Жанр: Научная фантастика
Загадки хаирхана
...енадолго-небольшую метеостанцию,
им же созданную в Онеге, и перешел, как говорится, в распоряжение Мориса
Вийона.
...Я размышлял об их встрече, об их взаимоотношениях, сидя на берегу
Онеги.
Не знаю, как другим, но мне в моих раздумьях помогает вид тех мест, где
некогда побывали мои герои, да и раздумья при этом обретают подчас
необходимую писателю теплоту, лиричность, если хотите.
Онега при впадении в Белое море - река широкая, светлая. Длинные черные
нити бонов расчерчивают ее на прямоугольники, в которые заключен
сплавленный молем лес. Было начало отлива, вода устремлялась в море, и
бревна напирали на нижние боны, стараясь вырваться на свободу. Боны,
изгибаясь, сдерживали напор, и я, наблюдая за рекой, пытался мысленно
представить себе разговор, который неизбежно должен был произойти между
Щербатовым и Морисом Вийоном,- разговор о прошлом Антарктиды.
Щербатов закончил свою статью в ссылке, в Онеге и, конечно же, не мог
не поделиться своими выводами с человеком, который отправлялся в
Антарктиду.
Наверное, услышав о странной на первый взгляд гипотезе, Морис Вийон
попросил у Щербатова разъяснений.
"Прямых доказательств, как вы сами понимаете, у меня нет, - надо
полагать, ответил ему Щербатов. - Но косвенные, основанные на изучении
античной литературы, я могу привести. Вернее, я могу объяснить, почему
задумался о прошлом Антарктиды и какая цепь умозаключений привела меня к
столь поразившему вас выводу...
Известно, например,- продолжал Щербатов,- что еще за две с половиной
тысячи лет до нашей эры к фригийскому царю Мидасу явился некий
путешественник и рассказал ему о далекой Южной Земле, населенной
великанами, богатой золотом..."
"Я знаю эту легенду",-перебил, наверное, Вийон. "Она достаточно широко
известна, - должен был согласиться с ним Щербатов.-Но я напомнил ее лишь
для того, чтобы подчеркнуть древность первых сведений о загадочном
материке... А вот забавный исторический парадокс. Вы уж извините, но мне
вновь придется напомнить общеизвестное. Как вы знаете, в двух сочинениях
Платона, "Тимэе" и "Критии", упоминается Атлантида. И этого упоминания в
трудах лишь одного ученого древности, написанных, кстати, в форме
утопического романа, оказалось достаточно, чтобы в наше время сотни людей
размышляли об Атлантиде, искали е„ следы... А в том, что существует Южный
материк, были убеждены все античные географы, - я подчеркиваю - убеждены и
все,-но никому из современных ученых не приходит в голову проверить, на
чем основывалось их убеждение!"
Уж не знаю, как реагировал Морис Вийон на высказанные примерно в такой
форме соображения Щербатова, но, мне кажется, они должны были его
озадачить.
А Щербатов продолжал развивать свою гипотезу.
"Напомню вам еще одну историческую несообразность. Если не считать
Европу, Азию и Африку, издавна известных средиземноморским народам, то все
остальные материки были открыты случайно. Северную и Южную Америку
открыли, когда искали морской путь из Европы в Индию, случайно наткнулись
на Австралию... А о Южном материке тысячелетия думали ученые, сотни лет
мореплаватели сознательно, целеустремленно искали его и, что уж совсем
удивительно,-нашли!.. Не согласитесь ли вы со мною, мсье Вийон, что
слишком легкомысленно все сводить к легендам и недоразумениям?.. Я лично
убежден, что за мифологическими напластованиями скрываются подлинные
знания древних о Южном материке..."
Как видите, в рассуждениях Щербатова, - а я инсценирую его разговор,
основываясь на некоторых документах, - зазвучал мотив, уже знакомый мне и
Березкину по прежним расследованиям: нельзя пренебрегать памятью народной,
нельзя бездумно отмахиваться от мифов и легенд...
