Жанр: Научная фантастика
Загадки хаирхана
...лся.
Брагинцев и Петя ждали нас в палисаднике, у серых колонн, и сразу же
провели в зал, где была выставлена ваза.
- Вот, смотрите, - полушепотом сказал Петя. - Разве не удивительное
совпадение?
Филигранного стекла, зеленоватая, с введенными внутрь белыми нитями и
темными декоративными трещинками-кракле в верхней и нижней части, ваза
действительно повторяла сюжет амфоры, поднятой со дна моря. Опытная рука
мастера с острова Мурано выписала молочными нитями и стоящего во весь рост
человека, и сидящего напротив него, и летящую к нему перечеркнутую
восьмерку, и строку, и "план" замка...
- И надпись тоже на картули эна, шрифт мхедрули? - чуть улыбнувшись,
спросил я.
- Не совсем, - ответил за Петю Брагинцев. - Венецианский мастер не знал
грузинского алфавита, не понимал смысла фразы и допустил искажения.
- Значит, он механически перенес на стекло и написанную заказчиком
фразу, и придуманный им сюжет?
- Это наиболее вероятное предположение.
- А заказчиком был кто-то из торгового дома Хача-пуридзе...
- А посредником кто-то из торгового дома Джолитти. Мы с Брагинцевым
посмотрели друг на друга и улыбнулись.
- Вот видите, как все складно получается! - с восторгом сказал Петя. -
А я уже навел справки...
- О взаимоотношениях торговых домов? - перебил я.
- Нет, о прежнем хозяине вазы. Раньше она принадлежала грузинскому царю
Вахтангу Шестому, эмигрировавшему в Москву при Петре Первом. Наверное, его
потомки преподнесли вазу какому-нибудь нашему царю или царице, и после
революции она оказалась в Эрмитаже.
- Вахтанг Шестой, - повторил я. - Это после его эмиграции разрослась
грузинская колония в Москве. Малые Грузины, Большие Грузины...
- Да, да! - радостно подтвердил Петя. - А Багратион - его прямой
потомок!
- На Кавказе вы говорили, - повернулся я к Брагин-цеву, - что ваза
датируется концом шестнадцатого столетия?
- У специалистов это не вызывает никакого сомнения. Ко времени
царствования Петра Первого в России производство венецианского стекла
пришло в упадок. Но разрыв во времени не должен вас смущать.
- Он и не смущает меня. Ваза могла сколь угодно долго находиться у
предков Вахтанга. Но скажите, почему вас заинтересовало совпадение
сюжетов? Я понимаю Петю - Пете нужен клад...
- Клад всем нужен, - сказал Петя.
- Я прочитал вашу книгу о хроноскопии и понял, что хроноскоп мог бы
определить, есть ли схожесть в написании строки на амфоре и на вазе, -
почему-то Брагинцев предпочел не отвечать прямо на мой вопрос. - Ведь и в
том, и в другом случае мастера переносили на глину или стекло рукописную
строку.
- Это несложно, - сказал молчавший до сих пор Березкин. - Пустяковое
дело...
- Не могли бы вы быть настолько любезны...
- Могли бы, - сказал Березкин. - Но как заполучить вазу в институт?
- Я надеюсь, что вечером, после закрытия музея, директор разрешит
вынести ее. Березкин недоверчиво хмыкнул.
- Если вы берете это на себя...
- Да, конечно.
- Значит, вы подвергнете хроноскопий мою амфору? - еще не веря своим
ушам спросил Петя.
- Придется.
- Но не одну же строчку! - Петя темпераментно взмахнул руками. - И план
крепости тоже!
- Там видно будет, - уклончиво ответил Березкин, но я про себя решил,
что теперь нам придется уступить Пете.
- Нет, обещайте мне!
- Обещаем, - сказал я. - Раз уж вы притащите амфору в институт...
Петя хлопнул в ладоши и заявил, что немедленно отправится к археологам.
Мы не стали его удерживать, и самим нам уже нечего было делать у вазы.
