Жанр: Научная фантастика
Новый адам
... них и поднялись наверх, то увидел Эдмонд клетку, похожую на
бесчисленное множество подобных ей клеток, куда добровольно заточило себя человечество;
разве что на стенах этой в изобилии висели карандашные наброски, акварели, маленькие
сюжеты маслом, и еще в углах стопками лежали листы, которым не хватило места на стенах.
- Значит, ты - Сара Маддокс, - сказал он. - Мне нужно было догадаться раньше.
Женщина улыбалась.
- У меня два разума, - сказал Эдмонд, - или двойной разум, но совсем не такой, какой
подразумевают эти звери, когда говорят о двойной личности.
- Да, - кивнула Сара.
- Я видел Город - не прошлого и не настоящего, но место, где я могу жить в согласии
со всем миром.
- Я знаю, - сказала Сара.
Эти двое продолжали смотреть друг на друга и чувствовали теплоту и родственную
близость, словно два давних друга, нечаянно встретившиеся в чужих и далеких краях. Снова
заговорил Эдмонд:
- Я не думаю, что это реальные, действительно существующие города. Это скорее
символы, чем то, что когда-то будет существовать. Это мир, к которому мы придем, ибо сейчас
я понимаю, что значим мы оба и что значит для этого мира наше пришествие.
- Тебе не нужно объяснять, - сказала женщина. - Не нужно, потому что я знаю.
- Цвет и образы - вот твой язык. Я же обречен выражать мысли фразами, не имея для
этого нужных слов.
Сара улыбалась.
- Наша причастность к этому миру, - говорил Эдмонд, - лишь в том, что мы продукт
мутации. Мы не первообразы тех, кто еще не зачат в утробе Времени, но частица его
изменений. Вейсман действительно увидел отблеск истины, и эволюция есть не только
медленное перемалывание всего сущего в прах, но и возможность возрождения из этого праха
высших форм жизни. Эра гигантских ящеров и вдруг - эра млекопитающих. Гигантские
папоротники сменяются полевыми цветами. Природа стабильна и неизменна в течение
геологической эпохи, и вот, непрошеным, врывается в мир новый, более сильный вид,
катастрофой знаменуя конец старой эпохи.
Те, кто сейчас заполнили улицы, будут продолжать рожать таких, как мы, нас будет
становиться все больше и больше и мы придем им на смену. Эпоха господства Homo Sapiens
станет самой короткой геологической эпохой. Всего пятьсот веков назад этот вид вышел из
кроманьонцев, чтобы уничтожить последних, придет время, и мы уничтожим человечество.
Грядут вихри катастроф, и многое перемелют жернова Времени, изменяя мир, когда
власть перейдет к нам. Сможем ли мы лучше распорядиться ею, чем звери?
- Как судить? С нашей или с их точки зрения.
И снова эти двое молча улыбались, глядя в глаза друг другу. Единство духа ласкало их в
своих объятиях, и этого было достаточно. И опять говорил Эдмонд:
- Передо мной сейчас открылось то, что доступно было лишь в мечтах. Говорить и знать
- тебя понимают. Давай же говорить о том, что не привыкли обсуждать люди, разве что их
мистики, чувственные поэты и бредущие на ощупь философы. Давай говорить о сути вещей. Об
их начале и конце.
Женщина улыбалась.
- И буду говорить я словами стиха, не оттого что многие верят - это самый
естественный способ выражения мысли, не потому, что поэзия прекрасна, но потому, что
только этим искусством смогу я выразить мысли, невыразимые простым языком. Ритм и
символы несут то, что скрывается за вуалью самых проникновенных слов. У зверей это
называется эмоциями, но мы понимаем под этим воплощенную мысль.
- Да, - сказала Сара.
Эдмонд, который как вошел в этот дом, так и остался, не сходя с места, стоять на пороге,
сел и обхватил подбородок своими удивительными пальцами.
- В начале всего было Нечто, ибо без него не возникнуть состоянию бытия всего сущего.
Нигде рядом с нами не может находиться это Нечто, разве что в Далеких мирах, как планета
Нептун. Нептун - есть символ моей мысли.
