможностью глобального
устрашения изменил экономику отношений между стратегами и
теоретиками LIC (конфликтов малой интенсивности). Последние,
занимаясь раньше так называемыми периферийными конфликтами
(в то время как "центральный театр" был вне их компетенции),
могли выступать лишь как второстепенные участники "незначительных
дел". Конечно, латиноамериканская герилья, проигранная
вьетнамская война, иранская революция, ирано-иракская
война уже дали им возможность извлечь выгоду из "отсутствия
войны" стратегов, но с исчезновением советского врага они получили
дополнительный реванш. Устрашение умерло, повсюду беспорядок.
По планете распространяются "настоящие войны" [см.:
Dufour, 1990]. И они опасны' Стратеги не вправе больше наста302
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
ивать на классическом тезисе о том, что эти малые войны не
имеют значения и даже приносят определенную пользу всеобщему
миру. Поэтому они соглашаются принять идею международного
беспорядка, идею угрозы по всем азимутам, хотя и не
всегда сами в это верят. Потом они предпочтут найти нового
врага, такого же крупного по своей численности и "массе",
каким был советский враг. Этим врагом становится исламо-конфуцианский
симбиоз.
То, что именно б этом кроются причины успеха Хантингтона,
нам кажется болев правдоподобным, чем гипотеза, согласно
которой он будто бы создал новую концептуальную
парадигму. Военные дорожат своей легитимностью и хотят
избежать негативных последствий, дискредитации функции
"стратегического бдения и готовности к вооруженному действию".
Эти последствия разнообразны: бюджетные последствия,
затрагивающие профессионалов, последствия, касающиеся их
"социальной полезности", последствия, связанные с продуцированием
ими авторизованного знания, помогающего функционированию
власти, последствия для их собственной идентичности
и мировоззренческой системы.
Джон Кеннет Гелбрейт был одним из первых, кто увидел
бюрократические цели, которые скрывались за многими дискуссиями
о разоружении^ Он объяснил, как американские консерваторы,
военные и промышленники, связанные с Пентагоном
(особенно с программами СОИ) и захваченные врасплох изменившейся
ситуацией, вначале не имели никакой новой доктрины.
Они ссылались на наличие угрозы с Востока, на хитрости Горбачева
и т.д., но в течение некоторого времени были неспособны отреагировать
на идеологию мира, которая осмеливалась требовать у
них отчета за их бюджет, пока беспорядки в Советском Союзе и
события на Ближнем Востоке не дали им оружие против своих
противников. Не согласившись ни с сокращениями бюджетов, ни
с критикой их "паразитизма", "социальной бесполезности", они
очень быстро выстроили свои рассуждения вокруг новых возмож^
John Kenneth Galbraith, "Comprendre се qui passe en ERSS et aux LISA" in Lc Mondc
Diploinatiqvc, fevrier 1990.
ных угроз с целью дать Атлантическому альянсу нового брага,
против которого необходимо объединиться^.
Национальная идентичность слишком долго отоясдествлялась с
военной идентичностью, и исчезновение врага воспринималось как
потеря национальной идентичности, откуда у некоторых возникла
своего рода ностальгия по холодной войне, что вызвало бы улыбку,
если бы не означало нечто иное. Паскаль Брюкнер развивает эту
идею в "Демократической меланхолии", напоминая, что для некоторых
отсутствие врага означает отсутствие смысла жизни. Без
врага впадают в меланхолию, ибо "враг питает будущее, способствует
групповому сплочению, помогает самоутверждению путем
противопоставления" [Bruckner, 1990] . Чтобы восстановить свою
идентичность, надо поэтому объединить в одном дискурсе различные
риски, представив их как глобальную угрозу, матрицу, которая
восстановит в воображении связи между этими разорванными
временами. Матрица будет найдена быстро. Она навязывается со
всей силой своей "очевидности". Угрозу с востока преобразуют в
угрозу с Юга, используя почти ту же аргументацию: речь идет о
нашем приближении к порогу диктатур, овладевающих все. более.
и более мощным потенциалом и способных поставить под вопрос
американское превосходство, - диктатур, опирающихся на
революционную идеологию, которая сплачивает ряд стран против
либеральных демократий и которая уже имеет свою "пятую
колонну".
Идея угрозы с Юга, цивилизационного столкновения, инфильтрации
нашей цивилизации чуждыми ценностями, которые несут
с собой иммиграция и просьбы о предоставлении убежища,
позволила перенести на новый объект небезопасности прикладные
знания, приобретенные в период биполярности в терминах "уп^
Анги.тглантист Режи Дебре использует эти же аргументы, но для того, чтобы
оправдать особую роль Франции' Он пишет: "Заморские территории существуют вне .чоны.
и мы здесь находимся на переднем рубеже, не имея ни программы, ни предустановленного
партнерства. Здесь (читай: на Востоке) Альянс мог бы при необходимости обойтись без
нас. Там (читай: на Юге) мы должны обойтись без него, и никто вместо нас не обеспечит
нашу оборону^, - Tons a^hnats, ор. cit. Этот антиамериканизм, который потом усилится
во время "войны в Заливе", заставит некоторых американских журналистов сказать, что
некоторые французы за неимением врагов на Востоке создают их на Юге и на Западе! См.;
Rone Tempest, Los Angeles Thncs repri.s dans Coniricr bltcriiatiolidl.
304 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
равления угрозой". Она позволила, найти, новое оправдание неравенству
в распределении ресурсов, утратившим, легитимность
"знаниям, дающим, власть", прежним, мировоззрениям, унаследованным
от сильной социализации.
5.2. Расширение поля безопасности: взаимопроникновение
внутренней и внешней безопасности
Теоретики конфликтов малой интенсивности (LIC) В США были
первыми из тех, кто считал, что распространение действий различной
степени вредности со стороны множества акторов с несложившимися
взаимоотношениями может стать столь же опасным,
как и традиционная советская угроза [см.: Hoffi-nan В., 1992] . Но,
как мы уже отмечали, их положение в мире акторов безопасности
было подчинено положению стратегов. Однако военные не одиноки
на этом переднем крае борьбы против терроризма, наркотиков
и иммиграции. Они должны действовать совместно с полицейскими
и вынуждены делить с ними их озабоченности, ибо враг,
которого надо победить, уже не всесилен. Речь идет не о проблеме
экономии сил, а о проблеме локализации, проблеме идентификации.
Врага нельзя выявить непосредственно, он "инфильтрован",
он как вовне, так и внутри. Именно этим объясняется несчастье
военных. Они дают повод подозревать, что согласны с этим
"снижением угрозы".
Напротив, полицейские видят в этом замечательную возможность.
Полиция, говорят они, больше не может оставаться
организацией квартальных комиссаров и общественного спокойствия,
она должна управлять интернационализацией мира и
часто оказывается включенной в расследования, которые выходят
за национальные рамки. Если расхождение их действий с
действиями военных в течение десятилетий было не совсем
очевидным, то понятие "поддержание порядка" и дифференцированная
стратегия по отношению к применению военной силы
способствовали созданию образа полицейского, отличного от
образа вспомогательного элемента армии, который предполагал,
что только приукрашивание внутренних конфликтов и невысокие
ставки оправдывали применение полиции, а не армии.
Теперь же полицейские считают, что перед лицом опасностей,
угрожающих обществу или государству, их роль вполне сопоставима
с ролью военных, готовых применить оружие, и полагают,
что их опыт конфликтных отношений с гражданским населением,
которое становится самым типичным субъектом политического
насилия, является более важным, чем опыт поенных. Локальное,
социетальное, ограниченность применения полицейских дейстпий
внутренним "театром", противопоставление их международным
реалиям, политическому, сфере действий военных - все это уже
не имеет смысла. Полицейские теперь втянуты в международные
политические, отношения и существенным образом способствуют
утверждению суверенитета государств [см.: Bigo 1996] .