Брагинцев решил, не откладывая, зайти к директору, его хорошему
знакомому, а мы с Березкиным прошлись по "итальянскому дворику", по
египетскому залу, поднялись на второй этаж к древнегреческим атлетам, к
которым я ходил в детстве, чтобы сравнить свою мальчишескую мускулатуру с
мускулатурой "кулачного бойца" или "дискобола". Они так и остались для
меня недосягаемым идеалом.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой мы занимаемся хроноскопией венецианской вазы и поднятой со
дна моря амфоры; как станет ясно из последующего изложения, дело вовсе не
ограничилось анализом двух надписей, сделанных на картули эна шрифтом
мхедрули.
Из Музея изобразительных искусств мы с Березкиным поехали ко мне домой.
У меня было странное состояние. Все, что происходило в музее, было
оправдано, логически объяснимо... Но осталось ощущение, будто кто-то все
время стоял у нас за спиной и небескорыстно интересовался нашими
расследованиями, следил за нами. Я помнил каждое слово, каждый жест и
Брагинцева, и Пети, знал, что, никто из них не повинен в этом чувстве. И
все-таки...
- Тебе не кажется, что нас с собой проверяют пли испытывают, уж не
знаю, как точнее выразиться? - вдруг спросил Березкин, устраиваясь рядом
со мной на заднем сидении такси.
По складу характера я более мнителен, чем мой друг, и совпадение наших
чувств меня еще более озадачило.
- Кого ты подозреваешь?
- В том-то и дело, что заподозрить некого. Глупо об этом говорить, но и
о Брагинцеве, и о Пете проще простого навести справки.
Я догадывался, что Березкин стремится оправдаться в непонятном
самоощущении, и все же меня покоробили слова о справках.
- Ты же знаешь, что мне совершенно не свойственна подозрительность, -
сказал Березкин, угадавший ход моих мыслей. - Не суди меня строго. Было бы
ужасно обидеть подозрением честного человека!
- Если бы не письмо Мамаду Диопа с рассказом о таинственном Розенберге,
возникло ли бы у нас такое чувство? - спросил я Березкина.
- Едва ли...
- Вот именно. Ей-богу, надо послать к черту всякие глупости. Тем более,
что ни амфора, ни венецианская ваза не имеют никакого отношения к
статуэтке из Дженне.
Вечер мы провели великолепно, хорошо отдохнули, рассеялись, и когда в
двенадцатом часу семейство Березкиных отправилось домой, от прежних наших
сомнений, как говорится, не осталось и следа.
Зная характер Пети, я с утра позвонил Березкину в институт и узнал, что
Петя явился, уже поскандалил с вахтером, не пропускавшим его с весьма
объемистой амфорой, и теперь сидит, сложив руки на животе, перед закрытым
хроноскопом.
Березкин, решительный во всем, что касалось хроноскопии, предупредил
Петю, что ничего не будет делать до тех пор, пока Брагинцев не доставит в
институт вазу. Но Петя, дипломатично помолчав минут тридцать-сорок, повел
наступление, уговаривая Березкина для начала выяснить, план или не план
крепости нанесен на амфору.
К тому времени, когда я приехал в институт, Петя одержал полную победу,
и Березкин с некоторым смущением сообщил мне, что на амфоре как будто бы
действительно изображен некий план крепости.
Способность хроноскопа устанавливать и прояснять такого рода
подробности казалась мне сомнительной, но Петя прямо-таки захлебывался от
восторга, и я решил не вмешиваться в их взаимоотношения с Березкиным.
Вечером приехал Брагинцев, и венецианская ваза поступила в наше полное
распоряжение.
Увидев Брагинцева, я понял причину нашего странного вчерашнего ощущения:
все, видимо, объяснялось тем, что Брагинцев так и не рассказал нам, для
чего потребовался ему сравнительный анализ строчек, выписанных на амфоре и
вазе.
Догадка успокоила меня. Настоящий исследователь, человек сдержанный в
словах, Брагинцев, конечно, просто не хотел упреждать события и ждал, что
подскажет ему хроноскоп.
