Жанр: Социология и антропология
Социальное прогнозирование
...то относилось и к физической, и к бытовой, и к художественной культуре, и ко всем
без исключения основным типам учреждений культуры.
Так, существенно различались культурные стереотипы питания, одежды, интерьеры
жилища у высших классов общества и у "простонародья". Литература и фольклор. Театр и
народные увеселения. "Высокая" и "фольклорная" музыка. Живопись и народное
прикладное искусство. Городская (включая особняки помещиков) и крестьянская
архитектура.
Книги существовали, в основном, только для "высокой" культуры. В избе, хате, сакле
для них просто не было места. На десятки миллионов российских семей даже к 1917 г.
существовало всего несколько десятков тысяч, обладавших домашней библиотекой на тысячи
книг, несколько сот тысяч - на сотни книг, несколько миллионов - на десятки книг, в
остальных (да и то не всегда) могло случайно оказаться несколько книг или даже всего одна.
В расчете на такую структуру аудитории строилась политика книгоиздательства: тираж в
несколько тысяч экземпляров для "элитного" читателя, в несколько десятков тысяч - для
"широкого", в сотню-другую тысяч - для самого "массового". Эта политика в полной мере
сохранялась до качественного видоизменения издательского дела в 1991 г., хотя с 60-х гг.
сделалась явным анахронизмом.
Журналы тоже, за редкими исключениями, издавались в расчете на несколько тысяч
подписчиков. С ними обращались как с книгами: переплетали, ставили в шкаф,
перечитывали годами. И их тоже постигла судьба книг - только еще более трагичная.
Газеты тоже издавались в расчете на "избранную" публику. По инерции они и до сих
пор, как правило, появляются в виде обширной "простыни", которую можно развернуть за
утренним кофе и час-другой неторопливо читать. Отчасти именно поэтому судьбе их в круто
изменившихся условиях трудно позавидовать.
Радио по-настоящему стало в России средством массовой информации только в 30-х
годах, телевидение - в 50-х, кинематограф был до 20-х гг. скорее развлекательным
аттракционом. Зато театр представлял собой сугубо элитарное учреждение культуры, резко
отличное от современного. В него съезжались завсегдатаи, составлявшие костяк зрительного
зала, хорошо знавшие актеров и большей частью знакомые друг с другом. Съезжались к
шести вечера, чтобы разъехаться за полночь и успеть посмотреть за это время пять актов
театрального действа с четырьмя антрактами, в которых можно было не спеша побеседовать
в театральном буфете, да еще добавить такие же собеседования до зрелища и после. Ничего
удивительного, что роль такого театра в культуре города была огромной.
В точности таким же элитарным учреждением культуры был клуб. Его главная
функция состояла в гарантии содержательного общения с людьми своего круга, напрочь
исключая неприемлемую для тебя публику. "Простонародье" в клубы не допускалось (хотя
стали появляться первые рабочие клубы). У него были свои собственные тысячелетние
"клубы" по интересам, и нам еще предстоит вернуться к ним, потому что, возможно, именно
им уготована роль спасителя гибнущих сегодня учреждений культуры.
Музей большей частью представлял собой "кунсткамеру" с одной-единственной
функцией - демонстрировать предметы художественного или прикладного искусства либо
разные диковинки былых времен. Там обычно бывало очень мало посетителей, и в этом
смысле его тоже можно отнести к элитарным учреждениям культуры. Вряд ли намного
больше посетителей бывало и в общественных библиотеках.
Пожалуй, единственным учреждением культуры, выходившим далеко за "элитарные"
рамки, являлся городской парк, игравший в культуре практически каждого города огромную
роль, несопоставимую с мизерной современной. Это был своего рода городской "клуб под
открытым небом", где часто общались на прогулках - каждый в своем кругу - жители всех
сословий. Что касается массового и тем более зрительского спорта, то он в те времена еще
только зарождался. Хотя существовали некоторые аналоги сегодняшних футбола и хоккея,
бокса и т.п., например, массовые драки "стенка на стенку" по определенным дням с
тысячными толпами зрителей.
За истекшее столетие каждое из перечисленных учреждений культуры сделало
головокружительную "карьеру" и во второй половине XX века раньше или позже попало в
кризисную ситуацию, которая сменилась к 90-м гг. более или менее катастрофичной. Из нее
надо искать и находить выход под страхом полной культурной деградации общества.
