Жанр: Научная фантастика
Новый адам
...ный, самый приемлемый путь продолжения ее жизни?
Какая, впрочем, разница, он передал ей распоряжение, которому она должна будет отныне
следовать.
- Он ушел, - сказала она, поднимая измученный взгляд своих страдающих глаз на
вспотевшего от возбуждения Поля.
- И прекрасно, дорогая. Мы освободим тебя. Мы начнем немедленно заниматься
разводом!
- Нет, - сказала Ванни. - Я этого не хочу.
- Но отчего, дорогая! Это единственно правильное решение!
- Нет, - монотонно и безжизненно повторила девушка. - Если Эдмонд захочет
освободиться от меня, он придумает что-нибудь сам.
- Этот, безусловно, придумает! И не забудь, за твой счет, Ванни, - за счет твоего
достоинства и чести.
- Он не сделает этого, Поль. Если он захочет, он найдет другое средство.
Теперь, когда рядом с ней оказался друг, в чьем доверии и привязанности Ванни
нисколько не сомневалась, состояние апатии сменилось бурной истерикой.
- Я ужасно несчастна, - всхлипнула она и горько разрыдалась.
Поль, всегда такой предупредительный во всем, что касалось ее желаний, и на этот раз
повел себя удивительно деликатно и, давая ей возможность выплакаться и тем самым
освободиться от страданий, не издав ни единого звука, неподвижно сидел рядом, и только,
когда уже не стало сил плакать и безутешные рыдания Ванни сменились жалкими,
судорожными всхлипываниями, он обнял ее и, лаская, попытался утешить. И ему это удалось,
потому что через какое-то время глаза ее высохли, к лицу вернулась прежняя бледность, и она
окончательно успокоилась.
- Сегодня ты останешься здесь, Поль, - сказала она.
- Только не здесь! Мы уйдем отсюда вместе и немедленно!
- Здесь, - повторила Ванни.
Закончился день, за ним медленно протянулся вечер, и вот уже ночь приняла город в свои
объятия; а они все не покидали гостиную, с каждым часом от разгула черных теней
приобретавшую вид все более унылый и мрачный. Ванни, с неподдающимся ни уговорам, ни
логике здравого смысла упрямством, отказывалась покинуть стены этого дома, и у Поля не
хватило жестокосердия оставить ее наедине с горем в этом пустом и мрачном доме. В конце
концов, чувствуя, что сдается, и Ванни одержала над ним очередную, неизвестно какую по
счету победу, он остался. Но как ни странно, остался он и на следующую ночь, и еще на одну...
Вот таким образом и для этой пары начался странный, мало понятный период новой
жизни. В обладании существом, коего он так страстно жаждал, Поль был, пожалуй, что
счастлив. Заняв письменный столик Ванни, он с несвойственными ему прилежанием и энергией
усердно и вдохновенно трудился в гостиной комнате, и в рожденных его пером строках Ванни с
удивлением и не без удовольствия стала находить все больше и больше достоинств. К эйфории
видимого счастья Поля Варнея следовало бы прибавить и легкое головокружение от успехов,
ибо не отличавшийся значительным тиражом, но имевший солидную и добрую репутацию в
писательских кругах журнал принял его маленькую новеллу, после чего, с небольшим
перерывом, тот же издатель благосклонно согласился напечатать и только что произведенную
на свет поэму в стихах.
Что до Ванни, то ее душевное состояние вряд ли можно было назвать счастливым, и лишь
горькая тоска толкала ее в объятия Поля, где она искала и порой находила недолгое для себя
утешение. Понимая, что одиночества ей не вынести, она с какой-то алчной жадностью
собственника вцепилась и не отпускала от себя Поля. Он был прост, понятен, любил ее, и порой
она испытывала чувство, похожее на облегчение от сознания, что всякая мысль его находится
на уровне, доступном для восприятия любому человеческому существу. И, понимая это, порой
испытывала некую тщеславную гордость от мысли, что вольна распоряжаться поступками и
сознанием Поля с такой же простотой и легкостью, с какой некогда управлял ею Эдмонд. Это в
какой-то мере утешало и примиряло с действительностью, и порой ей казалось, что сделалась
она хранительницей частицы чуждых для примитивных существ городских улиц
могущественных способностей Эдмонда.