Итак, нам предстояло установить идентичность или, наоборот,
неидентичность почерков на амфоре и вазе. Брагинцев уже говорил нам, что
надпись на картули эна, сделанная шрифтом мхедрули, графически искажена
мастером с острова Мурано. Но для хроноскопа, как и предвидел Березкин,
было достаточно частных особенностей в написании букв, которые сохранились
и в том и в другом варианте. Если верить хроноскопу, а мы - простите за
повторение - ему верили, то надписи на стекле и глине делались по одному и
тому же рукописному образцу.
- Устраивает вас такой вывод? - спросил Березкин Брагинцева.
- Вполне, - ответил тот.
- Если вас еще что-нибудь интересует...
- Честно говоря, мне хотелось бы проверить собственное истолкование
взаимоотношений человечков на вазе и амфоре.
- Взаимоотношений?
- Мне кажется, что это отец и сын. Сын уехал. Допустим, в Венецию,
чтобы обучиться торговому делу, а отец остался на Кавказе. Сын задержался
дольше положенного ему срока, и любящий отец, помимо писем, прибег вот к
такой форме увещевания... Это не слишком глупо звучит?
- Отнюдь, - сказал я.
А Петя, восторженно смотревший на своего учителя, вдруг прозрел:
- Потому и написано: "Вернись, и все скажу тебе"! Отец хотел передать
блудному сыну тайну зарытых сокровищ! - вскричал Петя. - Вы убедились
теперь, что я на правильном пути?!
- Петя, милый, вы все-таки не наследник Хачапуридзе. Ведите себя
сдержанней, - сказал Брагинцев резко.
Березкин перебрал несколько формулировок и получил ответ. Сын ли с
отцом изображены на амфоре и вазе, хроноскоп выяснить не смог, нэ по
характеру изображения он определил, что стоящий человек старше сидящего.
Стало быть, версия Брагинцева получила дополнительное подтверждение.
- Удовлетворены?
- Почти. А может ли хроноскоп расшифровать смысл перечеркнутой
восьмерки?
Задание показалось мне слишком неопределенным для хроноскопа, но
аппарат справился с ним моментально: на экране появилась... пчела. Да,
пчела, или, во всяком случае, перепончатокрылое насекомое, в высшей
степени похожее на самую обычную пчелу...
Брагинцев расхохотался... Я даже не подозревал, что он способен так
заразительно и весело смеяться.
- Ваш хроноскоп изумителен, - сказал он сквозь смех. - Просто
изумителен.
Кстати, пчела - символ, который вполне мог устроить главу купеческого
дома:
соты наполняются по капельке, как и купеческая казна. Те самые соты,
что изображены на плане!
- Боюсь быть навязчивым, - сказал я Брагинцеву, - но мне и Березкину
хотелось бы знать, что привело вас к нам, почему вдруг вам понадобился
сравнительный анализ двух столь разных сосудов?
- Видите ли, торговый дом Хачапуридзе загадочно окончил свое
существование в самом конце шестнадцатого столетия. Я еще плохо
представляю себе возможности хроноскопа, но подумал, не обнаружит ли он
причину?
- Вы интересовались историей дома Хачапуридзе? - поразился Петя. - Вы?
- Немножко, - сказал Брагинцев. - Собственно, интересовался не я, а мой
хороший знакомый - историк Месхишвили. Помните "беленького старичка" в
Хосте, который прочитал надпись на амфоре и рассказал о Хачапуридзе? Это
великолепный знаток средневековой Грузии, но даже ему непонятен крах
процветающего торгового дома.
- Значит, вы хотели помочь Месхишвили?
- Да. Но, судя по результатам, едва ли что-нибудь получится. Впрочем,
мне известен еще один сосуд с аналогичным сюжетом.
- Он у вас дома?
- Нет, он в Кремле, в фондах Оружейной палаты.
- И его можно заполучить?
- Конечно, и для этого не нужно идти в Кремль. Я принесу его в институт.
Человеческий глаз все-таки не сравнится с хроноскопом.
Брагинцев и Петя ушли, унеся с собой венецианскую вазу.
Некоторое время после их ухода мы сидели молча.
- Итак, еще одно действующее лицо, - вздохнул Березкин. - Месхишвили.
- По-моему, Брагинцев чего-то недоговаривает...