Книги постепенно стали повальной модой, наподобие кошек или собак. Каждый хотел,
чтобы его квартира выглядела "интеллигентно", и стремился украсить полки корешками
наиболее престижных изданий. Мода сделалась просто поветрием, когда семьи стали в
массовом порядке получать отдельные квартиры и появилась современная мебель
("стенки"), которая плохо смотрится без книжных корешков. Начался ажиотаж, невиданный
нигде в мире. За сравнительно короткий срок советские семьи растащили по своим
квартирам свыше 35 млрд. томов (для сравнения: в общественных библиотеках, доступных
каждому, собралось лишь около 5 млрд. томов). Тем не менее, книжный "голод" рос, и
книготорговля быстро превратилась в одну из отраслей теневой экономики со своей
собственной мафией. И вот, наконец, в 1991 г. государственная монополия на торговлю
книгами рухнула. На улицах появились тысячи предпринимателей-лоточников. Книжный
дефицит в мгновенье ока исчез. Стало возможным купить любую книгу, но за бешеные
деньги, по ценам прежнего "черного" рынка. Кроме того, на рынок хлынуло легкое чтиво,
круто сдобренное "романами ужасов", эротикой и откровенной порнографией. Торговля
серьезной литературой оказалось полностью дезорганизованной и теперь медленно
воссоздается по крупицам, но уже "снизу", на частной основе.
Журналы в 20-х-80-х гг. набирали все большую популярность и достигли миллионных
тиражей. Правда, их редко кто хранил дома, как в старые времена: стало негде и незачем.
Выбрасываемые после прочтения, они превратились в "литературу одноразового пользования",
наподобие газет. Апогей их популярности пришелся на годы горбачевской
перестройки (пик в 1988-1990 гг.), когда советские люди стали узнавать, что именно с ними
произошло, происходит, будет происходить и должно бы происходить, из статей внезапно
невесть откуда взявшихся безвестных прежде оракулов, главным образом, экономистов,
отчасти историков и только что начавших тогда появляться самозванных политологов
(самозванных, потому что их никто не готовил: политология, подобно социологии,
футурологии и многим другим наукам, была полулегализована, т.е. уже не запрещена, но
еще академически не сформирована и в университетах не преподавалась). Эти несколько
десятков авторов стали в одночасье - правда, в разной степени - более знаменитыми, чем
самые популярные кинозвезды. Но к 1991 г. их анализ прошлого надоел, их диагноз
настоящего во всех без исключения случаях скандально разошелся с действительностью, а
их прогноз будущего - как ожидаемого, так и особенно желаемого - устаревал и еще более
скандально оказывался несостоятельным, уже когда читатель раскрывал журнал.
Это был первый удар. Вторым явились растерянность и долгое замешательство ста
тысяч официальных и неофициальных писателей, которые заполняли своей продукцией
страницы художественной части журналов. Когда рухнула цензура, внезапно обнаружилось,
что "на свободе" им не о чем писать, что они не умеют новаторски художественно
осмысливать происходящее так, чтобы это было интересно массовому читателю. Два-три
года журналы еще держались перепечаткой запрещенного ранее, изданного за рубежом.
Когда этот источник оказался исчерпанным, обнаружился вакуум, не заполненный до сего
дня.
Третий удар касался материальной базы журналов. В СССР существовало 300 тыс.
общественных библиотек, которые в обязательном порядке за государственный счет
выписывали те или иные журналы и тем самым автоматически обеспечивали их
существование независимо от популярности у читателей. Этот источник рухнул вместе с
цензурой и дальнейшее существование стало целиком зависеть от подписки. Меж тем цена
бумаги, типографские расходы и особенно стоимость доставки возросли. Настолько -
точнее, во столько десятков раз, - что цена одного номера журнала оказалась сопоставимой с
ценой довольно ценной книги на книжном рынке. Это окончательно доконало журнальное
дело, отодвинуло журналы с переднего края далеко на периферию общественной жизни. И
пока неясно, когда и как журналы вернутся хотя бы к статус-кво анте 1985 г.
Не меньшую популярность в 1988-1990 гг. получили газеты. Но их подкосили три
удара совершенно с другой стороны. Во-первых, появились сотни, если не тысячи, новых
изданий, которые подорвали монополию прежних, а вместе с ней привычку массового
потребителя выписывать или покупать "свою" газету, какой бы скучной она ни была.