Это объясняет, почему они развили международное сотрудничество
вопреки представлениям о силе, направленной исключительно
"вовнутрь".
Многочисленные криминальные расследования больше не являются
локальными или даже национальными, они пересекают'
границы, как только речь заходит о важных торговых сделках. Идет
ли речь о борьбе против терроризма, наркотиков или о крупной
преступности, о торговле крадеными автомобилями, произведениями
искусства и т.п., все специализированные услуги, которые
вначале формировались на периферии традиционной полицейской
деятельности на национальной основе, должны стать предметом
сотрудничества с зарубежными коллегами в целях усиления своей
эффективности. Именно в такие моменты министерствам внутренних
дел надо иметь специфическую внешнюю политику, особые
контакты, выходящие далеко за пределы Интерпола. Обшили
иностранных полицейских, натренировали их, чтобы усилить специфические
навыки. Надо также действовать, проникать в трансграничные
сети и делать это иногда вопреки правилам сотрудничества
и суверенитета государств. Это способствовало формированию
полицейских "архипелагов", гораздо меньше структурированных
требованием национального суверенитета, и созданию сети
полицейских, которые чувствуют себя прежде всего ответственными
за свою миссию общественного порядка и дистанцируются от
политических правил.
Борьба против терроризма и наркотиков во многих отношениях
была главным вектором этой эволюции, расширяющей, область
деятельности полиции за счет военных, - по крайней мере во
20 480
306 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Франции и в Европе, тогда как в США наблюдалось, скорее,
обратное движение. Борьба против незаконной иммиграции и,
шире, политика миграционных потоков и убежища становится
новой сферой компетенций министерств внутренних дел и судов,
полученной за счет других министерств, или по меньшей мере
ведет к глубоким преобразованиям внутри самих этих министерств.
Одновременно логика разведслужб создала образ мышления,
преодолевающий разрыв между внутренним и внешним, и
полицейские столкнулись с возрастающей необходимостью управлять
тем, что традиционно относилось к внешней разведке,
к армии. Эта эволюция разведслужб произошла не без институциональных
препятствий, не без трудностей адаптации организаций,
первоначальным предназначением которых было ведение тайных
войн против идентифицированного врага с использованием правилу
секретности, унаследованных из прошлого^. Еще более деликатно
это выглядело в отношении служб, решительно повернувшихся к
внутренней политической разведке, обязанных следить за особыми
группами населения, прибывшими из-за рубежа. В итоге мир
полицейской разведки благодаря теоретикам-специалистам по
конфликтам малой интенсивности стал с самым большим
энтузиазмом оказывать поддержку тезису об угрозе с Юга и о
цивилизационном столкновении, ибо переформулирование угроз
перестраивает соотношение сил, которое всегда было в пользу
военного мира стратегов, теперь уже в пользу мира полицейских.
^ См. работы Micliel Dobry о политическом сыске для I'IHESI, mai 1992.
Вызов незнанию: теория МО перед лицом будущего
Кен Бус^
Политические теории, как внутренние, так и международные, всегда отражают
идеи своего времени. Неудивительно поэтому, что сегодняшняя мировая раздробленность,
сложность и запутанность международных отношений порождают
законную озабоченность состоянием дисциплины МО. Мы хотим знать, переживаем
ли мы конец Истории или только ее начало. Мы хотим знать, можем ли
мы предугадать будущее, когда мы так разделены прошлым. Мы начинаем
опасаться, что будущее может не наступить. Мы размышляем над тем, кто мы^
О чем мы должны думать? Как мы должны думать? Многие западные интеллектуалы
начинают испытывать глубокую неуверенность в отношении ближайших
предстоящих лет, и их методологические тревоги дополняются тревожными
глобальными тенденциями и атмосферой конца века. Все это вызывает ощущение
необходимости переосмыслить наши взгляды на будущее. Такие тревоги со всей
очевидностью проявляются сегодня как в изучении международных отношений,
так и в других дисциплинах, и отдельная глава этой книги показывает, как это
происходит в дискуссиях о теории, методе, университетском образовании и в
прогнозах относительно ближайшего будущего.
Эта последняя глава посвящена рассмотрению указанных' тревог международно-политической
теории в отношении будущего и предлагает путь, по которому
можно продвинуться в осмыслении данной проблемы. Мы имеем дело с трудной
и противоречивой дисциплиной, но она все больше и больше становится единственной,
претендующей на то, чтобы стать наукой всех наук в изучении общества.
1. ВЗГЛЯД НА БУДУЩЕЕ
Если вы хотите отремонтировать автомобиль, вы должны идти к
механику, а если перестроить свой дом - то к строителю, но если
вы хотите переосмыслить будущее, должны ли вы так же просто идти
^Перевод с английского С.М. Лучиновой.
к профессору - специалисту МО? Вас не осудят, если вы не
сделаете этого, ибо мы еще не очень много занимаемся будущим.
Революция 1989 г. в Восточной Европе, как и быстрый крах
сверхдержавы, стали явной неожиданностью для всех.
В 1989 г. завершилось трудное десятилетие для преподавателей
МО, в течение которого эта дисциплина все больше и больше
раздроблялась на ряд конкурирующих парадигм. Казалось, что с
падением Берлинской стены она была окончательно дискредитирована.
Но если академическая дисциплина МО не смогла адекватно
описать, объяснить или предсказать такой поворотный момент
истории, должна ли она быть отброшена как еще один неудавшийся
проект, похороненный под обломками стены " Имея в виду
подобный опыт, можно понять колебания тех, кто хотел бы
обратиться к профессору МО за помощью в осмыслении будущего.
Но к кому еще они могут обратиться? Другие дисциплины
обладают некоторой проницательностью и взглядами на будущее,
но много ли они могут сегодня предложить с точки зрения
практической мудрости^ Так, например, за привлечению нашего
внимания к своему видению будущего борются теология и наука,
но как далеко они могут продвинуть нас в стремлении познать его^
Конечно, они могут предложить веру и надежду, но что они могут
сказать о политике^
Несмотря на все недостатки международно-политической
теории, совершенно не очевидно, что другие дисциплины имеют
более основательные претензии на осмысление будущего. Поэтому
еще есть время для всех исследователей, чтобы совместными
усилиями попытаться вновь вернуть целостность этой "раздробленной
дисциплине" [см.: Holsty, 1985] . Я верю, что такая
реконструкция необходима, хотя и не по всем традиционным
направлениям, если мы хотим с пользой думать о будущем, о
том, "кто становится чем, когда и как" [Lass-well, 1950] на
Земном шаре, который я имею в виду, говоря о мировой
политике.
Выражение "вызов незнанию" переворачивает с ног на голову
девиз Канта для эпохи Просвещения [Reiss, 1989, р. 54]. Оно
вынесено в заголовок, потому что в МО термин "установленное
знание" имеет тенденцию превратиться в оксюморон. Недавно
установленное знание о предмете является спорным. В течение
многих лет, а отчасти еще и сегодня, изучение международных
отношений больше похоже на воскресную школу, чем на университетское
обучение. Набор вопросов вызывает набор ответов.
Выбор цитат предопределен "священными" книгами. Качество
мыслей оценивалось тем, в какой степени повторялись каноны
прошлого. Студенты узнавали о мире не столько от преподавателя,
сколько из обыденной жизни. То, что уже изучено и известно,
наскучило; академическая МО нуждается в переосмыслении, без
этого мы не сможем думать об осмыслении будущего глобального
общества.