"Но от кого же узнали древние о Южном материке?.." - вправе был
спросить Вийон.
"От самих антарктов, жителей Южного материка..."
"Я не допускаю мысли, что вы не слышали о походах Шеклтона, Амундсена,
Скотта. Сплошной лед..."
"А тогда не было сплошного льда. Я исхожу из предположения, что
ледниковый покров возник примерно десять тысяч лет назад, когда
заканчивался ледниковый период в Северном полушарии. Влага с Северного
полюса перенеслась к Южному..."
"А где доказательства?"
"А у вас есть доказательства, что ледяному покрову, допустим, миллион
лет?..
Нет у вас таких доказательств, и, стало быть, любое предположение
одинаково гипотетично!"
...Начало отлива-самое оживленное время на реке. Тарахтят небольшие
доры-так почему-то на Белом море называют моторные лодки, - деловито
трудятся маленькие катера, разводя боны - с отливом бревна сами двинутся
вниз по реке к лесобирже, к лесопильному заводу, где земля смешана со
щепой, где в болоте вместо торфа-щепа, где повсюду висят предупреждения,
запрещающие курить, - поплывут не к тихой, пропахшей свежим сеном Онеге, а
к другой, дымной и шумной, изъезженной автобусами и лесовозами, к городу
Онеге, где кончается зеленая жизнь леса...
В тысяча девятьсот четырнадцатом году, в канун первой мировой войны,
для Щербатова началось главное в его жизни: Морис Вийон полушутя предложил
ему лично познакомиться с антарктами... Надо ли говорить, что предложение
было с радостью принято? Осуществить его было не просто, но бдительность
властей удалось усыпить, и Онега вынесла шхуну "Ле суар" в Белое море,
откуда она начала свой путь.
Глава третья,
в которой коротко рассказывается о походе Мориса Вийоиа и Александра
Щербатова во внутренние районы Антарктиды, а также описываются
обнаруженные ими загадочные скульптуры
В тот вечер, когда мы с Анри Вийоном медленно брели по набережной Сены
к его дому и я любовался ажурным силуэтом Эйфелевой башни за мостом Альма,
Вийон вдруг остановился и, чуть усмехнувшись, сказал; - Морис Вийон и
Александр Щербатов, конечно, не раз прогуливались по набережной, как
сейчас мы с вами. Семья наша уже лет сто живет неподалеку от Сены... И
где-нибудь здесь они прощались с Парижем, чтобы не встретиться с ним
больше никогда...
Я кивнул в знак согласия, но про себя подумал, что Александру Щербатову
пришлось еще прощаться с Россией. И теперь я знал, с каким уголком ее...
Может быть, потому, что я сам люблю русский Север, я думал о прощанье с
грустью, которую вряд ли испытывал Щербатов, бежавший из ссылки к новой
жизни.
Но Онега и тогда была хороша, как хороша она поныне. Те же высокие, с
подклетями для скота, стояли дома на улицах городка, такие же деревянные
тротуары были настелены над глубокими дренажными канавами, и на таких же
коромыслах, похожих на половинку хомута, и тогда носили воду в ведрах... И
такие же разнотравные луга цвели за околицей, и та же тайга с голубикой,
морошкой, княженикой тянулась по берегу реки, и так же звенели в ней
комары, и такие же белоголовые ребята пасли в тайге коз, скармливая им
нарубленные сосновые ветки...
И потому, что Онега запала мне глубоко в душу, и еще потому, что дни
стояли необычно теплые и ясные, по всем этим причинам по-особому думалось
о Щербатове, некогда бежавшем из Онеги, о его последних месяцах и днях,
проведенных во льдах и снегах Антарктиды.
Короткого антарктического лета едва хватило Морису Вийону, чтобы
пробиться к побережью Южного материка и выстроить жилые дома и служебные
помещения. Но осень в том году неожиданно выдалась поздняя, теплая, и
шхуна "Ле суар", выполняя распоряжение начальника экспедиции, прошла вдоль
побережья на запад, и в условленном месте ее экипаж успел выстроить
промежуточную базу.