Во-вторых, цена выпуска газеты взметнулась до неба и оказалась психологически
неприемлемой для массового читателя. В-третьих, как это ни странно для западного читателя,
газету доконала конкуренция с радио и ТВ, точнее, бесконечные выходные и
праздники.
Дело в том, что советских людей с годами постепенно охватила эпидемия праздничного
безделья. Больше всего на свете они ценят возможность часами и даже сутками пустословить
за праздничным столом, каким бы скудным тот ни был. Достаточно сказать, что в условиях
полного развала экономики на рубеже 1992-1993 гг. они, при активном соучастии
правительства, получили возможность беспробудно пьянствовать почти целый месяц,
начиная со среды 23 декабря (канун католического рождества) - через пятницу - воскресенье
25- 27 декабря - через "Новый год" (30 декабря - 1 января) - через субботу-воскресенье 2-3
января - через православное рождество с перенесенными выходными днями 6-9 января и
кончая "Старым Новым Годом" (по православному календарю) 13-14 января, за которыми
следуют пятница-воскресенье 15-17 января и далее наступление "Года Петуха" 21 января с
пятницей-воскресеньем 22-24 января.
Журналисты тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Даже газеты, нахально
именующие себя ежедневными, норовят в четверг подготовить разом два номера, чтобы их
создатели имели возможность "погулять" три дня в неделю вместо положенных двух. А если
газета к тому же вечерняя и за ней приходится отправляться на почту утром (в почтовом
ящике дома непременно украдут), то последний номер за неделю получаешь в субботу
утром, да и то, как уже говорилось, с материалами, подготовленными в пятницу, а
следующий уже во вторник утром.
Получается вместо ежедневного издания нечто вроде невиданного нигде в мире
"полуеженедельного", да к тому же нет гарантии, что газету выпустят, доставят и не
украдут. Меж тем радио и ТВ не дремлют. Получив некоторую свободу действий, они
организовали по целому ряду каналов едва ли не ежечасный обзор новостей и репортажи из
разных "горячих" точек планеты. Достаточно приспособиться к этому режиму, когда
завтракаешь утром, обедаешь днем и ужинаешь вечером - и привычная порция ежедневных
новостей поглощается безо всяких газет. Именно так поступил я, перешедший с 1993 г.
только на чтение газет, в которых сотрудничаю. "Расставанье с газетами" было для меня
мучительно тяжело: эта привычка за 60 лет (со времен "Пионерской правды" в 5 лет) стала
посильнее наркотика. Думаю, что аналогичная процедура для десятков миллионов моих
соотечественников прошла гораздо менее болезненно.
Когда и на какой основе могут возродиться газеты - пока тоже неизвестно, и мы
специально коснемся этого вопроса чуть ниже.
Время расцвета советского радио - 30-50-е годы, когда у него не было серьезных
конкурентов. Радиоприемники имели считанные проценты советских семей, а подавляющее
большинство пользовалось дешевыми громкоговорителями радиотрансляционной проводной
сети. Кстати, это автоматически гарантировало монополию государственного радиовещания,
иначе приходилось защищаться от "тлетворного влияния Запада" дорогостоящей системой
"глушилок". Пережитки былых времен вы можете и сегодня увидеть, точнее, услышать - во
многих учреждениях, начиная с парикмахерской и кончая приемной министра, где жизнь
протекает под привычный "шумовой фон" радиорепродуктора.
Сегодня для многих моих соотечественников радио незаменимо, когда делаешь
утреннюю зарядку и завтракаешь, а так же если работаешь в саду или пока едешь в
автомашине (впрочем, последнее - для меньшинства: к сожалению, никто до тех пор не
догадался установить "тихие репродукторы" в салоне автобуса, троллейбуса, трамвая,
пригородной электрички - это средство передвижения для подавляющего большинства
граждан бывшего СССР). Увы, во всех остальных случаях оно не выдерживает конкуренции
с ТВ. И не столько по содержанию передач, сколько по справедливости пословицы: лучше
один раз увидеть, чем сто раз услышать (пусть даже то же самое).