Выражение "вызов незнанию" имеет глубокий смысл в
применении к МО. Она содержит в себе революцию в онтологии,
эпистемологии и в задачах дисциплины. Вызов незнанию
предполагает: пересмотреть базисные концепции; открыть то,
что было закрыто; регуманизировать дегуманизиропанное; лишить
МО односторонней гендерности там, где это имело место;
отдать предпочтение сомнению перед уверенностью; развенчать
логику анархии вместе с логиками анархии; опровергнуть
укоренившийся здравый смысл; заполнить пограничные зоны
между МО и другими академическими дисциплинами; идеологизировать
то, что кажется "объективным"; переосмыслить
роль человека; поместить традицию в контекст; сделать нормативность
нормой; внимательно вслушаться в "пронзительное
молчание" предметов.
Принятие такой программы для академической МО явно повлечет
за собой риск втянуться в "черную дыру" философии.
Мышление о мышлении всегда грозит разрушить некое доверие к
тому, что знает и как поступает человек. Для такого предмета, как
МО, это особенно разрушительно, ибо он тесно связан с политической
наукой, имеющей дело с решениями и их последствиями.
Косвенным образом МО основывается на старом принципе "нет
ничего более практичного, чем хорошая теория". Осмысление
будущего для предмета требует рассмотрения взаимодействия
практики и теории. Мечты, которые не воплощаются в жизнь, так
и остаются мечтами. Думается, мы не можем ждать от философии
выработки конечных решений о красоте и истине. Мир сталкивается
с многочисленными ближайшими и долгосрочными проблемами,
поэтому мы должны смело признать те трудности, с
310 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ. ИРОВЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
которыми столкнулись, если надеемся прийти из сегодняшнего дня
к будущему в хорошей форме.
По некоторым причинам, год 2045 может быть взят как символический
порог будущего. Это будет столетней годовщиной атомной
бомбардировки Хиросимы - подходящая дата, чтобы задуматься о
будущем: нынешнее поколение среднего возраста еще помнит середину
века, а мы уже на полпути к указанной дате. Атомная бомба,
сброшенная в 1945 г., представляется кульминацией традиционной
рациональности в отношениях между нациями, достигнутой в соответствии
с существующими правилами. Разрушение Хиросимы было
не просто трагедией: это была трагедия принятых правил игры. Оно
представляло собой в этом смысле триумф рациональности и оправданную
защиту добра. Это была кульминация нескольких столетий
развития международных отношений, определенных Вестфальской
государственной системой, этикой Макиавелли и философией войны
Клаузевица.
Разрушение города одной-единственной бомбой словно бы
оставило уникальный хрустальный шар среди радиоактивных развалин.
Оно показало, к чему может привести традиционная
рациональность ("здравый смысл" могущества). Несмотря на это
предостережение, рациональность, которая привела к разрушению
Хиросимы, продолжала господствовать в представлениях теоретиков
и практиков о международной политике в период холодной
войны. В результате мы потеряли много времени. Когда мы
обдумываем поддающиеся предвидению проблемы, с которыми
мир столкнется в середине следующего столетия, то быстро выясняется,
что человеческое общество ждут глубокие потрясения, если
мы не сможем отказаться от "здравого смысла" 1945 г. Вот почему
выражение "теория МО перед лицом будущего" стало подзаголовком
этой главы. Для человеческого общества, отказавшегося от
логики 1945 г., критерием ясного понимания случившегося с
Хиросимой стала бы способность оглянуться на это событие с
ужасом и непониманием, с которыми мы сейчас оглядываемся на
другие социальные изобретения, такие, как рабство, сжигание
людей за их религиозные взгляды или за отсутствие таковых.
Социальные изобретения, как и международные отношения, не
могут быть отменены в один прекрасный день, но со временем
они могут быть переосмыслены.
2. ПЕРЕД ЛИЦОМ БУДУЩЕЮ
Победа "здравого смысла" образца 1945 г. стала базой стратегии
холодной войны. Это же легло в основу исследовательской работы в
области МО. В течение прошедших лет эта дисциплина была подобна
бегуну на короткую дистанцию, и со своим упрощенным реалистическим
(стратегическим) методом она стала своего рода чемпионом
социальной науки. Подобно имеющему плохую репутацию атлету,
она была настроена излишне жестко; она стремилась прямо вперед,
не желая смотреть на то, что происходило на других академических
дорожках; она была хорошо спонсированной и обесцененной с точки
зрения этики; она неохотно задавалась неудобными вопросами;
наконец, она была сосредоточена на достижении успеха здесь и
теперь, оставляя заботу о будущем самому будущему. В период
холодной войны было пять главных причин того, что специалисты по
МО оставили заботу о будущем самому будущему.
Специалисты по МО не верили в будущее. В международно-политической
теории доминировали две версии реализма, каждая из
которых рассматривает международные отношения как "вечное
настоящее". Классические реалисты (которые находились под
сильным влиянием христианского пессимизма) рассматривали
конфликт между государствами как проявление недостатков неизменной
человеческой природы. Неореалисты рассматривают международные
отношения как бесконечную борьбу государств за
выживание в пределах различных распределений власти в условиях
анархии. Выразители обеих точек зрения - Нибур и УОЛЦ -
смотрят назад, в глубину двадцати пяти веков непрерывной борьбы,
и обмениваются рукопожатием с Фукидидом [см.: Niebuhr,
1938; Waltz, 1979]. Со своей стороны Фукидид чувствовал бы себя
как дома сегодня на семинаре о международной политике на
Среднем Востоке, со всеми разговорами о кризисах, агрессиях и
национальном интересе, с могуществом, которое делает то, что
может, и слабостью, которая делает то, что должна. Для реалистов
диалог мелийцев есть не подверженный воздействию времени
почерк государств [Thucidides, 1972, р. 400-408].
Со времен господства теоретической позиции реализма осмысление
будущего никогда не было предметом обсуждения. Призывы
312 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
реалистов переосмыслить будущее были бы подобны призывам
переосмыслить крикет. Для реалистов, так же как и для уважающих
крикет комментаторов, переосмысление немыслимо: задача
состоит в том, чтобы рассказать историю перевоплощения. Игра
(крикет или международные отношения) бесконечно повторяема
в различных обстоятельствах и формах, но ее дух остается тем же
самым, как почерк. Это "вечное настоящее" рассматривается к
тому же как естественное и как лучшее из всех возможных.
"Архив" МО был "усовершенствован". За последние полстолетия
основные источники, рекомендуемые студентам, были сокращены
и искажены. В течение этого периода предмет развивался
вширь, игнорируя процессы, шедшие в социологии, философии и
других течениях интеллектуальной жизни. Изучение международной
истории, например, мало чем отличалось от взгляда на
прошлое с позиций сегодняшнего дня - взгляда, базирующегося
на реалистических положениях.
"Архив" [см.: Said, 1985, р. 41-42] состоял из авторитетной
"традиции" общения, которая включала в себя сплошь список
реалистов. Теоретиков, обосновывавших возможность мирных
отношений, как и других авторов, писавших о будущем, называли
утопистами. Их работы не допускались в канонический список, их
часто осмеивали, их маргинализировали или игнорировали при
построении курсов. Но даже работы тех классических мыслителей,
которые допускались в архив, например, работы Гоббса, Макиавелли,
Августина и других, были в некоторой степени лишены
контекста, так что их авторы превратились, как остроумно заметил
Майкл Донелэн, просто в "чревовещательных" кукол, говорящих
словами своих А^анипуляторов [Donelan, 1990, р. 142] . Архив был
предназначен для контроля за сегодняшним днем, а не служил
источником для осмысления будущего.
Междушродно-полшпгмеская теория была 6 значительной
степени западной идеологией. В силу сурового стечения обстоятельств
господство реалистическо-стратегического способа мышления
расцвело в англо-американском мире. Силовая политическая
теория оказалась конгениальной имеющимся здесь крупным политическим
и военным соединениям и притом престижной для
университетских ученых. Запад не хотел другого теоретического
будущего, потому что здесь доминировало практическое настоя-
щее. Здесь не было условий для мышления о трансценденции или
эмансипации. Идеи, подобные тем, которые содержали теория
зависимости или теория "мир-систем", рассматривались как плод
неамериканской академической деятельности, и их стремились
избегать.