А затем наступила долгая зима. Впрочем, едва ли стоит описывать
подробности зимовки: раз уж мне не посчастливилось побывать в Антарктиде,
то точнее, чем очевидцам, мне все равно этого не сделать.
Подумаем лучше вот о чем: размышлял ли Щербатов в течение долгой
антарктической зимы о своей гипотезе?
Если верить дневнику-почти нет, и мне кажется, что так оно и было. Одно
дело фантазировать об антарктической цивилизации за тридевять земель от
Южного материка - даже в северной Онеге! - и совсем другое, когда ты сам
живешь на леднике, бродишь по снежным тоннелям и с почтением смотришь на
термометр, показывающий пятьдесят градусов при штормовом ветре.
Я не хочу, чтобы эти строки были поняты так, будто Щербатов отказался
от своей гипотезы. Нет, он от нее не отказывался. Просто за время зимовки
он понял, что у него нет даже слабой надежды как-то подтвердить ее. И
поэтому в Антарктиде чаще, чем об антарктах, он вспоминал о
товарищах-студентах, о профессоре Анучине, с которым однажды поделился
своей догадкой, о Московском университете, в который мечтал вернуться...
Когда Морис Вийон, метеоролог Гюре и каюр Щербатов собрались в санный
поход в глубь материка, они, конечно же, не планировали поиски следов
древней цивилизации,- они стремились лишь уточнить карту своего района.
Такая же цель стояла и перед второй партией, которую возглавлял геолог
Ришар.
После того как будут опубликованы дневники Мориса Вийона и Щербатова,
читателям станут известны подробности их похода с описаниями снежных бурь,
холода, рискованного перехода через зону трещин, во время которого погиб
метеоролог Гюре... Я же сразу перейду к рассказу о последней,
заключительной части перехода, когда Морис Вийон и
Щербатов-изголодавшиеся, обмороженные, потерявшие всех собак, - продолжая
упорно идти по намеченному маршруту к промежуточной базе, вдруг увидели
впереди небольшое кучевое облако, неподвижно застывшее в синем воздухе.
Они знали, что кучевое облако не могло образоваться над ледяным куполом,
что лишь нагретая солнцем земля могла породить его, - и они пошли к этому
облачку, пошли к своей смерти и к своему бессмертию... Они шли долго, и
облако все манило их, а потом на горизонте возникло черное пятно -
обнаженные скалы, и измученные путники заторопились, почти побежали к
ним...
В те годы никто не подозревал, что во внутренних районах Антарктиды
встречаются свободные ото льда оазисы. Не удивительно поэтому, что
исследователи были поражены видом бурой, "теплой", как записал в дневнике
Щербатов, земли, или, точнее, скал и красноватого, причудливой формы
незамерзшего озера.
Но скалы не только имели "теплый" цвет-солнце по-настоящему нагрело их,
и Вийон со Щербатовым, бросившись на выветренные, покрытые коричневатой
коркой камни, долго лежали, всем телом впитывая тепло, блаженствуя,
отдыхая... В последние дни мысль о возможной гибели не раз приходила им в
голову, но теперь, когда пальцы их перебирали угловатые обломки щебня,
скопившегося в пазах между камнями, когда с криком кружил над ними снежный
буревестник,-теперь они чувствовали себя спасенными!
Приподнявшись, чтобы еще раз оглядеться, Александр Щербатов увидел
метрах в ста от себя огромного каменного барана. Щербатов легонько толкнул
Вийона и по изумленному выражению лица своего спутника понял, что ему не
померещилось. Да, перед ними стояло изваяние могучего, крутолобого с
кольцеобразными рогами барана, а дальше, за ним, виднелось изваяние
безрогого быка с высокой холкой.
- По-моему, мы оба в здравом уме,- тихо, словно боясь спугнуть
животных, сказал Щербатов Вийону.
- Как будто бы, - ответил тот.
Сам не зная, для чего он это делает, Щербатов взглянул на часы: они
показывали двадцать три часа тридцать пять минут.