Магда - третий обитатель странного дома - продолжала трудиться с обычным для нее
флегматичным усердием, словно не замечала изменения в составе персонала, ею
обслуживаемого. Она, как повелось, готовила еду, подавала и убирала ее со стола и каждую
субботу принимала причитающиеся ей деньги. Выходило так, что служила она не жильцам, а
дому, чем и занималась вот уже почти четверть века.
В течение этого лишенного счастья и событий полудремотного существования Ванни, по
крайней мере, была избавлена от необходимости думать о деньгах. Она имела в банке свой
собственный счет и там же свой маленький сейф. В результате равнодушной инспекции
последнего она неожиданно обнаружила, что, оказывается является обладательницей солидной
пачки ценных бумаг, в количестве, совершенно для нее необъяснимом и неожиданном. Мысль,
что у Эдмонда мог быть второй ключ, так и не пришла ей в голову.
Так и тянулась жизнь, и на смену старому году пришел новый год, а на смену зиме -
весна и лето. И с ощущением, что невероятные, словно из сладкого сна события их совместной
с Эдмондом жизни понемногу стираются и уходят из памяти, выражение внутренней
отстраненности начало все чаще исчезать из ее глаз. Она понимала, что воспоминания уходят,
теряя реальные очертания, становятся зыбкими, расплываются и тонут в серой пелене
прожитых серых дней, но ничего не могла поделать с этим, ибо скрывались за этими
воспоминаниями представления слишком чуждые и непонятные ее неискушенному сознанию
человеческого существа. Она уплывала в океан забвения, лишаясь и ужаса, и прелести памяти
пережитого, с каждым прожитым днем понимая, что ее остается все меньше и меньшее,
мучилась, но ровным счетом ничего не могла поделать, дабы задержать или вовсе прекратить
этот необратимый процесс забвения.
Порой она помогала Полю, включаясь в его работу то неожиданным предложением
поворота темы, то удивительно точным критическим замечанием. Но большей частью она
читала, ибо книги во внушительной библиотеке бывшего мужа были всегда под рукой. Правда,
прочитанное в толстых фолиантах, требовавшее более глубоких знаний и совершенно
особенного внутреннего видения, большей частью оставалось непонятым и оттого
малоинтересным. Не занятая ни тем и ни другим, она усаживалась в кресло и мечтала. Поль,
бывало, удивлялся, сколько времени может проводить в таком состоянии его старая знакомая
Ванни, в недалеком прошлом всегда поражавшая бурным деятельным характером, для нее
несвойственно было ни состояние глубокомысленной задумчивости, ни праздного безделья.
Для уединения она избрала библиотеку, которую Поль не любил и старался обходить
стороной, - ему казалось, что череп обезьянки Homo встречает и провожает его чрезмерно
оскорбительной, иронической усмешкой.
Прошло время, и ее перестала интересовать собственная внешность, и в отсутствии
косметики кожа ее стала казаться белее самой белоснежной слоновой кости. Теперь она могла
бесцельно бродить по дому в тех самых переливающихся багряных одеждах, в которые некогда
обернул Эдмонд ее плечи. Волосы ее, как черный бархат, обрамляли тонкое лицо, и Поль
находил ее еще более прелестной, чем когда-либо раньше. А когда повеяло в воздухе первой
осенней прохладой, она вдруг почувствовала в поведении Поля присутствие некой странной
скованности и неловкости. С поразительной, сродни Эдмонду, проницательностью она вдруг
поняла - от нее скрывают неприятное.
- Поль, - неожиданно для сидящего за письменным столом спросила она, - ты видел
его?
- Видел кого, дорогая? - ответил он, неловко пытаясь скрыть замешательство.