Эдмонд опустил глаза, задумался, словно что-то вспоминая, и заговорил медленно:
Свет звезды ледяной и холодной луны
Отражается в бездне полумертвого мира,
Где пустым безразличием тени полны,
Где гора над обрывом возвышается сиро.
В этой пропасти мрачной отсутствует смерть,
Но и жизни людской никогда не бывало.
То - планета-отшельник свершает свой бег...
Вдруг незримое что-то в тишине зашептало.
И в ответной мольбе задрожал Мириарх,
Кто оплакивал горько Имя Господа Бога.
Взмыл он ввысь, в темноту и во мраке исчез,
А планету одела ночи черная тога...
Я - планета-отшельник, что мерцает во тьме,
Свет холодной луны отражая в пространстве.
Равнодушные звезды глядят в тишине,
Даже шелест не слышен в пустующем царстве.
Эдмонд поднял голову, и снова взгляды их, напряженные, всепроникающие, столкнулись,
как два стальных кинжала. И Эдмонд улыбнулся удовлетворенный - его поняли.
- И было начало, - сказала Сара.
- Рождение гораздо доступнее для понимания, чем начало, - отвечал Эдмонд. - Даже
человечеству в какой-то мере свойственно то, что мы называем творением, хотя
невежественные глупцы в культе рождения своего почитают не Бога, но богиню... Но и об этом
стоит говорить:
Рассветный луч прорезал тьму,
Рассек пространства острым ятаганом,
И, словно подчинившийся ему,
Вихрь разорвал густую сеть тумана.
И из тумана, трепеща и содрогаясь,
Не зная цели: благо или вред,
В природе появился Разум
Как вестник скорый радостей и бед.
И появились в жизни два Начала
Мужчин и Женщин, Пламя и Вода,
Навек Природа воедино их связала,
Незыблемых, как Небо и Земля.
Сара:
Я факел потухший, тебе зажигать его.
Эдмонд:
Тебе - покой хранить, мне - разрушать его.
Сара:
Тебе - сажать, мне - расцветать весной.
Эдмонд:
Ты - вечность, я - лишь миг простой.
Эдмонд молчал, и два сознания его слились в единое целое, осмысливая услышанное.
Наконец он заговорил:
- Ты права, считая, что мужчина дает начало рождению, а женщина продолжает. Семя
мое, но твоим становится дитя. Ты права и в том, что принуждение возлагается на нас не в
смысле исполнения обязанностей, а по велению и принципам природы. Нам обоим доверено
сделать так, чтобы подобные нам могли жить. Мы должны размножаться.
И в мгновение это глаза Сары, что неотрывно смотрели в его глаза, полыхнули
неистовым, глубинным пламенем. Тот самый огонь, что одинаково вспыхивает в глазах
женской половины всего живущего независимо от вида их. И это тоже увидел Эдмонд, и
сознанию его показалось это странным, но не сказал он ничего.
- И еще будет конец, - сказала Сара.
- Конец проще в сути своей, чем бытие, - отвечал ей Эдмонд. - Гибель, как и
рождение, по природе своей гораздо ближе к женскому началу. Я же общаюсь с вещами уже
созданными, но пока не уничтоженными. Начало и окончание всего - это твоя провинция; мое
лишь то, что существует в простых видах. Твое - тайны рождения и смерти; мое - сама
жизнь. Ты, как и всякая женщина, ближе к простому, чувственному восприятию и потому
острее способна понимать природу рождения и гибели. Самой природой вам дана способность
и право к рождению новой жизни, но при необходимости вы готовы вызвать самую зловещую,
самую разрушительную силу. Потому прошу - расскажи ты о неизбежном конце и
возвращении к хаосу.
Спустилась тьма, и ночь пришла,
И ветер смел следы живого.
Оставив в жертву онемевшие тела
Лишив их дара памяти и слова.
Укрыла ночь пространство темным покрывалом,
Упрятав глубоко живого пульса кровь.
Тогда на свете оставались лишь Начала,
Что в вечную борьбу за жизнь вступили вновь.
- Это, - произнес Эдмонд, - правда лишь отчасти. Музыка планет, возникающих из
небытия и уходящих в ничто, подобна грому, сотрясающему Вселенную.
И в это время вторая часть его сознания подсказывала: "Интеллектуально - она то, чего я
так всегда жаждал. Физически - в ней отсутствует даже намек на какую-либо притягательную
силу. Почему?"