Прошло еще несколько минут, и что-то неуловимо изменилось в странном
мире оазиса: бык и баран вдруг утратили четкие контуры, они как бы
растворялись, превращаясь в бесформенную каменную массу, в обычные, ничем
не примечательные скалы... Но в те же минуты другие, столь же обыкновенные
и ничем не примечательные скалы, словно под резцом невидимого скульптора,
стали обретать еще неясные контуры. Чудилось, что пластичный камень
делается упруже, собранней, сбрасывает с себя лишние куски породы,
мешающие проявиться скрытой сути вещества.., Таинственное движение
огромной глыбы ни Вийон, ни Щербатов не могли объяснить, но оно
совершалось и закончилось появлением слоноподобного животного, прочно
стоящего на земле Антарктиды на коротких тумбах-ногах... Яркий солнечный
блик упал на выпуклое плечо гиганта, и тогда случилось нечто еще более
фантастичное: Морис Вийон и Щербатов увидели тонкую женскую фигуру,
прильнувшую к ноге слона и молитвенно протягивающую руки к нему,
владыке... Щербатов вскочил, порываясь броситься к фигурам, но Вийон
остановил его, и не напрасно: через несколько мгновений женская фигура
исчезла, причем исчезла моментально, будто ее убрали...
И вновь Щербатов непроизвольно взглянул на часы: они показывали ноль
часов тридцать минут.
- Галлюцинация, - сказал Щербатов; он дышал тяжело, как после долгого
бега.
- Нет, - возразил Вийон.
Они постарались взять себя в руки. Каменный слон уже медленно
растворялся в лучах низкого солнца; лишь на секунду возникла неподалеку от
него гибкая кошачья фигура какого-то хищника и исчезла.
Морис Вийон и Александр Щербатов продолжали всматриваться в очертания
скал, но загадочная жизнь их уже прекратилась.
- Причуды выветривания,- сказал Щербатов, которому, наверное, было
страшно произнести вслух мысли, пришедшие ему в голову.
- Нет, - снова возразил Вийон; он произнес это подчеркнуто твердо, -
Нет!
И тогда они посмотрели в глаза друг другу.
- Я думаю о вашей гипотезе, - сказал Вийон. Солнце висело совсем низко,
и холодный ветер, скатываясь с окрестных ледников, проносился над оазисом.
Зябко поводя плечами, Щербатов занялся палаткой и долго ничего не
отвечал.
- Нет,-сказал он потом.-Не может быть...
- Может, - возразил Вийон. - Может и было. Без человека тут не обошлось.
- Невероятно!-Щербатова трясло в спальном мешке, он не мог согреться.
-Просто невероятно!
Морис Вийон лежал и высчитывал, сколько им осталось идти до
промежуточной базы. Там ждет их Ришар. Но он будет ждать их только до
двадцатого января.
Это крайний срок, и Вийон сам приказал ни на день не задерживаться.
Ришар уйдет, и если он уйдет... Да, времени у них в обрез. Ни одного дня в
запасе.
- Останемся здесь на сутки, - предложил Вийон. - Если все повторится...
- Надо остаться,- сказал Щербатов, уже успевший произвести те же
подсчеты.
Весь следующий день Щербатов отмалчивался, а Вийон, наоборот, был
возбужден, взвинчен и, несмотря на бороду и запавшие щеки, выглядел
помолодевшим.
- Наверное, мы недооцениваем интеллекта и творческой мощи наших
предков, - сказал он Щербатову. - Вообще-человека! И я вместе со всеми
повинен в этом.
Разочароваться в человеке, в людях - в людях, способных творить
прекрасное.
Нет, черт возьми! Мы еще поборемся. И здесь, и там, когда вернемся! Как
по-русски "человек"?-опросил он и, с трудом выговаривая незнакомое слово,
по слогам повторил его за Щербатовым: -Че-ло-век!
.. Прошли сутки, и в тот же самый час, около полуночи, мертвые скалы
ожили:
сначала появились баран и бык, а потом слон с прильнувшей к его ноге
женщиной и гибкая крупная кошка...