- Эдмонда, разумеется. Где он?
- С чего ты вдруг решила спрашивать, Ванни? Откуда мне знать!
- Где он сейчас, Поль? - снова повторила она. И, мрачнея лицом, Поль сдался.
- Я действительно видел его, дорогая. Он живет в квартирах на Лейк-Вью. Я думаю, он
живет там с женщиной.
От жестоких слов и раньше бледное лицо Ванни вдруг стало таким мертвенным и
безжизненным, что Поль испугался; и тогда он вскочил из-за стола, бросился к ней, но,
встретив спокойный взгляд ее черных пронзительных глаз, замер на полдороге.
- Скажи мне, где это, Поль, - попросила она, - или проводи меня туда. Я хочу увидеть
ее.
- Ни за что! Ты не должна, ты не имеешь права просить меня об этом!
- Я хочу видеть ее.
- Она отвратительна, - сказал Поль. - Тощая, костлявая, бесформенная - вылитая он.
- Я хочу поговорить с ней.
- Но этот же будет там!
- Утром не будет. - Ванни встала, пошла в коридор, и с печальным вздохом следом за
ней потянулся Поль.
- В таком случае, я с тобой, - с тоскливой миной в очередной раз вынужденный
капитулировать Поль начал натягивать пальто.
Эдмонд не оставил свой серый родстер, и, поймав такси, в угрюмом молчании парочка
тронулась к странной цели. Всю дорогу по запруженной машинами Шеридан-драйв Ванни
молчала и заговорила, лишь когда такси свернуло и остановилось у красного кирпича
доходного дома на Лейк-Вью.
- Жди меня здесь, - бросила она и без колебаний пошла к почтовым ящикам; и там, на
аккуратной табличке, нашла знакомое имя - он не снизошел до необходимости соблюсти
видимость приличий и сменить его.
Она нажала кнопку звонка рядом с табличкой. Прошла томительная минута ожидания, и
тогда она снова нажала непослушную кнопку - вдавила нетерпеливо, настойчиво - и снова
ждала. И наконец замок входной двери щелкнул, зазвенел коротким звонком механического
приглашения. Ванни толчком распахнула входную дверь, увидела автоматический лифт,
открыла его и стояла в тесной кабинке, наполовину загипнотизированная монотонным,
пчелиным жужжанием равнодушного механизма, чувствуя, как от напряжения, казалось,
никогда не кончающегося подъема немеет каждая клеточка ее тела. Но стоило с металлическим
лязгом захлопнуться за ее спиной дверям лифта, как отворилась дверь квартиры. На пороге
появилась Сара, взглянула на застывшую Ванни безучастным, пронзительным взглядом, и в то
же мгновение безошибочным женским чутьем Ванни поняла, кто перед ней и ради кого бросил
ее Эдмонд. Это была женщина его породы - способная одновременно быть и спутником, и
матерью, способная помочь ему исполнить истинное предназначение в этой жизни. И в одно
мгновение решимость сменилась горькой меланхолией. Разве мыслимо одержать победу над
такой соперницей, разве мыслимо вернуть Эдмонда назад!
А женщина Сара все так же пронзительно смотрела на нее, и не в силах более перенести
молчание заговорила первой Ванни:
- Я - миссис Холл, - сказала она.
И тогда другая женщина кивнула молча, открыла дверь шире и отступила в сторону.
Ванни переступила порог, и дверь за ее спиной с тихим стуком захлопнулась. В молчании
Ванни окинула взглядом меблированную комнату и увидела на стенах картинки маслом,
акварели, пастели, и узнала руку, писавшую их. Такая же манера размытой незаконченности,
как и на том, смущавшем и пугающем ее пейзаже, что со стены библиотеки перекочевал в
лабораторию. Сара движением руки указала на кресло и сама села напротив. Снова
напряженное молчание как удушливым покрывалом окутало Ванни.
- Я хотела увидеться с вами, - сказала она, наконец.