Если Карр был прав, доказывая, что вся история - это
современная история [см.: Can-, 1961] , то из этого, по-видимому,
следует, что вся политическая теория есть современная политическая
теория. Здесь образ чревовещательской куклы, возможно, был
бы столь же уместен. Можно было бы даже сказать, что Гоббс,
Макиавелли и другие стали призывниками в холодной войне или
интеллектуальной линией фронта для аятолл ядерного века и
глобального военного противоборства. Авторы, устремляющие философские
взгляды в будущее, обосновывающие идею вечного мира
(подобно Канту), мирового общества мыслителей (подобно Фальку)
и другие "радикалы" в период холодной войны выглядели бы
как безумцы, или сочинители научных фантазий, или то и другое
вместе. Так или иначе "железный занавес" лишал свободы каждого.
В эти годы объяснение мировой политики белым человеком,
мужчиной, англо-американским профессором МО, выглядело радикально
отличным от того, которое мы могли бы услышать,
скажем, от калеки, истощенного ребенка, голодной молодой женщины
из охваченной войной части Африки. Нельзя сказать, что
рассказ профессоров не содержал элементов реальности, только
мы не слышали, чтобы они признавали, что и другой рассказ также
содержал элементы реальности. Но для тех, кто ищет правду,
молчание бессильного может сказать больше, чем самодовольные
слова сильного. "Мы видим вещи не такими, какими они являются,
а такими, какими являемся мы", - сказал Анаис Нин. Будучи
теоретиками могущества, англо-американские профессора МО
времен холодной войны не были в состоянии легко или профессионально
усвоить теории будущих перемен или эмпирические
исследования, которые способствовали бы росту гносеологических
сомнений или возникновению онтологических революций.
Следует отметить также желание специалистов по МО участвовать
в практической политике. Сила генерирует знание; она
притягивает ученых. Требования участвовать в политической
жизни предполагают, что специалисты МО должны уделять вни314
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
мание распорядку дня политиков, позорно думающих о следующих
выборах, а не о следующем поколении. И многих таких
специалистов, особенно в США, интересовало не только изучение
власти, но и что-то другое (хотя и мало, хотя и взамен другого).
Если же некоторых из них полностью охватывает стремление к
участию в политической жизни, тогда они уже мало отличаются
от секретаря какого-либо деятеля, для которого превалирующей
является идея или власти, или сиюминутной политики. Большинство
ученых приспосабливаются к обстоятельствам, господствующим
в сообществе политиков-практиков; чем больше они "поймут",
тем больше они, естественно, "простят". Международные
отношения, будучи культовым предметом преклонения для государственных
деятелей и стратегов, всегда околдовывают, но, подобно
любому культу, требуют, чтобы последователи признавали
специфику и некритическую интерпретацию мира. Если ученые
просто уделяют внимание повседневной деятельности политиков
и бюрократов, то они не могут сказать что-нибудь об осмыслении
мирового будущего.
Терминология предмета "не работает". Прочная теоретическая
структура мышления о будущем не будет построена из
пористых материалов. Имеющийся в МО вокабуляр политизирован
или неряшлив; некоторые термины меняют свое значение;
другие не точно описывают то, что намереваются описать. Несколько
общих примеров пояснят это.
1. Мы говорит о "мире" (поскольку живем "в условиях мира с.
1945 г.") в том смысле, что мир может означать только "отсутствие
мировой войны". Это странная концепция, искажающая реальную
картину, ибо скрывает свыше 20 миллионов насильственных смертей.
2. Мы обсуждаем "устаревание нации-государства", происходящее
в течение многих лет, игнорируя тот факт, что на самом деле
имеется очень незначительное число национальных государств
(большинство государств - многонациональные, находящиеся
под господством национальной гегемонии). Этот простой термин
показывает, что дисциплина МО видит лишь верхушку айсберга
реальности.
3. Мы придаем особое значение "государству" как базису
анализируемой общности, но мало говорим о его многочисленных
характеристиках, формы государства значительно варьируются,
однако мы теоретизируем вместо того чтобы принять некое
хрестоматийное понятие "государство". Многие государства существуют
только юридически, а не как социальный факт [см.: Jackson,
Rosberg, 1982].
4. Мы затратили много усилий на разработку теории суверенитета,
в то время как государственная автономия находится в
постоянном упадке. Между изучением суверенных государств и
изучением мировой политики существует с каждым годом расширяющийся
разрыв, точно так же как обнаруживается дистанция
между традиционной юридической концепцией суверенитета и
возрастающей неспособностью всех правительств создать такую
политическую и экономическую жизнь, какую они выбрали бы.
5. Мы на Западе создали термин "третий мир" и доверились
этому ярлыку в объяснении событий на нескольких континентах.
Но внутри так называемого третьего мира есть различия, как есть
и очень большие различия между частями "первого" и "третьего"
миров. Между Сингапуром и Суданом больше различий, чем
между Мостаром и Могадишо, в то время как низший класс
американского истеблишмента делит "гоббсовский страхи с угнетенными
"третьего мира". В обоих "мирах" господствует элита,
которая соединила блага и привилегии глобального рынка и
локальной власти.
6. Мы использовали эвфемистический жаргон ядерной стратегии
и в огромной степени дистанцировались от главного - возможного
угасания цивилизации. Ядерное оружие само создало историческое
разделение между деструктивной властью и политической волей, но
эвфемистический язык стратегии пытался отбросить их назад, к
национальным отношениям по Клаузевицу.
7. И, по сути дела, мы грубо уравняли силу с военной силой.
Это - не синонимы. Председателю Мао принадлежит лихое
высказывание о том, что власть выкатывается из ствола пушки, а
Сталину - скверный вопрос, о том, "сколько дивизий имеет Папа
Римский". Но чрезмерное отождествление власти с военным
могуществом привело к тому, что мы перестали учитывать другие
причинные факторы, имевшиеся в период холодной войны, и к
игнорированию важных вопросов. В этом одна из причин того, что
коллапс коммунистической власти в Восточной Европе оказался
316 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
столь неожиданным. Реализм сфокусировал свое внимание на
ложных индикаторах "СИЛЬР". Гордо глядя на расцвет христианства
во всей Восточной Европе, Папа Римский сегодня мог бы задать
хороший вопрос: "Сколько статуй имеет Сталин^"
Если эти и другие ключевые понятия в академической МО не
отражали реального положения вещей, то можно ли создать
удачную концепцию будущего? Если концепты не соответствуют
феномену и никогда не заботятся о ноумене, то как могут
использующие их теории помочь нам распознать будущее? Здесь
возникает не только философская проблема, как ее поставил
Витгенштейн, - когда "язык идет на каникулы".
Пять упомянутых причин объясняют, почему специалисты МО в
период холодной войны не развили привычки успешно осмысливать
будущее. Даже если их методология была сильной, они потерпели
неудачу в постановке решающих вопросов [см.: Hopf, 1993]. Эти
вопросы не нашли решения за короткий промежуток времени,
прошедший с 80-х гг., когда история ускорилась.
3. РЕКОНСТРУКЦИЯ БУДУЩЕГО
Длительное господство реалистическо-стратегической парадигмы
МО в 80-е гг. подверглось кардинальному пересмотру.
1. Теория политического реализма продолжала опираться на
понятие силы, но, оставаясь доминирующей, стала тем не менее
подвергаться постоянной критике.
2. Отколовшаяся от основного направления группа решила, что
было бы правильно позволить всему успокоиться на время. Некоторая
ностальгия по холодной войне и отсутствие сомнений в
предмете их студенческих занятий заставили их вернуться назад и
искать спасения в изучении истории.