- Поздравляю!-не скрывая восторга, сказал Морис Вийон. - И вас, и себя
поздравляю! Замечательнейшее открытие! - Он задумался и уже иным тоном,
по-деловому добавил: - Антаркты знали тайну сочетания скальных контуров с
падающими на них солнечными лучами... Скорее всего здесь находился храм, и
сотни людей сходились сюда в полуночный час молиться...
Щербатов по-прежнему отмалчивался. Он свыкся с мыслью, что гипотеза
его, рожденная за письменным столом, никогда не подтвердится, и открытие
оглушило его. Нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы еще раз все
продумать, и, пожалуй, никогда раньше он не мечтал так о встрече со своим
учителем, с Анучиным, как в эти часы.
А потом Вийон и Щербатов перестали размышлять о древней цивилизации:
они шли и считали оставшиеся до двадцатого числа дни, и получилось, что
если ничего не случится, то они все-таки успеют.
Снежный шторм обрушился на их палатку, когда они находились на
расстоянии одного перехода от базы.
Они поняли, что это конец. И потому, что от базы их отделял всего день
пути, они с особой ясностью сознавали: открытие памятников антарктической
культуры будет стоить им жизни.
Давно уже дома у нас существует традиция: перед далеким путешествием мы
с женой обязательно приходим к Московскому университету, но не к новому
зданию, а к старому, на Манежной площади. Там, за главными зданиями, есть
не видимый с улицы, невзрачный четвертый корпус. Теперь в нем разместился
философский факультет, но раньше-долгие, долгие годы-принадлежал он
географам и геологам. Оттуда уезжали они в первые экспедиции, и туда они
возвращались осенью - загоревшие, повзрослевшие, а то и обросшие
бородами...
Я мечтал об открытиях в Антарктиде, и если бы мне посчастливилось
принять участие в антарктическом путешествии, оно началось бы для меня у
стен четвертого корпуса... Не знаю, где находилась кафедра географии,
когда в университете учился Щербатов. Но ведь для него-то, если быть
точным, путешествие на Белый континент действительно началось с Манежной
площади, и кирпичные стены Кремля, кремлевские башни навсегда остались в
его памяти...
Мне было несложно повторить начальный этап путешествия Щербатова...
Поездом-до Архангельска, потом переправа на Кег-остров, самолет,
Северная Двина под крылом самолета, тайга, озера, похожие на капли голубой
ртути и - Онега.
А сейчас я прощаюсь с Онегой. Теплоход "Карелия" уже отошел от
причалов. На реке тихо, и слышно, как бьется о подводную часть судна
"топляк"-затонувший, но еще не легший на дно лес... Мне еще дано будет
увидеть, как и Щербатову, гранитные луды, выступающие, как спины китов, из
вод Белого моря, и те же проливы-салмы, и тот же лесистый Кий-остров с
остатками белокаменного монастыря... И-все. Весь остальной гигантский путь
Щербатова, вплоть до того рокового дня, когда они с Вийоном не застали на
базе Ришара, мне проследить не удастся...
Щербатов совершил открытия в Антарктиде, я-только мечтал о них. Один из
моих друзей, узнав, что его дерзкая мечта, связанная с изучением Северного
Ледовитого океана, осуществлена другим, написал стихи, в которых были
такие строки:
Я славлю героя, который Исполнил мою мечту' Сейчас мне захотелось
повторить эти строки, - повторить, не считаясь с хронологией.
и последняя, в которой я "представляю интересы" Щербатова в разговоре с
атлантологом и привожу дополнительные соображения в пользу антарктической
гипотезы
В Москве живет удивительный человек - атлантолог по специальности.
Правда, большую часть своей жизни он занимался химией и даже получил
степень доктора химических наук. Но потом он заболел и уже не смог
оправиться после болезни.