И вторая женщина молча кивнула в ответ.
- Я хотела понять, - снова заговорила Ванни, - с тех пор как потеряла его так
безвозвратно, - и добавила горько:
- Потеряла оттого, что была так глупа!
- Не надо воображать, - впервые заговорила Сара, и Ванни поразилась каким
монотонным и бесстрастным, оказывается, может быть человеческий голос. - Не надо
воображать, что это ваши маленькие шалости заставили его уйти. Они не имеют и не могут
иметь для него никакого значения.
- Вы тоже его любите? - прошептала Ванни. И прозвучал ответ второй женщины:
- У меня есть то, чего я желаю, - сказала она и снова замолчала.
- Вы его действительно любите, - еще тише прошептала Ванни, но не было уже ей
ответа. - Простите меня, - вновь заговорила Ванни, - что решилась прийти сюда со столь
безнадежной затеей. Но и поймите - я должна сделать все, чтобы вернуть его обратно. Сделать
все, что могу сделать, или, по крайней мере, попытаться...
Вторая женщина подняла свой странный взгляд на Ванни и заговорила.
- Нет необходимости пытаться, - сказала она, - ибо вы никогда не теряли его. Он
всегда стремился к миражу под названием прекрасное, который, находя в вас, теряет во мне.
Легкой краской радостного возбуждения заалели мертвенно бледные щеки Ванни.
- Это он так сказал? - срывающимся голосом спросила она.
- Он не сказал ничего. В этом нет никакой необходимости. А сейчас, пожалуйста,
уходите и не делайте больше попыток увести его от меня, ибо вы, безусловно, преуспеете, и
результат будет ужасен.
- Ужасен! Для кого же?
- Из нас четверых, для всех, - сказала Сара, - но более всего для Эдмонда. - И снова
Сара замолчала, а Ванни терялась в догадках, как она могла узнать о Поле.
Более не о чем было говорить, и Ванни поднялась уходить.
- Я все же буду пытаться, - сказала она, двигаясь к дверям.
Сара провожала ее молча, не проронив ни единого слова, но, кажется, Ванни показалось,
что промелькнула в странных глазах, чтобы тут же исчезнуть, тень сожаления и печали.
Глава пятнадцатая
ПОТЕРЯ КРАСОТЫ
Сара должна была родить Эдмонду ребенка в марте, и к концу сентября их временное
меблированное жилище начало приобретать видимые очертания семейного дома, в котором
ожидают рождения ребенка. И может быть, потекли бы один за другим покойные дни, но с
прогрессом беременности, по естеству природы своей, погружаясь в глубины новых для нее
переживаний и ощущений, Сара стала все заметнее уходить в себя. Два ее сознания, и до этой
поры покойно проживавшие в фантастическом мире грез, теперь окончательно повернули свои
одинаковые спины к реальности, довольствуясь лишь собой и очертаниями своих собственных
построений. Никогда, подобно Эдмонду, не испытывавшая настоятельного желания иметь
подле себя понимающего и близкого по духу сотоварища, ожидающая ребенка женщина теперь
еще в меньшей степени, чем прежде, нуждалась в компаньоне из внешнего мира. Правда, время
от времени Сара искала его ласку, и он давал ей желанное - давал без страсти, с едва
скрываемым безразличием. И рожденное глубоким разочарованием чувство одиночества -
одиночества еще более мучительного, чем прежде, - вновь вернулось к Эдмонду.
"Красота покинула мой мир, - думал он, - ничего не оставив взамен, кроме
готовящегося стать матерью и потому не способного быть спутником и товарищем моим
существа".
И пока думала так одна половина его сознания, вторая рисовала в воображении плавные
изгибы тела Ванни, пробуждая сладкие воспоминания и рождая картины лучей солнечного
света и обманчивой безмятежности болотных топей - всего земного, простого и прекрасного.
