Жанр: Научная фантастика
Новый адам
...ждающийся мечтаниями, подобно ребенку с больным воображением. Отречься от
реальности бытия, уйти в мир созданных тобой грез значит обречь себя на добровольное
сумасшествие!"
Он снова вернулся в мыслях к творению, и образ с благодарностью улыбнулся ему в
ответ.
- В моей забаве с тобой нет ни капли мудрости, ни капли разума, - сказал он. -
Насыщение чувств несуществующим очарованием - это путь к сумасшествию.
- Но почему бы и нет? - мечтательно возразил образ. - Разве не тебе принадлежит
утверждение, что красота, как и истина, - есть понятия относительные, существующие лишь в
сознании наблюдателя? Если здравый смысл остается твоим единственным проводником,
откажешься ли ты от выводов собственной логики?
И тогда пронзил Эдмонд взглядом создание свое - тем самым взглядом, что было для
Ванни олицетворением ужаса, но заговорил так, как всегда жаждала слышать она:
- Ванни! Ванни! Ответь на вопрос, о котором я думаю сейчас!
Образ затрепетал, и сверкающий взор темных глаз устремился в глубины души создателя.
- Я люблю тебя, Эдмонд! Ты не такой, как все мужчины, но величественнее их. Демон -
ты или нет, но я люблю тебя. Не будь жесток ко мне.
- Фу-ты! - сказал Эдмонд. - Я забавляюсь миражами! Ведь это мои собственные,
возвращенные мне же слова.
И он прогнал образ прочь, встал и поднялся к машине, но в тот момент ему показалось,
что не обезлюдел склон, не застыл в угрюмом одиночестве, ибо под ветвями дерева ожило,
затрепетало марево золотого тумана, словно концентрацией своего сознания он создал
объединившее блуждающие атомы поле, и теперь оно, переливаясь, золотым туманом
следовало за ним, тянулось, звало вернуться назад. И, понимая, что разумнее будет отвернуться
и бежать от своего видения, Эдмонд смотрел с застывшей думою во взгляде, как танцевало,
постепенно исчезая в лучах солнца, золотое облако.
Глава семнадцатая
БЕСЕДА НА ЗЕМЛЕ
С той поражающей воображение сноровкой, что всегда отличала его в общении с
машинами, Эдмонд вел свой серый родстер по Шеридан-роуд, к югу. Не будет большим
преувеличением сказать, что любой механизм являлся как бы естественным продолжением его
тела. Вот и сейчас необходимые импульсы мозга с такой же непосредственной легкостью
передавались по его конечностям до вращающихся по шершавому бетону дороги колес
машины, как если бы они предназначались лишь для кончиков пальцев на его руках. Эдмонд
Холл и его автомобиль двигались в пространстве, как единое живое существо, - разве что
мысли их занимали разные.
Родстер затормозил под красным сигналом светофора, и Эдмонд увидел человека в очках
с толстыми стеклами и палку в его руке - характерную особенность Альфреда Штейна,
терпеливо дожидавшегося на остановке прибытия своего автобуса. Эдмонд жестом пригласил
профессора сесть в машину, и со вздохом облегчения тот уселся на переднее сиденье.
- Маленькие электроны, что приходится носить на себе, к старости становятся все
тяжелее и тяжелее, - близоруко щурясь, вздохнул профессор.
- Награда найдет вас несколько позже, когда другие ухватятся за результаты ваших
трудов, сочинят обзоры, придумают теории, которые просуществуют месяцев шесть, а в
лучшем случае чуть больше.
На что Штейн улыбнулся в достаточной степени миролюбиво, хотя порой требовалось
немало усилий заставить себя любить этого странного Эдмонда Холла.
- Таков удел всякой экспериментальной науки, а вы, кажется, о ней не особо высокого
мнения?
- Ваша наука, - ответил Эдмонд, - по сути своей приближается к состоянию
китайской науки - огромное тело, подчиняющееся совершенным законам, в которых
полностью отсутствует всякий здравый смысл. Снежный ком знаний становится слишком
тяжел для всех ваших толкающих его вперед мудрецов.