Прежнюю работу пришлось бросить, и именно тогда бывший химик увлекся
загадочной Атлантидой... Болезнь не оставляет его в покое, и уже около
десяти лет он не выходит из дома. Но весь мир входит к нему в дом-письма
идут из Северной и Южной Америки, из Австралии и Новой Зеландии, из Индии
и Египта, из Англии и Германии - оказывается, по всему свету рассеяны
ученые, пытающиеся разгадать загадку Атлантиды!
Теперь вы понимаете, что, вернувшись в Москву, я не мог не зайти к
атлантологу. Мне хотелось рассказать ему о гипотезе Щербатова, о его
открытии и его судьбе. Наконец, мне хотелось поспорить с атлантологом и
даже в какой-то степени противопоставить Антарктиду Атлантиде...
И я сразу же перешел в наступление.
Щербатов представлял себе доледниковую Антарктиду обширным материком с
горами и равнинами. В горах, думал он, наверное, имелись разрозненные
центры оледенения, но в прохладных прибрежных районах с разнообразной
растительностью, с богатым животным миром обитали люди - антаркты.
А теперь попытаемся сравнить условия обитания в Атлантиде и в
Антарктиде.
Судя по всему, если Атлантида когда-нибудь и существовала, то
находилась она в тропическом или субтропическом поясе. До некоторого
определенного момента условия обитания атлантов и антарктов разнились, так
сказать, лишь климатически: в одном месте теплее, в другом-холоднее.
Но потом в Антарктиде - стремительно по геологическим масштабам, а по
человеческим-медленно, в течение тысячелетий, - началось формирование
материкового оледенения.
- Признайте, - сказал я атлантологу, - что ледники сдвинули чашу весов
в пользу Антарктиды!
В самом деле, никакие внешние стимулы не требовали от атлантов
ускоренного общественного и технического развития - они продолжали
сибаритствовать на лоне тропической природы и сибаритствовали до тех пор,
пока катастрофа разом все не уничтожила.
Антаркты же оказались в принципиально ином положении: ледники
наступали, природные условия ухудшались, и быстрое общественное развитие,
быстрое совершенствование техники стали для антарктов необходимостью,
жизненно важной потребностью.
- Вот почему, - говорил я атлантологу, - первая высокая цивилизация и
должна была сложиться в Антарктиде, а не в Атлантиде!
Остановить и уничтожить ледники антаркты, разумеется, не могли.
Цивилизация их в конечном итоге погибла, и лишь смутные следы ее удалось
рассмотреть Щербатову и Вийону в оазисе... Сами же антаркты, вероятнее
всего, покинули на кораблях суровую родину и рассеялись по земному шару...
Рассказы антарктов о своей прежней родине были усвоены народами, с
которыми они постепенно смешались, и в виде легенд достигли берегов
Средиземного моря.
Греческие ученые обнаружили в легендах рациональное, поверили им и
потому упорно наносили Южный материк на свои карты...
- Вы думаете, я буду с вами спорить? - хитро сощурившись, спросил меня
атлантолог после того, как я исчерпал все свои доводы.-Ничуть не бывало!..
Помните, как Нильс Бор оценивал физические гипотезы?... Было у него два
критерия: "достаточно сумасшедшая" и "недостаточно сумасшедшая". Во втором
случае гипотеза отбрасывалась как негодная. Так вот, гипотеза Щербатова-а
она останется гипотезой, пока новые исследователи не найдут ей
подтверждения, - "достаточно сумасшедшая" для того, чтобы ее узнали все!
Я же вам говорил, что атлантологи-замечательные люди!
И теперь я могу признаться, что включил в свои записки очерк о
Щербатове именно потому, что гипотеза его сразу же показалось мне
"достаточно сумасшедшей"! Я за смелых "чудаков", за дерзких мыслителей,
потому что дерзкие мыслители-сродни революционерам. Они ломают привычные
представления о мире, они расширяют горизонты, они учат смелости. Это и
имел в виду Анри Вийон, когда осторожно сказал мне в Париже, что люди
дерзкой мысли оставляют после себя след не только в той науке, которой
занимаются,- они пробуждают смелость мысли у всего человечества, они
обогащают человечество самым важным - способностью переступать границы
привычного!