И тогда он поднялся.
- Меня ждут дела. Я должен идти.
И Сара, не проронив ни слова, лишь улыбнулась в ответ. Оба понимали, что следующая
встреча неизбежна и желанна ими. Эдмонд снова оказался на улицах среди обгоняющих друг
друга машин.
Глава двенадцатая
САТАНА
А тем временем Поль и Ванни удобно устроились в креслах у охраняемого черепом
обезьянки камина, и Поль говорил о вещах, в которых находят прелесть лишь поэты. Ванни
слушала - не без скуки, но и не без некоторого удовольствия. В то утро щек ее не коснулись
румяна и в глазах все явственнее проступало с каждым днем усиливающееся выражение
непонятной внутренней отстраненности.
- И если кто-то считает, что все достоинства поэзии, как в бое барабана, заключены лишь
в размере и ритме, то не думают ли они, что прекрасное можно выразить четырьмя
арифметическими действиями, - произнес Поль и в ожидании ответа посмотрел на
собеседницу.
Но ответа не последовало. Лишь блуждающий взгляд скользнул по его лицу.
- Ты меня совершенно не слушаешь, - обиделся Поль.
- Я слушаю, Поль. Ты правильно сказал - очень правильно - этакая настоящая детская
правда. Но Поль - ты лишь ребенок, и все мы для него, как неразумные дети!
- Хоть минуту ты способна не думать о нем? - Ванни опять не ответила.
- Дьявол! - в сердцах бросил Поль.
- Да, и имя ему - Люцифер.
- Калибан - ему имя. Он же сумасшедший, Ванни! Он сошел с ума, и тебя сведет тоже!
- Боже, как часто - как часто думала я, может, это единственное объяснение. Наверное!
Но есть здесь еще нечто другое - это не выразить словами, оно или от Бога, или от... дьявола.
Нечто... - Голос ее задрожал, и она замолчала, не договорив. И вдруг вскинула глаза, и увидел
Поль, как полыхнуло в них огнем такое неистовое пламя, что отшатнулся в страхе.
- Поль, милый Поль, он совсем другой, иногда совсем не похожий на человека!
Порой, - голос ее напрягся, а глаза смотрели с таким горестным отчаянием, - порой мне
начинает казаться, что их двое!
- Что ты сказала?
- Да, я серьезно, Поль! Я чувствую это! Я ощущаю присутствие второго, и эти оба -
один он. Я боюсь его, Поль, и люблю его - люблю, как преданная собака может любить своего
хозяина, как... - Она неожиданно замолчала, оставив новое сравнение загадочно
незаконченным. - В нем заключена какая-то невероятная сила, - после долгой паузы вновь
заговорила она. - Ничто не может стать препятствием на пути его к выбранной цели. Вспомни,
Поль, как он побеждал тебя во всех стычках, - побеждал, начиная еще со школьных дней, и
порой это действительно выглядело жестоко!
- Ты и вправду так думаешь? - возразил Поль. - Я же...
Он помолчал, переосмысливая фразу, которая готова была сорваться с его губ. Ему вдруг
пришла в голову мысль, что в последнем столкновении именно он одержал верх над своим
грозным соперником, получив в награду самое драгоценное из всех его сокровищ. Но так ли
это? Действительно ли он так счастлив от обладания остатками - той части, которую Эдмонд
Холл по соображениям, достойным лишь законченного безумца, отверг в Ванни? "Он как
древний Дьявол совратил ее, - думал Поль, - и, похитив душу, бросил тело на легкую поживу
всем, кто придет после него".
- И еще я знаю, - снова заговорила Ванни, - что, если целый мир объединится
что-либо сделать: все священники, ученые, богачи, генералы, сенаторы и президенты - и лишь
один Эдмонд будет против, он уйдет в свою комнату со свинцом вместо стекол и придумает
средство победить их всех. Вот почему, Поль, быть рядом с ним, быть ему близкой - это такое
мучительное счастье. Но близость эта пагубна, она обжигает, как раскаленное солнце в
пустыне, а любовь его невыносима! - Тело ее под напором чувств вздрогнуло, и капельки
слезинок появились в уголках глаз. - Но я люблю его, Поль! Я так жаждала его любви и так
безжалостно обманута! - Она всхлипнула, сдерживая рвущиеся рыдания; и, умножая
страдания, слово "эксперимент" снова всплыло в ее памяти.