- Что прикажете в таком случае делать? По крайней мере, мы продолжаем
поступательное движение вперед.
- А вам нужен новый Аристотель, новый Роджер Бэкон, чья провинция - универсальная
наука; некто - кто бы смог систематизировать все факты, накопленные при изучении
особенностей строения этого мира.
- Не хотелось бы вас особенно огорчать, но сие утверждение является полнейшей
утопией, ибо никакая, пусть даже сверхгениальная личность не способна постичь бесконечного
множества мельчайших фактов и фактиков, что удалось отвоевать у природы. Для того чтобы
сделаться специалистом в какой-то, пусть даже не очень значимой области, требуется вся
сознательная жизнь.
- Я бы не стал торопиться с подобными выводами.
- Тогда, может быть, вы назовете имя такого человека?
- Это - я, - спокойно произнес Эдмонд и тут же невольно вздрогнул, услышав рядом с
собой довольный смешок. "У меня полностью отсутствует чувство юмора, - напомнила вторая
половина его сознания. - Вещи, вызывающие бурное веселье этих существ, кажутся мне порой
весьма удивительными".
- Послушайте, мой юный друг, - отсмеявшись, попросил старый профессор Штейн. -
Если вы так уверены в собственных возможностях, то не рискнете ли пролить свет на
некоторые из наших вечных тайн?
- Вполне возможно, - сухо кивнул Эдмонд. - Какие вас интересуют больше всего?
- С вашего позволения - некоторые. К примеру, как освободить энергию материи,
энергию атома?
Взвешивая вопрос, сопоставляя возможные варианты продолжений, Эдмонд на короткое
мгновение заколебался. Все могло быть чрезвычайно просто - несколько осторожных
намеков, и, если у господина Штейна достанет проницательности, ключ к вратам, за которыми
сокрыта недостижимая для человечества тайна, окажется в его в руках. И пока одно из сознаний
рисовало мрачные картины вырвавшейся на свободу, неуправляемой огненной энергии, второе
настойчиво подсказывало: "Расскажи им, как из атомов радона сделать вибратор..." "Молнии
Зевса в обезьяньих лапах. Ты увидишь, как пожирают друг друга эти дикари", - продолжало
рисовать зловещие образы последствий открытия первое сознание. И, подавив искушение,
заключило второе сознание: "Как бы ни было забавным увидеть все это собственными глазами,
в конечном счете подобное благодеяние действительно опасно, ибо в преступном легкомыслии
можно засыпать источник, откуда начнет проистекать новая раса, а одряхлевшие человеческие
идолы уже не смогут спасти свой обреченный народ".
И тогда Эдмонд решил не испытывать судьбу:
- Я создал электронную лампу, которая в некотором смысле решает эту проблему, -
просто сказал он.
- Разумеется, - подтвердил профессор. - Но честно признаюсь, кроме того, что ваша
нить накаливания, хоть и в меньшей степени, чем радий, но вопреки всем мыслимым законам
обладает радиоактивностью, я, к стыду своему, в ней более ничего не понял. Да, действительно,
нить высвобождает какую-то энергию, но энергия эта незначительна. Я же подразумеваю силу,
которая способна хотя бы на это...
И профессор обвел рукой открывающуюся перед их взорами картину: проносящиеся с
неумолчным гулом потоки машин, уличные фонари, светом своим разрывающие вечерние
сумерки, гремящие на подъеме вагоны подземки. Энергия, даже в самом малом ее проявлении,
была везде и повсюду, и потоки ее неистовые и бурные, как кровь, бежали, струясь по медным
проводам-венам воздвигнутого на берегу озера Колосса.
- Так сколько этих маленьких нитей накаливания вам потребуется, чтобы создать все
это? - спросил профессор.