- Возможно, но я чувствую, что мы ввязываемся еще в одну запутанную
историю, а вести параллельно два сложных расследования... Ни к чему это,
совсем ни к чему.
Потом Березкин подошел к Петиной амфоре, оставленной у нас, и потрогал
пальцами перечеркнутую восьмерку.
- "Человеческий глаз все-таки не сравнится с хроноскопом", - повторил
он слова, сказанные Брагинцевым. - А их и не надо сравнивать. Каждому свое.
Итак, любящий отец напоминает сыну о собранных им богатствах, посылая
символическую пчелу. Есть своя логика в таком объяснении, но вся беда в
том, что эта пчела не смогла бы отлететь и на два шага от улья.
- Почему? - удивился я.
Березкин посмотрел на меня с сожалением.
- Я думаю, ты заметил. У нее же несимметричные крылья. И на амфоре, и
на вазе.
в которой мы, ожидая ответа от Мамаду Диопа, продолжаем расшифровку
сюжета, запечатленного на амфоре, венецианской вазе и еще на одной -
серебряной вазе; в этой же главе хроноскоп проводит расследования, которые
хотя и приоткрывают некоторые тайны серебряной вазы, но заканчиваются
трудно объяснимым курьезом.
Я чувствую по складу повествования, что местами невольно бросаю на
Брагинцева тень, хотя ничего более нелепого невозможно вообразить. Я
пересмотрел предыдущие страницы, кое-что смягчил, а кое-что даже
вычеркнул, но не уверен, что достиг желаемого результата. Во всяком
случае, прошу не переносить недостатки рассказа на человека, о котором
рассказывается, тем более, что человек этот очень симпатичен и мне, и
Березкину.
Едва переступив порог рабочего кабинета Березкина, Брагинцев - он
держал в руках сверток - сказал, что стыдится своего собственного эгоизма.
- Я же знаю, что вы заняты расследованием африканской истории, сознаю,
что у вас масса дел и навязываюсь со своими вазами, с каким-то торговым
домом Хачапуридзе...
- Очень хорошо, что навязываетесь, - сказал Березкин, интонационно взяв
в кавычки последнее слово. - Расследование африканской истории нам
пришлось временно прервать, а вазы ваши как будто тоже обещают любопытное.
В свертке у вас третья ваза?
- Да, про которую я говорил.
Брагинцев разорвал плотную бумагу, скомкал ее и бросил в мусорную
корзину.
- Снова Венеция, - сказал он. - Снова конец шестнадцатого века.
Почему-то я внутренне вздрогнул при этих словах. Что за наваждение? И
статуэтка из Дженне, и вазы в Москве, и амфора с затонувшего корабля...
Трудно было допустить какую-либо связь между, скажем, серебряной вазой
из Оружейной палаты и статуэткой из Дженне. И все-таки...
- Как видите, в данном случае художник воспользовался для сюжетного
изображения чернью, или ниелло, как говорят в Италии, - сказал Брагинцев.
- Черневые изображения были широко распространены в ту пору.
С нашей же - хроноскопистов - точки зрения ваза была примечательна
прежде всего многочисленными деформациями и даже пробоинами, таившими,
наверное, немало интересного.
- Итак, продолжим сравнительный анализ почерков? - спросил Березкин
Брагинцева и после его утвердительного ответа сформулировал задание.
Мы приготовились к положительному результату, и не ошиблись: хроноскоп
вновь подтвердил, что образцом служила одна и та же рукописная строка.
- Ну, не наваждение ли? - сказал Березкин моими словами.
- Нет, отчего же, - улыбнулся Брагинцев. - Звенья одной цепи. И не
забывайте, что в конце шестнадцатого столетия Хачапуридзе уже перестали
заказывать вазы в Венеции...
- Продолжим хроноскопию, - сказал я Березкину. - Некогда вазу сильно
помяло.
Как ее выпрямляли?
- А зачем тебе это знать? - спросил Березкин.
- Пока не могу ничего объяснить. Но раз уж мы взялись за хроноскопию...