3. Само изучение истории дало толчок развитию постмодернизма
в МО. Их очень увлекла идея возможности высказываться и
читать между строк, но с тех пор они так и не смогли признать,
что конечный пункт стал у них преобладать над начальным
пунктом, и они остались там, где были, предоставив другим
преуспевать в их собственном деле.
4. Нормативная группа спокойно наблюдала за происходящим.
Ее представители вызвали на себя критику толпы, теат-
рально провозглашая "ф-слова" - такие, как Франкфурт, фундаментализм
и Фуко. Это была команда больших идей и больших
имен.
5. Растущее число лиц решило, что совершенно не обязательно
выходить сейчас на финишную прямую, а можно просто идти
легким шагом вдоль нее, двигаясь различными путями и давая
высказаться социологам, экономистам, философам и другим. Они
совсем не знали, куда шли, но были уверены в том, кто должен
идти вместе с ними.
6, Одной из школ, вставших на такой путь, была школа исторических
социологов. Они пытались внедрить на первый взгляд серьезную
для дисциплины идею критического отношения к бытовавшей
государственно-центристской парадигме. Во всяком случае, казалось,
что именно в этом состояла особенность их анализа государства и
общества, испытывающих глубокие изменения.
7. Образовалось группа, переосмыслившая критическую теорию.
Ее представители имели редкую возможность для рывка вперед, но
знали, что никогда не достигнут финиша. Это не имело значения:
цель была многообещающей. Они были больше уверены в том, откуда
пришли, чем в том, куда шли. Это не имело значения: они рассматривали
сообщество как открытую целостность и были встречены им
как группа, отличающаяся от толпы.
8. Только одна группа смело смотрела в лицо "дисквалификации".
Дисциплина МО никогда не была дружелюбна к женщинам
- ни в теории, ни на практике. Несмотря на это, небольшая
группа феминистских теоретиков требовала для себя некоторого
пространства и подвергала сомнению силовой путь, как для теории,
так и для практики, т.е. господства мужчин в международных
отношениях.
Главная трудность для тех, кто наблюдал всю эту активность
(для студентов), состояла в том, что каждый участник этой
академической борьбы (их учителя), казалось, должен был определить
предмет сам или для себя как "вступительный взноо". Из
воскресной школы МО неожиданно превратилась в многогранный
диспут. Это был главный кризис представления о предмете МО. Ему
приклеили ярлык "трепли спор" [см.: Lapid, 1989] .
На первый взгляд отмеченные изменения могли показаться
решающими для эволюции предмета. Смущение, возникшее на
318 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
постпозитивистской стадии, действительно помогло избавить дисциплину
от исторического самодовольства и интеллектуальной
несостоятельности [см.: Smith, Booth and Zaiew.ski, 1996]. На
очереди следующая стадия предмета. Надеюсь, что напоминание
о выражении Ницше "чтобы родилась мерцающая звезда, нужен
хаос" не породит ложных надежд.
Что прибавили постпозитивисты в 1980 г.? Какой прогресс мог
появиться из хаоса i
Постмодернисты начинают задавать вопрос о языке, контекстуальности,
основах' знаний, структуре власти и отношениях между
силой и будущим (профессиональным и политическим). Что мы
можем знать? Критические теоретики стали ставить вопросы об
идеологическом фундаменте знания, самозаинтересованной природе
теории, значении этики, конце политики и роли интеллектуалов.
Занимаетесь ли вы теорией для времяпрепровождения или
для того, чтобы изменить мир? Исторические социологи начали
задавать вопросы об историческом контексте государственного
развития, исторической изменчивости государственных форм, взаимосвязи
между государством, культурой и экономикой, о соотношении
между обществом, государством и международной системой.
Что же это за вещь, которую мы называем государством?
Феминистские авторы начали ставить вопросы об идентичности,
природе "политического" и гендерных предубеждениях в теории
и практике. Они требовали, чтобы фактически полностью мужская
дисциплина открыла свои двери для женщин и основательно
занялась нерешенными гендерными вопросами. Они обратили
внимание (все еще действительно односторонней теории) на
огромные препятствия в решении этих' проблем. Примеров много,
но хочется привести одну иллюстрацию. Это - последний параграф
знаменитой статьи Фукуямы "Конец истории^" Она представляет
собой типичное, но тем не менее захватывающее выражение
гендерного взгляда на окружающий мир. Фукуяма говорит
о "конце борьбы за признание... распространенной по всему свету
идеологической борьбы, которая звала вперед, пренебрегая опасностью,
набравшись храбрости, воображения и идеализма"
[Fulolyama, 1988, р. 18] .
В своей совокупности эти формы постпозитивизма - постмодернизм,
критическая теория, историческая социология и феми-
нистская теория - добавили еще больше трещин в дисциплину,
уже расколотую межпарадигмальным спором начала 80-х гг. Этот
"спор", по большей части выразившийся в изолированных монологах,
шел в русле трех господствующих подходов: реализма,
плюрализма и структурализма - глобализма [см.: Banl"cs, 1985].
Реализм остался, несомненно, господствующей парадигмой, поскольку
выявилось, что плюралисты разделяют многие его положения.
Не скоро, следовательно, студенты МО могли овладеть умением
мыслить в терминах трех парадигм, так как их бросили в
неразбериху третьей дискуссии. Эти новые подходы (новые для
студентов МО, по крайней мере) были спровоцированы или
инспирированы, но оказались в коллективном отношении полезными.
Постпозитивисты разделяли с традиционными теоретиками
одно центральное положение - это было положение о силе. По
той же самой причине тонкости основателей реализма, Карра и
Нибура, в 50-е гг. стали утрачиваться, так что большинство
постпозитивистов имели дело с их менее утонченными и менее
глубокими учениками и интерпретаторами. В отличие от школы
реализма, получившей развитие в 80-е гг., постпозитивистские
попытки не концентрировались на описании внешних форм силовой
политики, а стремились раскрыть глубокие структуры силы
знания.
Студенты курсов международной политики усвоили уже из работы
Карра "Двадцатилетний кризис" [Carr, 1946] , что любая значимая
политика есть властная политика; сейчас некоторых из них учат,
что любая значимость есть власть знания. Где же тогда правда? В
такой неопределенности становилась плодородной почва для онтологической
революции. Постпозитивисты начали ставить хорошие,
простые вопросы, не всегда думая в хорошей, простой манере. Они
задавали тот же самый вопрос, что и некоторые из нас: "Стоит ли
тратить остаток нашей профессиональной жизни на попытки найти
ответ^" "Воскресная школа" оказалась излишней. Этот творческий
хаос может породить только другой творческий хаос. Есть ли шанс,
что он создаст "мерцающую звезду".
Под "мерцающей звездой" я имею п виду необходимость
переосмыслить дисциплину, снова собрать предмет в одно целое.
как теорию МО для будущего. Есть три главные причины, по
которым это очень важно сделать.
320 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПГОСЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Первая. Мировая политика представляет собой подходящее
место для обсуждения решающих человеческих вопросов о будущем.
Политическая наука и социология приобретают смысл
только в контексте глобальности. Большинство из нас учили
рассматривать МО как ветвь политической науки, но становится
все Ьолее и более очевидным, что политическая наука может быть
серьезно изучена только как ветвь осмысления политики на
глобальном уровне. В дисциплинарном плане традиционный ответ
на вопрос "что чем окружено ^" должен быть перевернут. Мировая
политика - вот дом политической науки, а не наоборот. Кант
был прав: политическая теория должна быть международной
теорией. Мировая политика есть новая метафизика, глобальная
моральная наука.
Вторая. Несмотря на все ее недостатки, никто не может
упрекнуть традиционную дисциплину МО в сочинении фантазий.
Когда политические или академические головы заносило в
облака, ее специалисты всегда задавались вполне земными вопросами.