- Не стану с вами спорить, - ответил Эдмонд. - И не стану умалять выгоды, которые
можно извлечь из практически неисчерпаемого источника атомной энергии. Скажу лишь одно
- в любом, даже самом очевидном, благе всегда таится скрытая опасность. Та же энергия, что
дает жизнь этому городу, способна и уничтожить его. Вы, возможно, видели или, по крайней
мере, знакомы с результатами испытаний современных взрывчатых средств. Разрушительная
сила продолжительностью в секунды поражает, и тогда, что говорить об атомной бомбе,
последствия взрыва которой будут сказываться на протяжении многих месяцев?
- В обладании неисчерпаемым источником энергии отпадет всякая экономическая
необходимость ведения войн, мой юный друг, - покровительственно заявил профессор Штейн.
- Необходимость - да, но только не желание. Во второй раз Эдмонд услышал рядом с
собой профессорский смешок.
- Порой мне ничего иного и не остается, как признавать вашу точку зрения очень
похожей на правду, мистер Холл, но даже в таких случаях я не очень вас люблю. - Штейн
помолчал слегка и после небольшой паузы продолжил: - Допустим, отныне я признаю за вами
право на абсолютное знание. В таком случае, извлекли ли вы из этих известных вам знаний
некое философское зерно? Можете ли вы, к примеру, сформулировать некоторое утверждение,
которое можно было бы считать неопровержимой истиной? Могли бы вы точно сказать, - и
снова профессорская рука описала плавную дугу перед ветровым стеклом, - в чем цель и
смысл этой жизни?
- Хорошо, - медленно произнес Эдмонд, слушая, как одна из половин его сознания,
насмехаясь, пропела: "Ты слышишь, до чего они нас довели, я чуть было не начала грязно
ругаться". - Да, отчасти я выработал для себя некоторые представления о явлениях этого мира
- так, как я их понимаю. Но не думаю, что мои представления могут являться
неопровержимой истиной, ибо не существует в природе истин абсолютных. А может быть, вы
верите, что такие истины существуют?
- Нет, - отвечал Штейн. - Вместе с вашим Оскаром Уайльдом я соглашаюсь с тем, что
- ничто не может быть всецело истинным.
- Это утверждение из области парадоксов, - усмехнулся Эдмонд, - и чтобы быть
истинным, изначально должно быть ложным. Хотя существует некое определение, которое
можно было бы отнести по сути своей к истинным, - определение из области этакой
прагматичной эйнштейнианы, но применительной не только к чистой науке, но и ко всей
природе вещей в целом. - Выдохнув струю сигаретного дыма, Эдмонд продолжил: - Кебелл
тоже изрядно потрудился над этой проблемой и, следует отдать ему должное, нашел довольно
оригинальное решение: "Все в этом мире подвержено влиянию времени, и ничто не вечно в
нем, кроме перемен". Тем не менее, даже поверхностный анализ подскажет нам, что и эта
истина - истина лишь относительная.
- Гм-м, - хмыкнул профессор. - Вполне возможно.
- Абсолютной же можно считать лишь эту истину: все мировые явления относительны с
точки зрения наблюдателя. Только сознание наблюдателя может определить, что есть истина, а
что есть ложь.
- Так-так, - покачал головой профессор и добавил: - Но я не верю этому!
- И тем самым подтверждаете истинность моего заявления, - спокойно возразил
Эдмонд.
В молчании, словно увидел впервые, разглядывал Штейн тонкогубое, с застывшим на нем
иронично-насмешливым выражением лицо своего соседа.
- А что касается вашего последнего вопроса, - невозмутимо продолжал Эдмонд, - то
ответ будет, вне всяких сомнении, однозначным: нет никакого смысла в этой жизни.
- Думаю, что в молодости мы все открываем эту истину, чтобы с годами начать в ней
сомневаться.
- Я подразумевал не совсем то, что вы сейчас позволили себе вообразить. Разрешите
задать вам вопрос? Что станет с прямой, спроектированной на поверхность одного из
пространственных измерений?
- Согласно Эйнштейну она повторит искривление пространства.
- Ну а если вы продлите эту прямую до бесконечности?
- Она замкнется и станет окружностью.