...Когда мы с Березкиным подвергли хроноскопии обломок горной породы из
геологической коллекции Мориса Вийона и Александра Щербатова, мы увидели
лишь мятущийся рой жестких, как железо, снежинок .. Та же снежная крупа
занесла следы Мориса Вийона и Щербатова-они исчезли навсегда.
Но отважным исследователям поставлен в Антарктиде памятник-трехметровый
дубовый крест, обращенный к югу. На нем написано: "В память капитана Р. Ф.
Скотта, офицера флота, доктора Э. А. Уилсона, капитана Л Э. Дж. Отса,
лейтенанта Г. Р. Боурса, квартирмейстера Э. Эванса, которые умерли при
своем возвращении с полюса в марте 1912 года. "Бороться и искать, найти и
не сдаваться".
Ни имени Мориса Вийона, ни имени Александра Щербатова, как видите, нет
в списке погибших. Но ведь он поставлен всем, кто умел бороться и искать,
найти и не сдаваться.
Это, наверное, самое трудное, что можно себе представить,- найти и не
сдаваться.
УСТРЕМЛЕННЫЕ К НЕБУ
в которой героем моего рассказа вновь становится философ Петя; кроме
того, читатель узнает, по каким причинам мы все до одного отказались
искать клад, а также услышит кое-что об Африке
Как разыскал меня в поселке Приморском, недалеко от Адлера, где мы
отдыхали с женою, философ Петя, мой товарищ по работе в Хаирханском
массиве, до сих пор остается тайной.
Но - разыскал и однажды предстал передо мною в тот жаркий обеденный
час, когда мы, уйдя с моря, обычно отдыхали в саду, в тени виноградника.
- Я нашел клад, - сказал Петя - Рад, что у клада теперь столь надежный
хозяин, - сказал я, улыбаясь -И достойный. Поздравляю с удачей.
- Спасибо Только за кладом надо еще сходить. Очевидно, во всем виновато
переутомление, вызванное хроноскопией и работой над книгами, но смысл
Петиных слов доходил до моего сознания как бы сквозь плотно свалявшуюся
вату, и мне пришла в голову нелепая мысль. Наш хозяин, Вася, работал в
совхозе конюхом, и я почему-то решил, что Петя нуждается в его помощи.
- Вам подвода нужна?
- Не нужна подвода, - быстро сказал Петя - Клад еще надо найти .
- Петя, прошу вас, - сказала моя жена. - Мы здесь отдыхаем! Никаких
деловых разговоров. Очень прошу вас!
- Я все понимаю,- кивнул Петя.- Абсолютно все!
- Усаживайтесь поудобнее и вообще чувствуйте себя как дома, - сказал я.
- Ведь про клад в двух словах не расскажешь. Представляю, сколько вам
пришлось пережить!.. А через час пообедаем и, кстати, обмоем вашу находку.
У нас припасена бутылка отличного венгерского.
- Переживаний пока немного было,- смутился Петя.- А находка моя столько
веков обмывалась, что не знаю уж, как и уцелела. Просто чудо...
Тут с моря вернулись наши друзья, Ева и Яша. Я познакомил их с Петей и
в точности повторил его последние фразы - Воистину сказочный клад, -
согласился Яша. - Несколько веков его "обмывали", и все-таки кое-что
осталось?!
- Нет, - сказал Петя. - Не клад обмывался, а ваза, и не людьми, а
морем...
- По порядку, Петя,- взмолился я.- Ради бога, начните сначала.
- Мы нашли огромную глиняную амфору с планом замка, и на плане указано,
где зарыт клад! Нам удалось вытащить ее из трюма затонувшего корабля.
Просто чудо. Корабль, наверное, лет четыреста назад затонул, и все
сохранилось.
- Действительно, чудо, - согласился я. - Это и есть начало?
- Нет. Самое начало было в Москве.-Петя почувствовал, что путается. -
Сейчас я все объясню! Вы знаете, я увлекся подводным плаванием...
- Он и спелеолог, он и акваланги
...Закладка в соц.сетях