Березкин сформулировал задание, и мы увидели на экране сильные руки с
длинными тонкими пальцами, выпрямляющие вмятины.
Я подошел к хроноскопу и еще раз осмотрел весьма массивную вазу. Да,
только очень сильный человек мог руками распрямить металл, придать
серебряной вазе прежнюю форму.
- Повтори, пожалуйста, задание, - попросил я Березкина, - но сделай
акцент на руках.
- Зачем вам понадобились руки? - спросил Брагинцев. - Гораздо
интереснее происхождение пробоин.
- Все интересно, - сказал я. - А мелочей в хроноскопии нет. Ничем
нельзя пренебрегать.
Очертания вазы на экране как бы размылись, затушевались, но зато руки
проступили отчетливо - руки хирурга с длинными крепкими ногтями. Я
прекрасно сознаю, что мое определение - "руки хирурга" - шаблонно, но мне
важнее точность, чем оригинальность сравнения, хотя кое в чем я и грешу:
ногти, пожалуй, у хирурга покороче. В общем же стереотипность
характеристики должна лишь помочь составить правильное представление о
том, что мы увидели.
Я смотрел на руки, выпрямляющие стенки серебряного сосуда, и мне все
определеннее казалось, что я уже видел эти руки. Березкин выключил
хроноскоп. Пытаясь припомнить, где я мог видеть руки, я перебирал в памяти
прежние сеансы хроноскопии, начиная с тех, о которых рассказано в очерке
"Долина Четырех Крестов", но - тщетно!
- Вас интересуют пробоины? - спросил Березкин Брагинцева. - Что ж,
займемся пробоинами. Одна из них похожа на след от удара рубящим
предметом, саблей скорее всего... А вторая, круглая... Гм! Кто-то сначала
выстрелил по вазе, вернее, по ее хозяину, из мушкета, а потом дело дошло
до рукопашной. Некогда ваш сосуд попал в нехорошую историю!
Березкин не ошибся. Он не навязывал хроноскопу своего мнения, задания
формулировал совершенно объективно, но ответы получил именно те, которые
предсказал: мы увидели и маленький круглый предмет - пулю - пробивающий
вазу, и саблю, стремительно падающую на сосуд.
- А теперь посмотрим общую хроноскопию, - предложил я.
Общая хроноскопия всегда чревата неожиданностями, и мне лично она
доставляет особое удовольствие как раз тем, что заранее невозможно
предвидеть ее результат. И вот дополнительный пример тому: на экране
появилась ваза, летящая вниз по крутому каменистому склону; ваза падала
долго, а потом ударилась о камень и отскочила в сторону...
- Кажется, тут прямая связь с предыдущими кадрами, - сказал Брагинцев.
- Со временем из вас получится отличный хроноскопист, - улыбнулся
Березкин.
- Конечно, прямая связь. Хозяин вазы, а точнее, караван, шедший по
горной тропе, подвергся нападению. Стрельба, рубка. Вьюк рассыпался в
свалке, и пробитая пулей и саблей ваза полетела под откос.
Березкин уточнил задание и несколько раз повторил его, но на экране не
произошло почти никаких изменений - только скалы приобрели желтовато-белый
оттенок.
- Да, на склоне ничего не росло, - сказал Березкин. - Или ваза случайно
миновала стволы деревьев. А скалы, судя по цвету, были такими же, как в
долине Хосты.
- Известняк, - уточнил я.
- Известняк, - словно машинально повторил Брагинцев. - Вот так она и
летела.
Потом ее подобрали и выпрямили...
- Последовательность событий надо еще проверить, - возразил я. -
Давайте-ка выясним, действительно ли вазу сначала пробили пулей и саблей,
а потом уж она покатилась...
- Пустяковое дело, - сказал Березкин. - Но уверен, что хроноскоп
подтвердит правильность нашего предположения.
И действительно, хроноскоп подтвердил, что сначала ваза пострадала от
оружия, а потом - от скал. Труднее оказалось выяснить, когда ее
распрямляли - сразу же после падения или много позднее. Березкину не
удалось добиться четкого ответа, но по косвенным признакам мы заключили,
что распрямляли вазу сравнительно недавно.