- А если рассматривать время, как пространственное измерение?
- Я понимаю. Вы хотите сказать, что время - есть повторяющая себя кривая.
- Вот и ответ на ваш вопрос, - мрачно произнес Эдмонд. - Какой смысл вы
собираетесь найти в том, что называете жизнью и что в действительности есть ничтожная,
измеряемая не градусами, но долями секунды дуга в гигантском, без начала и конца круге
времени, в котором нет места надежде, нет видимой цели, а есть лишь бесконечное повторение
пройденного. Прогресс - это мираж, а судьба жестока и неумолима. Прошлое есть
продолжение будущего, и они бесконечно сливаются друг с другом в точках пересечения этого
гигантского круга с его диаметром, что зовется настоящим. И даже самоубийство не принесет
спасения, ибо все опять повторится, до финальной точки по-детски наивной попытки
восстания.
Наступило молчание. Зараженный пессимизмом своего попутчика, профессор Штейн
угрюмо провожал глазами текущую подле них реку из стали. Потом снова перевел взгляд на
насмешливый профиль своего случаем назначенного компаньона и невольно захватил тот
момент, когда тонкие губы Эдмонда Холла задрожали язвительно-ироничной усмешкой.
- Боже милостивый, - не выдержал, наконец, профессор. - И это ваша философия?
- Не вся, а только доступная словам часть ее.
- Доступная словам? Что вы хотите этим сказать?
- В моем понимании существуют две категории мыслей, чье выражение недоступно для
слов. Слова - вы, наверное, и сами с этим сталкивались - довольно примитивный и грубый
инструмент. Составление из простейших слов фраз, предложений, которые смогли бы придать
мысли какую-то определенную, законченную форму, - этот процесс чем-то напоминает мне
кирпичную постройку. Слова - это те же кирпичи, в них не хватает гибкости, глубины,
непрерывности перехода от одного элемента к другому. А есть мысли, которые заполняют эти
пустоты, лежат в расщелинах слов - это тени, тончайшие оттенки, нюансы, - если вы
пожелаете. Слова могут лишь весьма приблизительно обозначить контуры этих мыслей, и
многое тут будет зависеть от настроения и чувств.
- Да, - согласился Штейн. - Это я вполне допускаю.
- Но существует и другая категория мыслей, - и столько тоски зазвучало в этот момент
в голосе Эдмонда, что Штейн невольно бросил на него короткий, встревоженный взгляд. -
Мыслей, что существуют вне всяких подвластных выражению человеческой речью
пределов, - это страшные, несущие безумие мысли...
Эдмонд замолчал. В плену его откровений, рождая собственные картины, молчал и
профессор; и прошло несколько долгих минут, прежде чем он решился вновь заговорить.
- И к вам приходят эти мысли?
- Да, - коротко ответил Эдмонд.
- Значит ли это, что вы больше, чем просто человек?
- Да, - вновь прозвучал короткий ответ.
- Тогда, тогда мне кажется, что вы просто безумец, мой друг, но не отрицаю, что в
некоторой степени и я... - не закончив, профессор перевел взгляд на руки Эдмонда, одна из
которых покойно лежала на баранке Руля, а вторая подносила к губам сигарету. - Без
сомнения, существует некоторая разница... Пожалуйста, остановите на Диверси.
Автомобиль мягко подкатил к поребрику тротуара, Штейн распахнул дверцу, тяжело
выбрался наружу и с мгновение молча смотрел на Эдмонда.
- Спасибо, что подвезли и, конечно, спасибо за содержательную лекцию, - наконец
сказал он. - Всякий раз после наших столь редких общений я становлюсь обладателем
драгоценного перла новых знаний. Сегодняшний я бы рискнул описать вот так: нет в этом мире
места надежде, а общая сумма всех знаний человечества равняется нулю.
По губам Эдмонда снова пробежала ироническая усмешка.
- Когда вы действительно это поймете, - сказал он, медленно трогая машину вперед, -
вы станете одним из нас.