"Проклятие первобытной Пещеры, - размышлял Эдмонд, - хоть и в меньшей
степени, - чем у тех джентльменов, кто каждое утро, оставляя своих дам беречь огонь
семейного очага, отправляется на охоту, - все же руководит мною. Жизнь - это
последовательность строго повторяющихся циклов, и даже самая независимая личность рано
или поздно обнаруживает, что ее маленький жизненный круг захвачен кругом гигантским, и
название ему - общество".
А вторая половина уже рисовала новый образ, и был он...
Однажды вечером он увидел Ванни и Поля на Мичиган-авеню - увидел и, подчиняясь
уже не чуждому, а отныне хорошо знакомому ему чувству сострадания и жалости, затаился в
темном подъезде "Норт Американ Билдинг". Древнее, как этот мир, желание вмиг разметало
логические построения его двойного сознания, а неживая бледность щек Ванни болью остро
отточенного клинка пронзила плоть. Но и в смятении чувств все же увидел Эдмонд, как
затрепетал взгляд женщины, как отчаянно заметался по сторонам в поисках чего-то безнадежно
потерянного. А Поль, видимо, ничего не понял и говорил о чем-то ненужном и мелком.
"Она чувствует близость моего присутствия, как дано чувствовать только Саре, - думал
Эдмонд в это мгновение. - Гибкость ее ума поразительна. Разве можно было в представлениях
своих ограничивать потенциальное могущество простого человеческого мозга? Оказывается,
она взяла от меня гораздо больше, чем считал я возможным!"
Но никакие логические построения холодного разума не в силах были заглушить
мучительной боли от утраты. Снова Эдмонд жаждал страстной и сильной любви человеческого
существа, и оттого вялые ласки Сары казались еще более постылыми, чем прежде.
"Я вкусил опиумной отравы, - сказал он тогда себе. - Человеческая любовь не для моей
породы. Ванни и я - мы смертельный яд друг для друга, и если я способен убить ее разум
запретными видениями, она уничтожит мое тело фатальной прелестью наслаждения. Мы -
чужие друг другу, мы - враги по природе своей; ничего дарующее счастье не родится в
мимолетном союзе нашем".
Сказал и горящим взором проводил уходящую в темноту и теряющуюся там фигурку
Ванни.
"Серебряное пламя чистого леса, - думал он. - Почему не Сара, а это враждебное духу
моему существо так манит и зовет меня? Почему стремлюсь я не к породе своей, подобно
жеребцу, стремящемуся к кобылице?"
Но молчало его второе "Я", не находя ответа.
"Потому, что мое понимание прекрасного замкнулось на женском теле. Красота - есть
результат опыта; и не Сара, а Ванни ее живое воплощение".
Все чаще пока еще слабая, неоформившаяся в конкретное действие мысль о самоубийстве
приходила и манила его за собой. Но упрямая гордость за расу свою отметала ее, негодуя.
"Без всяких сомнений, раса, чей первый индивид становится самоубийцей, не наделена
природой способностью к выживанию. Именно на мне лежит груз ответственности доказать
обратное".
А вторая половина возражала: "Столь примитивное понимание, что есть Долг, безусловно
приведет к выводам ошибочным и непоправимым. Патриотизм, зов крови и гордость за
текущую в жилах кровь - это химера. Покой - вот, чего стоит жаждать, вот, чего
действительно проще всего добиться; и главное, что я знаю путь к нему".
Но первый разум настойчиво продолжал взывать к рациональному: "Мысль, допускающая
слабость вида моего, в самой природе своей отвратительна. Для меня лучше будет продолжать
жизнь и страдания жизни, дабы приблизить и облегчить приход расы моей".
И опять лукаво нашептывало второе сознание: "Зачем обрекать на страдания, подобные
моим, последователей своих? Если суждено им прийти, пусть придут они; но не указывай им
пути, не веди их на муки Ада. У Цербера было три головы - не две..."