- Что бы он ни захотел, неизбежно становится его, - прошептала она безжизненно, и
вдруг голос ее окреп, задрожал на высочайшей ноте. - Его единственная слабость, его
заклятие - это ничего не жаждать так сильно, чтобы достигнутое, став истинным счастьем,
принесло радость удовлетворения - ни я, ничто иное в этом мире!
Теперь она рыдала - рыдала горько, безутешно, не тая горести своих чувств. Поль обнял
ее за плечи, притянул ближе, и, пряча глаза, она уткнулась ему лицом в грудь.
- Ты должна уйти, Ванни! Это сумасшествие.
- Нет, Поль.
Она - как много раз до этого - снова оказалась в его объятиях, и снова почувствовал
Поль, как соблазнительна и желанна его любовь.
- Поль?
- Да, любимая.
- Дай мне снова пережить любовь - человеческую любовь - как между мужчиной и
женщиной, как между всем живущим на этой земле!
В безумном вихре взметнулось время и... незамеченным вошел Эдмонд, остановился и
смотрел на них со своей обычной иронической усмешкой.
Бледный как полотно вскочил и встал перед Эдмондом в растерзанных одеждах Поль, а
Эдмонд молчал и, что-то выжидая, с горькой улыбкой смотрел на Поля. В страхе Ванни
сжалась на диване, руки ее судорожно метались, поправляя одежду, и она тоже не сводила глаз
с Эдмонда.
Молчание.
- Хорошо, - наконец произнес Поль, - после того, что случилось, пожалуй, мне нужно
спросить - что ты собираешься предпринять?
Эдмонд не ответил и не отвел глаз.
- Не вини в этом Ванни, - сказал Поль. - Тут моя вина, а еще больше твоей вины. Ты
не подходишь ей, и ты это знаешь.
Эдмонд не ответил.
- Только ты один виноват, - сказал Поль. - Она хотела твоей любви, а ты лишил ее
любви. Она все рассказала мне. Ей нужна была всего лишь любовь, а ты довел ее до
отчаяния. - Полю было страшно, и чтобы заглушить страх, он почти кричал. - Ты должен
отпустить ее. Ты - безумец, и сделаешь ее такой же безумной. Хотя бы это ты понимаешь?
Она не в силах вынести муки, на которые ты ее обрек! Отпусти ее - это я тебе говорю!
Эдмонд не ответил.
- Ты чертов дьявол! - голос Поля сорвался на визг. - Ты отпустишь ее? Тебе она не
нужна, ты же не хочешь ее! Отпусти ее, пусть ей достанется счастье, которое она заслужила!
Он задохнулся. Эдмонд снова не ответил.
И уже крик не помогал побороть страх, превратившийся в ужас, ибо Поль понял, что
стоит перед лицом нечеловеческим. И тогда он пронзительно закричал и сделал то, что только
мог сделать объятый ужасом маленький человек, - рука его, взлетев вверх, сжатым кулаком
обрушилась на лицо Эдмонда. Силой удара Эдмонда откинуло к стене, и в алых каплях крови,
сочившейся из разбитых губ, его горькая улыбка стала еще горше. Но он не опустил головы и
не отвел пронзительного взгляда от лица Поля; и тогда, вскрикнув, Поль кинулся прочь.
Эдмонд повернулся и посмотрел на Ванни. Оправив волосы и платье, она стояла перед
ним мертвенно бледная, застывшая, как статуя из белой слоновой кости.
- За это он заслуживает смерти, - заговорил, наконец, Эдмонд, - но в словах его
заключена правда. Ты должна получить свободу. Я уйду.
- Может быть, ты думаешь, Эдмонд, - медленно заговорила Ванни, - что с кем-нибудь
другим смогу я найти и испытать такую же любовь, какую познала с тобой? Ибо через тебя
узнала я дорогу к непостижимому, в сравнении с тобой все остальные мужчины словно дети
или неразумные звери.
Эдмонд с горечью покачал головой.