- Что будем делать дальше? - спросил Березкин, глядя на Брагинцева.
- Не знаю, - ответил тот. - Думаю, что со временем мне удастся
сформулировать дополнительные вопросы. А пока - все как будто.
Березкин, подойдя к хроноскопу, долго стоял перед ним, о чем-то
размышляя.
Потом, ничего не говоря нам, он дал хроноскопу задание, и на экране
замелькали какие-то непонятные значки... Березкину пришлось повторить и
уточнить задание, и тогда значки выстроились в ряд, и мы узнали ту самую
надпись на картули эна, которую видели на всех трех сосудах... Надпись
действительно была той же самой и в то же время чем-то отличалась от
каждой из трех.
- Хроноскоп убрал искажения, допущенные мастерами, и создал осредненный
вариант, близкий, по-моему, к подлинной рукописной строке, - сказал
Березкин.
- Не понимаю, для чего тебе это понадобилось.
- Хочется что-нибудь узнать о Хачапуридзе.
- По почерку?
- Не беспокойся, я читал в Большой Советской Энциклопедии, что
графология - лженаучная теория, - усмехнулся Березкин. - Но состояние
человека, какие-то доминирующие черты его характера хроноскоп же
определял. Вспомни "Долину Четырех Крестов".
Мы с Березкиным, поначалу незаметно для самих себя, стали различать
эпизоды хроноскопии по названиям моих очерков-отчетов, и теперь это уже
вошло в привычку.
- Я ничего не отрицаю. Дерзай.
Березкин сформулировал задание, и тут произошел один из курьезов,
которыми отнюдь не бедна наша практика: словно услышав слова Березкина о
Долине Четырех Крестов, хроноскоп показал нам... Зальцмана. Экранированный
Зальцман сделал несколько шагов, раскрыл тетрадь и, нервничая, словно
кого-то опасаясь, сделал в ней запись.
Я тотчас сообразил, что хроноскоп выбрал в своей "памяти" эпизод у
поварни, когда Зальцман прятал дневник начальника экспедиции. Но с чего бы
вдруг?
- Уж не твои ли это штучки? - спросил я Березкина.
- Ничего не понимаю, - ответил тот. - Я же не лунатик, я точно
сформулировал задание!
Березкин выключил хроноскоп, выждал несколько минут и повторил задание.
Экран вспыхнул мгновенно, и... Зальцман, сделав несколько шагов,
раскрыл тетрадь! А потом зеленые волны как бы стерли фигуру Зальцмана с
экрана, и его место занял другой человек с жестким, почти жестоким лицом.
- Черкешин! - воскликнули мы в один голос и посмотрели друг на друга.
Березкин быстро выключил хроноскоп.
- Ничего подобного никогда не было, - удивленно сказал он. - Это мне не
нравится.
- Всплывают, как в человеческом мозгу, воспоминания, что ли? -
неуверенно спросил я.
- Хроноскоп в миллион раз дисциплинированней, чем мозг. Был, во всяком
случае.
Березкин повернулся к Брагинцеву, но тот, угадав, что мой друг
собирается извиниться перед ним за неожиданно прерванную хроноскопию,
опередил его.
- Все понимаю, - сказал он. - Хроноскопом нельзя рисковать. Очень
досадно, что из-за моей вазы аппарат вышел из строя.
- Вовсе не нужно казниться, - возразил Березкин. - ' Ваза - несложный
объект для хроноскопии. Придется отрегулировать приборы. Это - наши будни.
Но хроноскопия, к сожалению, отложится на неопределенное время.
- Значит, вазу можно забрать? - спросил Брагинцев.
- Да, лучше мы возьмем ее еще раз, если потребуется дополнительный
анализ.
Брагинцев взял вазу и поискал глазами бумагу, в которую она была
завернута.
- Кажется, я ухитрился разорвать бумагу, - сказал он.
- Сложно, но выход из положения можно найти, - улыбнулся я, подавая
Брагинцеву лист чистой плотной бумаги.
- Кстати, где же Петя? - оглядывая рабочий кабинет, спросил Березкин,
словно только теперь заметивший, что нет нашего глубокоуважаемого философа.