Тяжело опираясь на трость и подслеповато щурясь вслед давно скрывшейся из виду
машине, профессор Штейн еще долго продолжал стоять в глубокой задумчивости.
ЭДМОНД ВНОВЬ СЛЕДУЕТ ЗА ПРИДУМАННЫМ ИМ ОБРАЗОМ
После дарованной Альфредом Штейном передышки снова вернулась к Эдмонду Холлу
старая мука неутоленного желания. И в ровном бормотании мотора вдруг почудился ему
бесконечный повтор: Ванни... Ванни... Ванни... И в резких гудках клаксонов тоже звучали
лишь одни нотки: Ванни! Разбитый, совершенно несчастный он вернулся на Лейк-Вью - к
месту своего постоянного и довольно-таки странного жительства.
Там, в подъезде дома, автоматическим движением он просунул ключ в замок почтового
ящика. Сара никогда не опускалась до столь прозаического занятия, ибо считала немыслимым,
что внутри этой железной коробки может содержаться нечто, способное представлять для нее
интерес. Но на Эдмонде, при всей его отстраненности от суеты внешнего мира, все же лежала
обязанность содержать в образцовом порядке механизм их маленького домашнего хозяйства; а
в утробу этого ящика попадали требовавшие оплаты счета, реже - уведомления о гонорарах
Стоддарта, или еще реже - предложения технического характера. И сейчас равнодушным и
привычным движением он сгреб в кучу свой обычный набор корреспонденции и вдруг замер от
неожиданного предчувствия. Среди официального вида конвертов с безликими, напечатанными
на пишущих машинках адресами лежало невзрачное, тоненькое до прозрачности письмецо, с
бисером выведенных от руки букв. Ванни!
Волна теплой радости, столь неестественной холодной расчетливости Эдмонда,
подхватила его и тут же угасла. Что бы ни написала Ванни, это не могло уже изменить
существующих обстоятельств, не могло соединить два чуждых по природе своей существа, не
разорвало бы безжалостного круга времени.
И он тогда положил конверт в пачку к остальным - одинаковым и безликим - и нажал
кнопку автоматического лифта, чтобы через короткие мгновения войти в квартиру, ставшую в
этом настоящем тихим прибежищем для него и Сары. И, привыкнув, уже не удивился, не
увидев встречающей на пороге жизненной спутницы своей. Сара либо рисовала в солярии свои
бесконечные маленькие пейзажи, либо, мечтая, уходила в себя, замыкаясь в оболочке
недремлющих мыслей своих сознаний. Теперь разве что очень редко желали они общества друг
друга; Сара была удовлетворена тем, что снят с ее плеч груз забот о хлебе насущном,
удовлетворена, что носит плод новой жизни, удовлетворена искусством своим.
Нетребовательную по природе, ее вполне удовлетворяли время от времени звучавшие слова
похвалы и мимолетные ласки.
Но, тем не менее, и Эдмонд признавал это безоговорочно, Сара была совершенна в своем
роде, этакая идеальная Ева для своего генетического Адама, самодостаточная
женщина-сверхчеловек. Отстраненная от бед окружения своего, приспособившаяся, счастливая
там, где не было покоя и счастья для Эдмонда.
Так думал Эдмонд о спутнице своей жизни, а вторая часть сознания, не способная забыть
о тоненьком конверте, беспокойно волновалась, как океан в ожидании бури. И тогда Эдмонд
открыл конверт, извлек на свет полупрозрачный листок бумаги, взглянул на него и буквально с
одного взгляда постиг суть немногих торопливых строк:
Нет слез оплакивать любовь,
Что, как игла, вонзилась в плоть.
И будет жить во мне всегда,
Превозмогая боль и муки.
И пусть проносятся года -
Они не облегчат разлуки.
Я от нее не в силах отказаться -
Могу я и сквозь слезы улыбаться.
Надменный взгляд, в глазах твоих презренье,
О Боже, от любви дай избавленье.
Хотя, увы, я понимаю ясно,
Что все мои стенания напрасны!