И закончил Эдмонд обречено: "Ни в погоне за знаниями, ни в погоне за властью
невозможно обрести счастья. Счастье таится лишь в поисках его. Поиск - вот истинное
наслаждение, а от достигнутого лишь удовлетворение. Но для меня - того, кто пришел в этот
мир раньше назначенного ему срока, - недоступно ни одно, ни другое, ибо и желанная награда
скрывается вне этого времени".
Но о чем бы ни думал он, все равно в самой малой частице сознания настойчиво жила
Ванни, и вновь возвращался он к ней в мыслях своих. И понял тогда, что в любви живут две
составные части, два великих атома: рождаемое разумом единство духа, и страсть - влечение
тела.
"Вот так и моя любовь - разлучилась, рассыпалась на части, и не собрать мне ее
половин, ибо люблю одну мозгом своим, а вторую - телом".
И он улыбнулся своей горькой улыбкой, услышав, как лукаво шепнуло одно из сознаний
своему спящему двойнику: "И из этих двух - любовь тела слаще!"
"Значит, существует в мире наслаждение, которое не испытать мне, - единство этих двух
атомов любви. Разум Сары и тело Ванни".
И в ту же секунду отринула прочь грезы сладких воспоминаний его вторая половина, на
мгновение взглянула прямо в глаза темной мысли, поиграла лениво, взвесила и отбросила
прочь. Он понял, что бывают вещи неизменной судьбы, а монстры могут вызвать лишь страх
ненависти.
И от Ванни он вернулся мысленно к Саре - спокойной, мудрой Саре - единственной,
кто мог блуждать вместе с ним по лабиринтам мысли, но не способной идти рядом по широкой
и прямой дороге плоти. К Саре, чье наслаждение носить в себе ребенка - есть величайшее из
всех доступных наслаждений. К Саре, не познавшей силу человеческой любви и потому не
алчущей ее. К Саре, чей разум не отравлен смертельным ядом плотских наслаждений.
"Она есть нормальное порождение своего вида, - устало заключил размышления свои
Эдмонд. - В безмятежности чистого разума недоступно ей падать в пропасти отчаяния и
взбираться на вершины наслаждений; ее существование есть результат покойного течения идей
- их гладь никогда не нарушит даже слабый бриз чувственности. Я же рожден в темных
глубинах и обречен безнадежно стремиться к залитым солнцем вершинам, подобно горизонту,
тающим, исчезая в белесой пелене тумана. Суть моя испорчена чуждыми по духу радостями; по
природе своей и я должен быть подобен Саре, но испита до дна ядом наполненная чаша".
В КОТОРОЙ ЭДМОНД ОТКАЗЫВАЕТСЯ СЛЕДОВАТЬ ЗА ОБРАЗОМ
В один из тихих осенних дней вновь оказался Эдмонд на крутом обрыве уходящего к
озеру холма, - того самого холма, где когда-то в страхе пальцами впивался в землю
вращающейся в бешеном танце планеты, и вновь опустился на траву памятного ему склона. И
смотрел Эдмонд, как важно чистит перышки щегол - этот не знающий, что такое бегство в
теплые страны, лентяй, - и любовался живой грацией птицы. Он ответил его щебетанию, и
ответ породил новый ответ - все живые существа, кроме Человека и его верного слуги - Пса,
не отвергали Эдмонда.
"Наверное, я все-таки не Враг сущему, а скорее Хозяин его, - размышлял Эдмонд. - По
природе своей я способен мирно жить рядом с тем, что человек готов разрушать".
Но вторая его половина не поддавалась искушению занять себя отвлеченными
рассуждениями и, подобно закованной в тяжелую броню статуе, молчала угрюмо, в своем
воображении пытаясь возродить иной образ - далекий и незабываемый. И тогда перелетными
птицами мысли Эдмонда покинули закованный в ледовые торосы полюс бесстрастных
логических построений и умчались в теплые края экватора, где, соединяясь в единое целое,
встречались друг с другом две полусферы его сознания. И не противясь их воле, Эдмонд снова
закачался на волнах печали, в тихой грусти находя для себя единственно доступное утешение.