- Петя твердо решил найти клад, - почему-то грустно усмехнулся
Брагинцев. - И поэтому он отправился на вокзал брать билет на Тбилиси. В
Тбилиси он нанесет визит Месхишвили, дабы выпытать у того все о
Хачапуридзе...
- Хачапуридзе! Много мы о нем сегодня узнали! А ваш ученик -
целеустремленный юноша, - думая уже о чем-то своем, равнодушно сказал
Березкин.
Когда Брагинцев ушел, я спросил Березкина, заметил ли он инвентарный
номер на вазе.
Березкин, хотя он и был погружен в свои раздумья, тотчас откликнулся:
- Конечно. МС-316/98. Должен тебе признаться, что ваза меня
заинтересовала.
Не нравится мне история, которая с ней произошла, - Мне тоже не
нравится. Да и торговый дом Хачапуридзе почему-то не вызывает почтения.
Березкин подошел к хроноскопу, постоял перед ним, но потом решительно
заявил:
- Прибором займусь завтра. На свежую голову. Сегодня не могу.
в которой Березкин проводит в мое отсутствие тщательную проверку
хроноскопа и убеждается в его исправности; некоторые контрольные сеансы
хроноскопии, как выяснилось, заслуживают того, чтобы о них было специально
рассказано.
На следующий день Березкин, с обычной его прямотой, сказал мне по
телефону, что мое присутствие в институте вовсе не обязательно.
- Пока я сам во всем не разберусь, ты мне только мешать будешь, -
заявил он.
- Кстати, я же знаю, что у тебя накопилось множество всяких дел.
Незавершенных дел действительно накопилось много, и я решил
воспользоваться вынужденной паузой в расследовании. Хроноскопия невольно
"теснила" некоторые иные мои интересы и симпатии, но отнюдь не сводила их
к нулю.
Систематичность в работе, выработанная с годами, позволяла мне
продолжать литературную деятельность, писать статьи и книги по теории
естествознания; лишь от длительных экспедиционных поездок пришлось
отказаться (их заменили частые выезды с хроноскопом).
Короче говоря, у меня имелись основания ценить выпадающие на мою долю
свободные дни и недели. Теперь же, благо работоспособность моя
восстановилась, я надеялся провести их в высшей степени плодотворно.
Отключив телефон и запершись на несколько дней дома, я дописал статью
для "Известий Всесоюзного географического общества", набросал несколько
заметок для популярных изданий, прочитал корректуру своей книги, а затем
отбыл в Ленинград, где отлично поработал в библиотеке Географического
общества.
Вернувшись в Москву, я узнал, что Березкин уже несколько раз звонил и
просил заехать к нему безотлагательно.
Я застал своего друга в настроении, которое не назвал бы безоблачным.
Он сам признался в этом и добавил:
- Ничего не могу тебе объяснить. То ли немножко устал, то ли
неопределенность раздражает. Да, скорее всего неопределенность. Такое
ощущение, что забрались мы далеко, а толку - на грош. И кажется, что не
выпутаться нам из всех этих историй. Я говорил тебе, что ваза меня
заинтересовала. Но можно ли из нее еще что-нибудь выжать? Я не уверен.
Если не появятся дополнительные материалы для хроноскопии - считай, что
время потрачено зря.
Я знал, что моему другу подчас свойственны приступы пессимизма. Но
обычно случалось так, что один из нас сдавал в тот момент, когда другой,
как говорится, находился на подъеме. Поскольку я занимался совершенно
иными делами, то раздумья о неудачах хроноскопии отнюдь не вымотали меня.
Наоборот, я привез из Ленинграда изрядный запас бодрости, а как вести
себя с захандрившим Березкиным, мне было отлично известно.
- Удалось тебе исправить хроноскоп? - спросил я.
- И тут ерунда какая-то, - сказал Березкин. - Провозился с хроноскопом
несколько дней и убедился, что он в полной исправности.
- А пробовал ставить те же самые вопросы?
- Конечно. Вдоволь налюбовался и на Зальцмана, и на Черкешина.
-
...Закладка в соц.сетях