Дело в том, что создатели каждой радиопрограммы упорно стремятся вещать "на всех"
- пусть даже "на всех детей" или "на всю молодежь". Цель всюду одна - максимально
расширить аудиторию. А результат достигается противоположный. Меня, например,
совершенно не интересуют спортивные новости, сводки погоды за пределами родного
города, для меня не существует современного искусства ни в какой его разновидности, и я не
терплю болтовни за пределами "чистой" информации. Любая реклама в стране, где подавляющее
большинство не в состоянии купить рекламируемое, приводит в ярость. Другой,
напротив, готов хоть час слушать, где, какая в мире погода, кто у кого, с каким счетом
выиграл или проиграл, признает только рок-музыку. А московские программы, которые
наиболее устойчиво принимаются отечественными радиоприемниками, вещают разом на
того и на другого - в результате мы оба дружно выключаем их. А иногородние и тем более
зарубежные программы, во-первых, принимаются гораздо хуже, во-вторых, рассчитаны на
иную аудиторию. И радио вот уже почти полвека находится на периферии общественной
жизни.
Первое место среди средств массовой информации и учреждений культуры вот уже
более сорока лет прочно занимает ТВ. На него, как на глаза в органах чувств человека,
приходится до 90% получаемой советским человеком информации. Но если во всем мире изо
всех видов искусств скучнейшим было и остается телеискусство (именно это обстоятельство
сохраняет жизнь прессе, театру, кинотеатру и прочим учреждениям культуры - иначе они
давно погибли бы), то в СССР оно стало скучнейшим, так сказать, в квадрате. Причина:
узость выбора и монополия каждого из имеющейся полудюжины телеканалов, а в
подавляющем большинстве населенных пунктов страны - всего двух-трех каналов. Всякая
монополия, как мы уже говорили, означает загнивание, и ТВ не является исключением из
этого правила.
В 1992 г. советское ТВ, которое, как и все советское, никуда не делось с распадом
СССР, казалось, нашло себя. Мексиканский сериал "Богатые тоже плачут" целый год почти
каждый день приковывал к себе внимание почти всей сотнемиллионной телеаудитории бывшего
СССР. Люди бросали работу (впрочем, это не редкость), доярки бросали доить коров,
матери оставляли временными сиротами своих грудных детей, республики забывали о
военных действиях, политики - о своей грызне, главных героев фильма в лице приезжавших
исполнителей чествовали на уровне национальных героев. И все потому, что был найден
"ключ" к телеискусству в расчете на определенную аудиторию: возможность сопереживания
с героями в понятных каждому житейских передрягах, да еще с чувством собственного
превосходства (из-за непритязательности сюжета), да еще с изрядной долей
сентиментальности, к чему всегда начальство и "деятели культуры" неоправданно
относились свысока.
Однако попытка бездумно эксплуатировать найденную "золотую жиду" в том или
ином виде во многих других телепередачах, понятно, успеха не принесла. Говорят,
повторение - мать учения, но явно - мачеха для всякого искусства. Нужны новые поиски, но
результатов пока не видно, и ТВ по-прежнему остается для подавляющего большинства
телезрителей простым "зрительным фоном" - наподобие артистов в ресторане, на который
косятся, дожевывая ужин или переделывая домашние дела. Хотя, конечно, оно заслуживает
большего.
Театр на протяжении XX века пережил в моей стране фантастический взлет и падение.
Стартовав в качестве элитарного учреждения культуры для аудитории завсегдатаев, он стал
постепенно практически массовым: через него проходила с годами вся молодежь каждого
крупного города, почти все взрослые до пенсионеров включительно, чей уровень культуры
хоть сколько-нибудь поднимался над низшим. В театр шли как на праздник, в нарядных
платьях, с заранее приподнятым настроением. На сколько-нибудь интересный спектакль
очередь в кассу занимали за сутки, иногда несколько ночей отмечались в ней. Перед входом
счастливчиков ожидала толпа спрашивающих случайно оказавшегося лишним билета (в
кассу театра возврат принципиально не допускается). Начиная с первой "оттепели", в
середине 50-х. гг., театр превращается еще и в политическую трибуну. Его начинают теснить
"оживший" после сталинского пресса кинематограф и начинающееся ТВ. Но то и другое в
значительной мере остаются официозами. И только в театре реально возможен дух фронды.