Они напоминают тем, кто предлагает вполне логичные
планы построения будущего, более разумного мира, о предостережении
Руссо, согласно которому "быть разумным в мире
сумасшедших - значит формировать безумие в самом себе"
[цит. по: Waltz, 1959, р. 181]. И они напоминают стремящимся
к прогрессу через хороших людей о словах Нибура, который
настороженно относился к тем, "кто хочет жить в истории
безгрешным" [цит. по: Donelan, 1990, р. 43]. Ученые вообще
обязаны говорить власти правду. Студенты МО должны брать на
себя ответственность говорить власти правду.
Третья. Еще одним особым качеством МО как академической
дисциплины является то, что с самого своего возникновения она была
политической наукой. Многие из изучающих ее студентов считают
наиболее привлекательным аспектом в ней именно взаимодействие
теории и практики. В создании нового образа будущего действовать
еще труднее, чем заниматья переосмыслением. Специалисты МО
привыкли добиваться своего интеллектуального влияния тяжелым
трудом. Поэтому их глобальные возможности, их отношение к власти
и истине, их практический здравый смысл в мировой политике
оправдывают выдвинутое в начале главы притязание на рассмотрение
МО как предмета всех предметов в социальных науках.
4. ПОСТИЖЕНИЕ БУДУЩЕГО
Что представляет соЬой пока еще несуществующая гуманитарная
наука, которая вновь должна стать целостной ^ Как мы определим
ее ( Каковы ее параметры ( В течение многих лет, подобно другим
преподавателям дисциплины, я был уверен в ее содержании и
удовлетворялся повторением формулы Чарли Мэннинга, согласно
которому МО - это дисциплина, сфокусированная на центральных,
а не периферийных вопросах. Такая формулировка (имеющая
в виду дипломатов и солдат) становилась все более и более
неадекватной в объяснении того, "кто получает что, когда и как" в
глобальной перспективе. Лучшая формулировка принадлежит Николасу
Ренгжеру, использовавшему выражение Паскаля: международные
отношения - это "ужасная сфера, центр которой везде, а
окружность - нигде" [Rengger, 1990, р. 61]. Это подходящий
образ, но если сказать студентам, особенно новичкам, что предмет,
который они изучают, не имеет центра или границ, то многие из
них могли бы понять это как обоснование торжества неразберихи.
Стратегия восстановления целостности дисциплины вместе с
тем не требует, чтобы студенты присоединялись к одной из
парадигм или методологий. Вместо этого она аргументирует необходимость
возвращения к предметным истокам. Когда это псе
началось (в Эйберсвите в 1919 г.), академическое исследование
международных отношений открыто ставило своей целью разрешение
главных проблем дня. Совершенно очевидно, что такими в
то время были проблемы мира и войны. Мы можем хорошо
продвинуться вперед, к следующей стадии, не с. помощью оружия
теоретического противоборства (что, я думаю, имеет место сегодня),
а фокусируя разнообразные точки зрения на главных проблемах
дня. В большей или меньшей степени ученые всех онтологических
убеждений должны согласиться, что повестка дня предмета
и, таким образом, мира на следующие 50 лет может быть выражена
в трех идеях: сообщество, безопасность и эмансипация. Эти
концепты охватывают ключевые возможные ответы на вопрос о
том, каким мог бы быть качественно иной мировой порядок, -
независимую от того, насколько хорошо или насколько плохо мы
осмысливаем наше общее будущее.
21-480
322 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОЕЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Мы живем в глобальной политической системе уже с тех пор,
как возникла европейская государственная система, но теперь мы
имеем возможность создать мировой порядок нового типа. Термин
"мировой порядок" используется здесь в техническом смысле
Хедли Булла [Bull, 1977, р. 20-22] , а не в том неопределенном,
пропагандистском и быстро дискредитировавшем себя смысле, в
каком его использовал Джордж Буш. Под "мировым порядком"
Булл имел в виду не международный порядок среди государств, но
примеры действий человечества как целого, которые защищают
первостепенные цели социальной жизни (которыми он считал,
хотя это и не бесспорно, выживание, истину и собственность).
Существует как возможность, так и желательность понимать
указанный термин как порядок среди всего человечества как целого
(а не только как межгосударственный порядок). Это возможно,
потому что мы сейчас живем локально только в самом тривиальном
смысле (в том смысле, что находимся в одном и том же месте в
одно и то же время). Это желательно, потому что мировой
порядок более фундаментален и изначален, чем порядок среди
государств, и морально предшествует ему [см.: ibid., р. 22] .
Первая главная проблема будущего мирового (человеческого)
порядка состоит в том, каковы пределы политического сообщества
и как оно должно быть организовано [см.: Linklater, 1990b].
Здравый смысл образца 1945 г. не рассчитан на создание жизнеспособного
мирового порядка к 2045 г. Если это не было очевидно
в то время, то прошедшая половина столетия дает нам некоторое
основание предположить, что общество государств может создать
человеческий мировой порядок. В перспективе коспомолитических
надежд на человеческое сообщество коммунитарные традиции и
идентичности явно очень сильны. А сформулировать возможные
альтернативы на этот пути - это и проблема, и назревшая необходимость.
Несмотря на полученные ранее одобрительные отзывы, "третья
дискуссия" имела некоторые негативные последствия, и одним из них
стала поддержка новым поколением бесполезной бинарности, особенно
противопоставление коммунитарной и космополитической философий
и идентичностей. Следующая стадия дискуссии в МО должна
стремиться к тому, чтобы избегать трактовки коммунитарных и
космополитических взглядов как взаимно исключающих. Отказавшись
от простых классификаций идентичности девятнадцатого столетия, в
двадцать первом веке мы должны будем думать о сложных и
частично совпадающих идентичностях' в процессе постоянных
переговоров, оставляющих место космополитическим и коммунитарным
ценностям. Они могут сосуществовать.
Как это проявляется на практике? Вику Парек [см.: Pareld-i,
1993] недавно описал в духе только что сказанного концепции
демократии и человеческих прав. Он доказал, что эти концепции
предоставляют язык для глобальной политики и что они олицетворяют
ценности, которые имеют широкий резонанс. Они имеют
универсальное значение, а не представляют собой специфику
только западной культуры. Но пространство для локальных модификаций
и вариантов может и должно быть найдено. В этом
смысле коммунитарные ценности операционализированы в пределах
космополитического каркаса. Локальные интерпретации могут
развиваться в пределах безопасной сети глобальных норм. Различные
внутренние ограничения составляют операциональный принцип,
позволяющий заниматься глобальной политикой более широко.
Поиски для сообщества не должны быть использованы как
извинение за стирание различий, но культура не должна быть
использована как извинение за попытку [см.: Robson, 1993] .
Коспомолитические структуры существуют. С ростом авторитета
культурных ценностей МО должна более углубленно исследовать
феномен близости культур. Черный ящик "культур" так же
вводит в заблуждение, как и черный ящик "государств". Основа
для качественно другого мирового порядка создается из таких
факторов, как глобализация физических коммуникаций, равноправие
нескольких мировых языков, выход на передний план универсальных
образов и символов, сила капитализма, которая создает универсальную
современную историю [см.: Linklater, 1990] , научная культура,
которая защищает эмпирическую очевидность [см.: Rosenau, 1990,
р. 425-429] , упадок территориального принципа, зародыш глобального
гражданского общества и, наконец, общество государств [см.:
Frost, р. 120-160].
Во многих сферах жизни растущее влияние глобального принципа
на локальный очевидно. Это показательно, несмотря на символы
возрождающегося национализма. Розенау прав, когда доказывает, что
агрессивно-героический национализм пребывает в упадке [Rosenau,
1990, р. 431-436] . Когда экстремальный национализм очевиден (в
324 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. 1 1РОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
настоящее время он наиболее полно описан в его югославской
разновидности), он действует гипнотически именно потому, что
представляет собой откат в прошлое и неадекватно реагирует на
сложность сегодняшних проблем. Это не означает, что речь идет
о проявлении в условиях конца двадцатого века ошибки, свойственной
девятнадцатому; следовательно, войны между нациями не
исчезают. И тем не менее наблюдается утрата их полезности. В
мировых делах, несомненно, происходят глубокие изменения,
когда одна сверхдержава может сложить оружие без единого
выстрела в ее сторону, а другая может избрать лицо, уклонившееся
от призыва на военную службу, своим президентом и главнокомандующим.