И в третий раз за короткое время его захлестнула волна жалости, он стоял без движения у
раскрытого окна и смотрел на увядающую зелень парка, туда, где великое озеро Мичиган
дробило холодный огонь восходящей луны, превращая его в зыбкую, сверкающую дорожку.
Ванни! Бедная Ванни, чье прекрасное белоснежное тело отвергнуто и полузабыто. Любимая
Ванни, чей жизненный путь переплелся с его дорогой, и потому потерялась она, не зная, куда и
как идти. Дорогой маленький человек, желавший лишь одного - прожить предназначенную ей
жизнь в мире и любви, как птицы и звери живут, как все сущее в этом мире жить должно!
Эдмонд сжал листок в кулаке, бросил смятый комок в растворенное окно и смотрел, как,
медленно вращаясь в воздухе, летит он с высоты дюжины этажей - летит, как маленькая
планета, населенная условностями и предположениями, - этими бесконечными: "может быть"
и "так надо". И снова взгляд его обратился к планете-спутнику, и казалось ему, что смотрит он
сверху вниз на гигантский, вырастающий на конце лунной дорожки, сверкающий диск. Он
смотрел, как серебряным дождем омывает он воды озера, чьи волны дробят холодный свет на
белоснежные лепестки и уносят в темноту.
"Умерший мир бросает цветы к могиле мира уходящего", - подумал Эдмонд, и
неожиданным откровением распахнулась перед ним мысль, что смотрит сейчас на идеальный
по сути своей мир. Безжизненная пустота - вот счастливейшее из состояний, к которому
стремятся все планеты, когда выветрятся с поверхности их зловонные миазмы от неизлечимой,
зовущейся Жизнью болезни.
Он почти рядом, этот маленький, выжженный от скверны солнечным пламенем и
очищенный ледяным холодом вечного космоса лунный мир - мир голых скал в безвоздушном
пространстве. Вот он, желанный и единственный конец всех начал! Сплелись, вращаясь вокруг
одного центра и Рай и Ад. Рай - это мир жизни уничтоженной; Ад - мир, обреченный на
жизнь. И мысли его приняли законченную поэтическую форму:
В этом мире безмолвном
Над заснувшей водой
Ты волшебно восходишь
Над стихией морской.
На лице ощущаю
Тень холодных лучей,
Тем прекрасней и ярче,
Чем твой свет холодней.
Серебро разбросала
В тихо спящих волнах,
Словно все, что осталось, -
Все повержено в прах.
"Элементарное представление, аккуратно обряженное в простенький словесный наряд и
оттого теряющее внутреннюю значимость, кажущееся простым и невыразительным... но в
какой-то мере все-таки гордая мысль", - отметило первое сознание, и Эдмонд почувствовал
удовлетворение - удовлетворение существа, наконец решившего для себя непростую задачу.
И вместе с ним неожиданно пришло понимание, что где-то совсем рядом стоит подле него
Сара.
И когда он повернулся, то увидел, что она стоит за его спиной; и сумерки, накрывая
собой, размывают очертания нескладного, изможденного ее тела, и лишь приглушенный свет
лампы, отражаясь в зрачках, живым делает напряженный взгляд. Чужим, почти враждебным
показалось в ту минуту лишенное живой плоти, обтянутое пепельно-серой кожей ее тело. "Я
знал другое, белоснежное, горевшее огнем жизни, а тело Сары может светиться лишь холодным
светом разума - мерцающим, зыбким светом, что исходит из ее глаз".