"А теперь предположим, - думал он, - что я способен создать для себя некий мираж,
духовный образ той, кого так страстно и трепетно жажду. И предположим, что я могу - не
только могу, но и знаю, как - наделить этот образ достоинствами своих собственных мыслей,
и разве полученный результат не удовлетворит страсть мою? Нет, невозможно такое. Но
почему же? Не оттого ли, что чувства и индивидуальность ее как две капли воды станут моими?
Тоже нет, ибо и настоящая, из живой плоти сотворенная Ванни существовала сообразно моим
мыслям мною же созданного характера".
И тогда второй разум добавил: "Что действительно будет отсутствовать в созданном
силой разума образе, так это живущие в настоящей Ванни чувства любви и поклонения. Этим я
никогда не смогу наделить мысленный образ, ибо только Творцу моему доподлинно известно,
отчего мне чужды эти чувства!"
Тем не менее Эдмонд сотворил для своих чувств желанный образ и благодаря доступному
лишь его способностям дару высочайшей концентрации сделал реальным, существующим вне
пределов его сознаний. А так как, противясь строгим доводам холодной логики, всегда
испытывал невыразимое наслаждение от созерцания белоснежных прелестей возлюбленной
своей, то получился образ таким, будто танцевала Ванни у огня камина, и ее гибкое тело было
подобно отточенному клинку. И еще он сделал так, чтобы тихий осенний полдень превратился
для них двоих в ночные сумерки, и смотрел, как они опускаются, накрывая все таинственным
пологом. И только потом приблизил к себе образ и, почувствовав на груди своей знакомое
тепло, прикоснулся губами к нежно раскрывшимся губам и заговорил с видением:
- Ответь мне, Ванни, стала ли жизнь твоя с Полем менее несчастной, чем со мною была?
И образ отвечал тихо:
- Я - Ванни, которая всегда принадлежала тебе, и забыла я Поля.
- Не хочешь ли ты вернуться? Призвать назад все то, чем жили мы с тобой?
- Как могу я вернуться? Как могу я вернуться к тому, что не покидала никогда.
- Это горький упрек мне, Ванни. Но знай, любимая, без тебя и жизнь, и разум мои пусты.
- Я буду твоей всегда, стоит лишь пожелать тебе.
- Нет, - не сразу нашел в себе силы, но все-таки сказал Эдмонд. - Я следую по пути
наименьшего зла, и разлука для нас двоих - единственное спасение.
- С каких пор рациональное стало мерилом поступков твоих, Эдмонд?
И тогда Эдмонд взглянул в темные, печалью наполненные глаза возлюбленного видения
своего, и показалось ему, что в этот момент образ уже не его, а собственные мысли он облек в
слова. И на короткий миг Эдмонд почувствовал себя творцом всего сущего, божеством, силою
проникновенных чувств своих вдохнувшим жизнь в мысленный образ. И потому страстно
возжелал он сделать то, против чего восставал разум, - признать законченной реальностью
существование сотворенного им милого образа и отвергнуть здравый смысл как мерило всего.
"Предположим, - погрузился он в размышления, ощущая живую теплоту прекрасного
женского тела в объятиях своих. - Предположим, отрекусь я от мира реальности и приму за
действительно существующее образ сей, и перенесусь вместе с ним в мир грез, чего жажду я
истинно и что не составит труда исполнить. И возможно, именно в таком мире смогу обрести я
счастье, и фантазии мои не будут противны холодной логике, ибо не противоречит сие
утверждению, что лишь в мечтах доступно счастье. И если в этом заключается истина, не
станет ли решение мое частью великой мудрости, ибо только в мире грез все желания мои
станут законами, и только ими будет измеряться покорность спутника моего и всесилие
собственного разума?"
И откуда-то из самых глубин малая частица сознания усмехнулась глумливо: "Смотри,
Ницше, вот стоит перед тобой сверхчеловек, растрачивающий ласки свои на мираж и
насла
...Закладка в соц.сетях