Трудно представить себе подобное в любой другой
период международной истории.
Коммунитарно-космополитическое сосуществование, о котором
шла речь, не приведет с необходимостью к совершенному и гармоничному
мировому порядку, но есть основание надеяться, что
внутриполитическая аналогия для глобальной политики принесет на
этом пути больше сходства с непрочным политическим устройством
Индии, чем с этническими войнами югославского образца. Взаимодействие
между глобализацией и фрагментацией указывает на новый
век, который, возможно, будет больше похож на пестрое и беспокойное
средневековье, чем на статичный двадцатый век, но учтет
уроки, извлеченные из того и другого.
Вторая главная проблема будущего мирового порядка - проблема
безопасности. В чем состоит безопасность и кому она гарантируется "
Межгосударственная война (как противоположная гражданской)
утрачивает историческую перспективу, так как правительства истощают
свой запас оправдывающих обстоятельств для отправки войск
за пределы своих границ в большом количестве. Выражаясь просто,
расходы растут, а выгоды уменьшаются [см.: Knorr, 1966] . Межгосударственная
война будет меньшей проблемой для двадцать первого
века, чем она была для двадцатого. Но в будущем вероятно изобилие
внутригосударственных форм насилия и других угроз; сегодня большинство
людей фактически испытывают больше страха перед собственными
правительствами (их тиранией, некомпетентностью или
тем и другим), чем перед чужой армией. Вдобавок к традиционным
угрозам появляется ряд новых, проистекающих из экономических
обстоятельств, болезней и экологических стрессов.
Некоторые аналитики утверждают, что одна из наших проблем,
касающихся представлений о будущем, состоит в том, что мы
действительно нуждаемся в легко идентифицируемом враге (в
противоположность временам Гитлера или Наполеона). Это недоразумение.
Мы должны иметь противника, и притом противника
глобального масштаба. Этот противник - в нас. Западная потребительская
демократия, жизнь в условиях которой Гэлбрейт [см.:
Galbraith, 1992] называет "культурой удовлетворенности", - это
проблема. Возьмите, например, проблемы, относящиеся к борьбе
с загрязнением окружающей среды. В высшей степени сомнительно,
что наша планета сможет бесконечно удовлетворять расширяющиеся
желания аппетитов Запада и растущие потребности
остальных. Поскольку то и другое несовместимо, создается серьезная
угроза для планеты. Но в капиталистически построенном мире
потребитель суверенен; индивидуального субъекта определяет его
способность к потреблению: "Я покупаю, следовательно, я есть".
В идеале каждый поход за покупкой должен быть обсужден
наедине с глобальной совестью, но это редкость в обществах, где
мы есть то, что мы покупаем. Когда противник - в нас самих,
победа над ним предполагает решение чрезвычайно трудной задачи:
переосмысления наших собственных (удовлетворенных) обществ.
Глобальная окружающая среда пострадает еще больше, чем
теперь, прежде чем глобальная экономика сможет действительно
серьезно отвечать требованиям лучшего обращения с природой.
Это подводит к третьей главной проблеме: что такое эмансипация
^ И кто будет эмансипирован ? Неизбежный результат
жизни во взаимосвязанном мире состоит в том, что люди будут
задавать вопросы о пути, которым они идут, в сравнении с
другими. Эмансипация во всех отношениях есть проблема XX в.,
и нет оснований считать, что она не будет проблемой также и в
XXI в. Некоторые будут приветствовать выбор других, иные будут
реагировать против них (но тоже живя в "тpaдициoнныx" нормах
выбранного жизненного стиля). Эмансипация подразумевает свободных
людей - как индивидов, так и группы, общественные,
физические, экономические, политические и другие, вынужденные
ограничивать себя в осуществлении своих желаний. В этом
заключается другая сторона проблемы безопасности [см.: Booth,
1991Б].
326 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
Безопасность и эмансипация представляют собой более широкие
концепции, чем мир и война в традиционном понимании.
Очевидный смысл придания им приоритетности состоит в том,
что обычные интеллектуальные инструменты для их изучения в
рамках МО не подходят. Студенты, изучающие курс мировой
политики, должны, таким образом, знать гораздо больше теорий
и методов других дисциплин.
Политическая логика мирового порядка, которая должна способствовать
формированию сообщества, безопасности и эмансипации,
может быть описана как глобальное "сообщество сообществ" в
условиях значительно ослабленных государственных скреп. Принимающая
решения власть, которая сейчас сконцентрирована в государстве,
могла бы быть передана вниз, навстречу социальным и
другим потребностям региональных или более локальных групп, и
вверх, к континентальным или глобальным функциональным организациям,
имеющим дело с теми экологическими и иными проблемами,
которые не способно решить отдельное государство [см.: Falk,
1980, 1987]. Когда речь идет о принятии решений на глобальном
уровне, то здесь не подходит формула "малое прекрасно", а действительно
только "большое лучше всего". Критерием является то, что
больше соответствует этому, а этатизм не соответствует ему.
Организация многообразия породила какую-то надежду на
возможность создания как рационального, так и гуманного управления.
В противоположность рецептам защитников идеи мирового
правительства, этот образ правления основан не на централизации
власти, а на ее децентрализации. Речь идет об относительных
преимуществах более демократичной ООН перед более сильной,
хотя нельзя упускать из виду, что эти две позиции исключают друг
друга. В "мир-исторических" терминах представительская и нормосозидающая
ООН будет более полезной, чем организация, через
которую великие державы навязывают свой порядок всему миру.
Только благодаря такой норме развития и легитимизиции ООН
станет выражением подлинно международного сообщества, а не
просто инструментом проведения решений наибольшей силы в
международной системе.
Мы, естественно, не можем достичь такой глобальной политики
легко или быстро. Мы не должны пытаться управлять долгосрочным
будущим, так как не можем контролировать или предсказы-
вать отдаленные события или процессы. Бывает так, что наиболее
рациональным положением, приемлемым как в академическом,
так и в политическом плане, оказывается то, которое может быть
обозначено как "утопический реализм" [см.: Booth, 1991а] . Слишком
трудно ожидать, что мы сможем создать полновесную науку
о человеческом будущем, но это ни в коем случае не означает, что
слишком рано надеяться на то, что гидом нашего мышления в
настоящем будет МО, более чувствительная по отношению к
будущему.
Традиционное мышление о международных отношениях, явившееся
причиной полной неожиданности исторических событий
1989 г., конца холодной войны и распада Советского Союза, было
подвергнуто критике в начале этой главы. Это справедливая
критика, ибо, как показал Джон Льюис Гэддис, многие ведущие
теоретики МО периода холодной войны вновь ставят своей задачей
прогнозирование, причем на "прецедент" - возможный коллапс
международной системы - почти не обратили внимания [см.:
Gaddis, 1992/93, р. 53] . Эта критика немедленно ставит вопросы:
будет ли что-то, принятое как новое мышление, которое развивается
в нашем предмете с начала 80-х гг., служить нам сколько-нибудь
лучше? Будет ли оно более чувствительно к будущему? Будет
ли оно более полезным гидом для нашего мышления в настоящем^
Будет ли оно помогать практике^ Обнадеживающими являются
некоторые основания для веры в то, что, получив сторонников в
межпарадигмальной дискуссии, которые слушали друг друга, усваивали
бы постпозитивистский вклад и извлекали бы некоторые
уроки из развития предмета МО и мира, мы оказались бы в лучшей
форме, чтобы думать о будущем.