Помню, как в середине 50-х в московском театре "Современник" шла инсценировка
известной сказки Андерсена "Новое платье короля". По ходу спектакля четыре девицы в
купальниках (тогдашний верх неприличия на советской сцене) изображали канкан и,
приплясывая, напевали "Фу-ты, ну-ты, фу-ты, ну-ты, фу-ты, ну-ты - что за король!". И
переполненный зал встает, разражаясь бурей оваций: все видят в этой незатейливой
аллегории намек на культ личности Сталина, переходящий в культ личности Хрущева.
Но кинематограф и ТВ постепенно брали свое, и театр пустел. Из 630 советских
театров уже в 70-х гг. спрашивали "лишний билет" у входа только примерно в 30-50. В
остальных залы пустовали, и их приходилось заполнять школьниками или солдатами (за
государственный счет). Такое положение сохранялось до 1988 г. Дальше театром стала сама
жизнь, начиная с трагикомедии Съезда народных депутатов в том же году, за ходом которого
две недели, как за телесериалом, следила вся страна, и на ее подмостках разыгрывались
спектакли, более захватывающие, чем на сцене. Да и публицистика стала давать больше
ощущений, чем любая драматургия. Театр попытался спастись пикантностью сюжетов,
раздеванием актрис на сцене догола и прочими трюками, растянувшими агонию западного
театра более чем на двадцать лет. Советскому театру хватило для этого же самого всего двух
лет. Сегодня он в сложном положении. Остались прекрасные актеры и режиссеры, время от
время появляются блестящие новые спектакли. И в десятках театров по-прежнему аншлаг,
но в принципе "старый" театр обречен, если не придать ему какое-то "второе дыхание".
Еще более замысловатую траекторию взлета и падения проделал кинематограф.
Распространение в СССР звукового кино совпало с установлением личной диктатуры
Сталина. Диктатор полностью взял на вооружение завет Ленина: "Из всех искусств для нас
важнейшим является кино". И по-своему гениально организовал кинопроизводство и
кинопотребление целиком в рамках своей системы тотального, безостановочного
"промывания мозгов".
В год выпускалось на экраны не более 6-12 кинокартин первостепенной важности
плюс несколько второстепенных, как бы "оттенявших" первые, из них около половины
отечественного производства, остальные - "трофейные" (т.е. взятые силой оружия во время
войны) либо импортные (преимущественно из "братских социалистических стран). Каждый
фильм шел почти одновременно по месяцу и более практически во всех кинотеатрах страны
разом. И так как конкуренции не было, его смотрело все население страны. Многие - по
нескольку раз. Некоторые - по нескольку десятков раз. Художественный эффект этих
фильмов - сложный и дискуссионный.
Сегодня их можно смотреть только в качестве иллюстрации к лекциям по истории
кинематографа. Но идеологический эффект был, безусловно, огромным. И сказывается на
старших поколениях до сих пор.
В отличие от театральных залов, кинотеатры пустели медленнее. Им все чаще
приходилось делать "инъекции" в виде импортных западных фильмов. А когда пал
"железный занавес" и монополия отечественного кино оказалось подорванной, оно
буквально скончалось в страшных судорогах на протяжении каких-нибудь двух-трех лет. Его
добили два врага: видеофильмы насилия, эротики и ужасов, которые распространились по
стране лавинообразно через сеть полулегальных и нелегальных малых залов (фактически
притонов), поскольку видеомагнитофоны имеются только у нескольких процентов семей,
плюс высокопрофессиональные и очень дорогие в постановке американские фильмы, с
которыми отечественный кинематограф не в состоянии конкурировать просто по
относительной убогости своей материальной базы.
Словом, произошло то же, что и во всех развивающихся странах мира (кроме
огражденных "железным занавесом"): гроздья притонов с видеопорнофильмами плюс
огромные пустые залы кинотеатров, в которых 10-15 зрителей смотрят американский
боевик. В основном, это те, кто не может позволить себе добраться до видеоплейера у себя
дома или у знакомых или кто стремится избавиться от общества родителей либо от
собственного одиночества. И только популярные киноартисты, кинорежиссеры, появление
время от времени неплохих новых кинокартин напоминают о том, что кинематограф вполне
может возродиться на новой основе.
Собственно клубов английского типа в России по-настоящему никогда не было.