И в ту секунду, когда встретились их взгляды, Эдмонд понял, что Сара знает о желаниях и
о его унижении и принимает эти знания без злобы и гнева, ибо уже завладела всем, что он мог
дать ей и чего жаждала получить. И, чувствуя, как яд разъедает его душу, все могла понять
Сара, но не было в ней сочувствия, и понимала она равнодушно, без жалости к нему, ибо
неведомы и непонятны были ее существу эти чувства. Она видела - как и Эдмонд, конечно,
видел - опасности и неизбежный вред от забав с силами, неестественными его природе, но, в
отличие от своего спутника жизни, жили в ней внутренние запреты, способные отвергнуть и
противостоять искушениям, чего не мог и не хотел Эдмонд, и потому метался в несчастьях, без
внутреннего покоя, отвергая разумное счастье в единении с себе подобной. И понимая все это
- не душой, но холодным разумом понимая, - Сара заговорила первой:
- Это жестоко и глупо поступать так, Эдмонд. Ты стоишь у раскрытого окна,
наблюдаешь проносящуюся мимо чужую жизнь, а сам не в ладу со своей собственной.
И тогда Эдмонд ответил:
- Только половина моя смотрит на чужую жизнь, а вторая борется с отчаянием в потоке
жизни этой.
- Существу, тебе подобному, даровано великое благо парить высоко над потоком этим.
- Но я не могу противиться наслаждению, опускаясь в стремительное течение.
- Это отравленный поток, Эдмонд. Кто попадает в пучины его, того навсегда лишает он
сил, грязью с самого дна своего покрывает тело, душу и мечты, рожденные душой. Только
испачканный в грязи может плыть в течении этом. Это отравленный поток и настоящее ему имя
- Флегетон.
- Все, о чем ты говоришь, - это правда, - едва слышно прозвучал в сумерках голос
Эдмонда, - но правда и то, что не только забирает навечно Флегетон, но и дает взамен
определенную цену, точно платит по счету естественных законов природы. В гнойной грязи,
что лежит на дне его, скрываются драгоценные, способные гореть огнем самой яркой звезды
камни, и кто окажется в самой глубине грязи этой, тому и достаются самые прекрасные из
сокровищ.
- Неспособны принести счастье сокровища, о которых ты говоришь, ибо именно в них
таится самая смертельная отрава.
- Как бы то ни было, камни эти удивительно прекрасны и на многие годы способны
сохранить свою красоту.
И, услышав смятение в последних словах Эдмонда, Сара шагнула вперед, придвинулась
ближе к спутнику своему и с силой, данной ей самой природой, заглянула в его глаза. И,
пытаясь вновь возродить ауру понимания и симпатии, что когда-то укутывала их души, они
смотрели друг на друга и молчали - долго смотрели и еще дольше молчали. Не получилось
возродить былого, ибо неумолимое движение круга времени развело их на самую малость в
стороны, и потому сознания их уже не могли стоять лицом к лицу в этой жизни. Первой
опустила глаза Сара и ровным, спокойным голосом сказала:
- Эдмонд, Эдмонд, страшные и грязные мысли наполняют твой разум; и я вижу
отчетливо, что ждет тебя впереди.
А Эдмонд молчал, и в молчании глядел на луну, что уже до половины диска поднялась из
переливающихся серебром вод озера, и тогда вновь заговорила Сара:
- Самое благоразумное подчиниться судьбе своей и остаться в предназначенном тебе
самой природой круге; это смертельный яд, отравивший тело и разум, зовет тебя куда-то.
И тогда заговорил Эдмонд, и из горечью наполненных слов исчезло былое смятение:
- Как ты можешь говорить так - ты, не испытавшая на себе ничего из опустошающей
боли и величия наслаждений человечества? Что можешь знать ты о наслаждениях, что
обжигают до боли, и боли такой мучительно-сладкой, что наслаждение становится
невыносимым?
Как можешь знать ты, что не стоят они того, с чем придется расстаться мне, даже в
предчувствии грядущего, ожидающего меня?
- Я не знаю и, глядя на яд, отравивший разум твой, не хочу познать это.
- Да, - сказал Эдмонд, и снова в голосе его звучала печаль, - ты не знаешь этого и не
хочешь знать, ибо совершенна в роде своем и чужды твоей душе чувства, исключая одно. В
тебе вся сила и острота их разбавлена до пресных вкусов и привязанностей, что-то тебе может
нравиться, а что-то не очень; и эти вялые, спокойн
...Закладка в соц.сетях