Мы можем однажды увидеть сквозь хрустальный шар и предсказать
с предельной уверенностью, что детальный прогноз, требующий
стандарта для любой дисциплины, имеющей дело с общей
сущностью человеческого бытия, всегда будет невозможен. Проблемы
прогнозирования хорошо известны [см. об этом, например:
Gaddis, 1992/93, р. 17-18; Hopf, 1993, p. 205-207]. Если не
оглядываться в прошлое, то как мы можем знать, каким теориям
доверять? Как мы должны сформулировать прогноз, который
вполне корректен в терминах развития, но радикально неточен во
временных терминах^ Насколько хорошо приняты во внимание
328 ЧАСГЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОЕДНИЯ
предположения и предчувствия? Можно ли говорить о правильности
прогнозов, которые сбываются, но основания которых
ошибочны ? И как понимать отрицающую себя самое возможность
всех политических прогнозов, проистекающих из их способности
поддерживать обратные тенденции? Пока прогнозы и предсказания
о человеческом поведении останутся также и факторами
человеческого поведения, социальные науки не будут полностью
отвечать своему названию. Однако, поскольку МО старается переосмыслить
свой предмет, можно сказать с определенной уверенностью,
что речь идет о становлении потенциально более чувствительной
к будущему дисциплины, чем она была до настоящего
времени. Она развивает более изощренную способность вырабатывать
уточненные представления о мире, открывает путь к более
широкому набору идей и концептуализаций, дает более утонченное
понимание взаимодействий между органом и структурой, лучше
осведомлена о проблемах знания, и наконец, она начала представлять
себе будущее не как простое продолжение во времени
настоящего, потому что, возвращаясь к своим традиционным
материализованным структурам (с более сложными идентичностями),
она вновь становится человечной. В противоположность
онтологическому вызову, ответом на который стало доминирование
в МО теории политического реализма, сейчас предоставляется
возможность через междисциплинарное "перекрестное опыление"
задавать более вызывающие вопросы, создавать законченную коммуникацию
между концепциями, феноменами и толкованиями и
ставить академические и политические задачи, основанные на
более изощренных нормативных и эмпирических исследованиях.
Все упомянутое выше представляет собой усовершенствование
ситуации, описанной в начале главные, даже если это по необходимости
вредит краткости правильного утверждения. Реалистическая
функция международно-политической теории состоит не в том,
чтобы стараться описывать будущее в деталях, а в том, чтобы
предупреждать о его опасных сторонах. Мы должны добиваться как
минимум того, чтобы развить и использовать теорию для сведения
на нет наихудших реальностей сегодняшнего дня (таких, как голод
и война) и наихудших возможностей (таких, как ядерное оружие и
разрушение природы). Достижение большего будет уже наградой.
Цель международно-политической теории может быть, следователь-
но, показана в терминах, раскрывающих конвергенцию "общества"
Маркса и "общества" Моргентау в части утопического реализма:
проблема международно-политической теории состоит в том,
чтобы стремиться изменять мир через его понимание и объяснять
мир через его изменение.
5. БУДУЩЕЕ КАК ЯКОРЬ СПАСЕНИЯ
Предметное содержание МО включает в себя не только теорию,
но и политическое действие, а также врожденную тенденцию
интеллектуалов сомневаться, прежде чем сделать что-нибудь правильное,
из страха допустить какое-либо философское заблуждение.
В итоге постпозитивистских дебатов специалисты МО стали
отчасти более чувствительны к этому, чем прежде. Антифундаменталисты
поколебали доверие многих студентов к предмету в его
базисных основаниях. Но дискуссия между фундаментализмом и
антифундаментализмом все еще отдает бесполезную дань раздвоению,
созданному "третьей дискуссией".
Человеческое общество всегда изменяется, самоперестраивается
и требует различных рационализаций в различные исторические
эпохи. Рационализация может быть несвоевременной, но в некоторые
исторические эпохи она может быть объяснена больше через
мифы, чем логику. "Мы" и "общество" - понятия взаимозависимые.
Картезианское "я" следует рассматривать не как антиисторическое,
но только как продукт времени и места. Идентичность
эволюционирует, и слова меняют свой смысл. Государства неустойчивы.
"Мы" - это воображение и перевоображение. Следовательно,
больше подходит образ спасительного якоря, чем образ непоколебимых
"оснований" как базиса политических действий и
мыслей. Этот якорь будет не философским абсолютизмом, религиозными
или идеологическими взглядами, а только самыми безопаснейшими
пунктами в период бурь и экологических изменений,
пунктами, с позиций которых следует обсуждать, как лучше встретить
нужды человечества. Спасительный якорь необходим для того,
чтобы мы могли доказать, что "эта дорога лучше, чем та", в
бесконечном глобальном споре об образе нашей жизни и борьбы.
Но кто должен выбирать якорь спасения? На следующей стадии
развития дисциплины, я надеюсь, эмпирическая и нормативная
330 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОБЛЕМЫ И ИССЛЕДОВАНИЯ
теория уделит больше внимания слабым, чем сильным, жертвам
мировой политики, а не только победителям. Традиционно глобальные
перспективы, выдвинутые МО, рассматривались, скорее,
как восхождение к вершинам, чем спуск к основаниям, философски
- в терминах власти, а буквально - в географических
терминах. Если бы жертвы мировой политики могли высказать
свои представления о будущем (жизненный эксперимент, описанный
Роулсом [см.: Rowls, 1971] ), то мир, которого они могли бы
себе пожелать, был бы, несомненно, местом "законности и высшей
справедливости" в большей мере, чем мир, традиционно описанный
и объясненный теоретиками силы. Жертвы мировой политики
могли бы указать на различные якоря спасения, от которых
следует начать осмысление будущего.
Жертвы терпят бедствие от воплощения в жизнь традиционных
теорий мировой политики и структур, которые подкрепляют эти
теории. В мышлении о будущем было бы интересно переписать
главу Устава ООН, заменив знаменитые слова "Мы, народы..."
(слова, которые в 1945 г. являлись, по сути, пропагандой утверждения
"Мы, великие державы...") на слова "Мы, жертвы...".
Именно так следовало бы начать изложение "Всеобщей Хартии
Жертв", если бы делегация жертв мировой политики (представленная
неправительственными организациями) получила место в
Совете Безопасности. Жертвы всегда имеют особый опыт в принятии
корпоративных решений.
Кеннет Боулдинг (недавно умерший) любил говорить, что "мы
такие, какие мы есть, потому что мы прошли войну". Рассмотренное
в этой главе убеждает в том, что мы можем переосмыслить
предмет мировой политики и наше коллективное будущее, в
котором мы должны становиться такими, какими мы мечтаем
стать. Но реализация мечты ничем не гарантирована. Опасности
разнообразны, и мы не можем быть уверены в перспективах
победы над ними. В самом деле, какую надежду мы можем
возлагать на переосмысление мира, если академический курс
международной политики по-прежнему способствует раздробленности
дисциплины?
На сегодняшний день, следовательно, сомнения относительно
теории МО и будущего, сформулированные в начале главы, остаются
в силе. В нашем предмете все еще царит, скорее, хаос, чем
^ ГЛАВА XI. ВЫЗОВ НЕЗНАНИЮ 331
"мерцающая звезда". Но это доказывает, что есть хорошие осно1
вания для надежды, так же как и для расширения задач, углубления
объяснений и развития новых исследовательских навыков. Следовательно,
если спорные вопросы, обсужденные здесь, будут подняты
снова в ближайшие десять лет, то, думаю, с большей уверенностью,
чем сейчас, смогу порекомендовать профессорам МО
[ осмысливать будущее политики на глобальном уровне. Я не сомне\
ваюсь, что она в таком случае станет лучше, чем если будет
следовать анализам и рекомендациям, данным теми, кто издавна
в ней доминировал.
Закладка в соц.сетях