Последние учреждения культуры, близкие к ним по своему характеру, исчезли в 1917 году. С
тех пор термином "клуб" обозначался третьеразрядный кинотеатр (преимущественно сельский),
в зале которого можно было не только "крутить фильмы", но иногда и ставить
спектакли, а также проводить собрания. В фойе устраивались танцы. В служебных комнатах
за сценой работали кружки. Клубы более масштабные и принадлежащие, как правило, какому-нибудь
крупному предприятию или профессиональной организации учителей, медиков,
ученых и т.д., носили более высокий ранг "Дома культуры". Наконец, еще более масштабное
и помпезное здание именовалось "Дворец культуры". Но суть во всех случаях оставалась
одна и та же.
Подавляющее большинство клубов влачило жалкое сосуществование. Кинотеатры и
видеорынок отбирали у них одну часть клиентуры, рок-ансамбли - другую, дискотеки - третью.
Как только рухнуло государство - рухнула государственная поддержка клубов -
рухнули и клубы. Некоторые из них пытаются удержаться на плаву, сдавая часть своих
помещений коммерческим структурам. Очень немногие находят собственную "экологическую
нишу" (так, один из московских Дворцов культуры стал эзотерическим
лекторием с собственной аудиторией). Но ни один пока не подозревает, что именно клубу
суждено, видимо, стать мессией в спасении себя самого и всех прочих учреждений культуры
от продолжающейся агонии и конечной смерти.
Впрочем, об этом - чуть ниже.
На музей обрушилась десятерная нагрузка. Из простой кунсткамеры он стал еще и
особым школьным классом для всех школ города и его окрестностей (бесконечные
экскурсии школьников - класс за классом), и особой художественной студией для
художников города, и особым исследовательским центром, и центром передвижных
выставок, и лекторием, и многим другим (при прежних мизерных штатах и еще более мизерных
ассигнованиях).
В результате музеи страны разделились на два класса. Меньшинство, начиная с
петербургского Эрмитажа и московских картинных галерей, превратилось в проходные
дворы для миллионных толп туристов, с утра до вечера галопом проносящихся по
совершенно неприспособленным для этого залам. Следствие - частые ремонты, нередко, как,
например, в случае со знаменитой московской Третьяковской галереей, растянутые на
десяток и более лет. Большинство, оставшееся в стороне от доходного туристского бизнеса,
являет собой картину крайней убогости, все чаще переходящей просто в мерзость
запустения.
Особенно сильно пострадали принципиально бесплатные общественные библиотеки.
Разница между "официальной" и рыночной ценой хорошей книги сделалась настолько велика,
что стало выгодным взять книгу из библиотеки, не вернуть ее (т.е. украсть) и в худшем
случае отделаться переставшим быть страшным десятерным штрафом. Так, например, украв
том Достоевского или Толстого, Гомера или Шекспира номинальной стоимостью, скажем,
1,5 рубля, вы платили 15 рублей штрафа и тут же перепродавали его на "черном" рынке за
45, а то и за 150 рублей. Нетрудно представить себе, какие масштабы приняло
раскрадывание фондов общественных библиотек. Понятно, администрация резко ограничила
выдачу сколько-нибудь ценных изданий узким кругом знакомых лиц. Но тогда общественная
библиотека теряет смысл своего существования.
С другой стороны, скудость государственных дотаций на содержание общественных
библиотек в условиях нараставшего книжного дефицита привела к нараставшему обеднению
их фондов, а также к обветшанию помещений, на ремонт которых постоянно не хватало
средств. Словно бы в порядке иллюстрации этой агонии стали разваливаться здания главной
государственной библиотеки страны в Москве, носящей, естественно, имя Ленина. К тому
же библиотека оказалась лишенной возможности закупать в прежнем объеме наиболее
ценные отечественные и тем более зарубежные издания, включая периодику. Теперь вся
надежда на отечественных и особенно на зарубежных спонсоров: государство в
сложившейся ситуации бессильно помочь библиотечному горю.
Пожалуй, в не меньшей степени деградировали парки культуры. Но у них была своя
специфика: они рухнули перед подростковой и молодежной преступностью. Традиционный
городской парк с его клубом-кинотеатром, танцплощадкой и аттракционами стал средоточием
молодежных и подростковых компаний, которые, как и во всем мире, быстро
приобрели характер квазимафиозных структур. Но вряд ли еще где-нибудь в мире столь
позорно бессильно прояви
...Закладка в соц.сетях