- Не разлучай нас, Эдмонд. Я люблю тебя. Они думают, что мы оба сошли с ума, -
говорила Ванни, - и я порой думаю, как и они. Но часто чувствую и другое - ты или ангел,
или дьявол, но гораздо большее, чем просто человек. Но кем бы ты ни был, я люблю тебя,
Эдмонд.
И, не слыша ответа, она снова заговорила:
- Не наказывай меня, Эдмонд, за то, что поддалась я зову своей чувственной плоти, ибо
во мне больше от зверя, чем в тебе. Но клянусь - это умерло во мне, Эдмонд. Я не буду
просить у тебя больше того, что ты захочешь мне дать.
И, снова не получив ответа, спросила она:
- Поймешь ли ты меня сейчас, Эдмонд? - Наконец, заговорил он тихо.
- Нет у меня гнева, Ванни, и я в силах понять все. Но между нами лежит то, что нам не
переступить никогда. Я не человек, Ванни!
- Ты признаешься в том, что ты Дьявол, но я люблю тебя, Эдмонд.
- Нет, Ванни, это было бы слишком просто. Не по расе мы чужды, а по виду, к которому
принадлежим. Вот почему не сможешь ты понести от меня ребенка, никогда не сможешь. Так
распорядилась судьба, и ребенок наш будет гораздо хуже, чем дитя смешанной породы - это
будет гибрид.
И в его сознании вдруг мелькнуло сравнение белоснежного тела Ванни со своим
уродством.
- Когда спаривается лошадь и осел, результатом становится мул. Наш ребенок будет
мул, Ванни!
И видя, как неотрывно продолжает смотреть на него Ванни измученными глазами,
добавил:
- Может быть, я - Дьявол, ибо судьбой назначен быть злейшим врагом человечества и
призван сюда уничтожить его. А чем иным может быть Дьявол?
И от этих слов мелькнула в сознании Ванни догадка об истинной сути мужа своего и,
промелькнув, расцвела ощущением неизбежного прихода страшного. Они были враги, чуждые
друг другу существа, как лев и овечка, вдруг испытавшие желание возлечь рядом.
- Тогда прощай, Эдмонд.
На этот раз произнес Эдмонд понятное ей:
- Прощай, Ванни!
И когда Эдмонд Холл вышел на улицу, то был как никогда несчастен и жалок.
ЛИЛИТ И АДАМ
Союз Эдмонда и Сары - двух чуждых элементов этого фантастического по своей
природе четырехугольника - на первых порах существования являл собой образец гармонии и
взаимопонимания, что само по себе было весьма неожиданным в союзе столь сложных и
неудовлетворенных характеров. Холодная, нетребовательная в любви Сара казалась ее
спутнику достойной супругой - истинным прибежищем тихого покоя и понимания. Но теперь
если и прорывались наружу плотские желания Эдмонда, все же отравивший его сладкий яд
продолжал жить в крови.
Воспоминания о потерянной Ванни не уходили, продолжая наполнять его душу горькой
печалью. Два чувства - сострадание и жалость - уже не были чужды ему, и с каждым днем
их печальные лица становились все ближе и понятнее. Лишь благодаря полному
взаимопониманию с Сарой сумел Эдмонд перенести первую, пронзительную горечь
самоотречения. Благодаря Саре смог подавить в себе жажду обладания прекрасным - к чему
он стремился и что вознаградило его, пускай ничтожным, но все же удовлетворением. Но
иногда, мысленно возвращаясь к пережитым ощущениям, Эдмонд заново переосмысливал себя,
пытаясь найти истоки непонятного ему самому, неизвестно откуда взявшегося томления духа,
заставившего искать прекрасное в чуждом ему существе.
"В моей Саре живет какое-то сатанинское волшебство, - так думал он. - Ее
независимость достойна восхищения и полностью соответствует внутреннему содержанию.
Самое драгоценное в нашем союзе - это понимание и дружба, и Сара единственная, кто может
предложить все это. Глупо искать в ней прекрасное, ибо природа ее наследственности отрицает
прекрасное, но так же глупо искать это в женщине человеческой породы. Но рационально это
или нет, мне все же не хватает тех белоснежных и немного печальных прелестей Ванни.
Пожалуй, я действительно неоправданно пытался втиснуться в столь неестественные моей
природе и существу рамки".
С такими чувствами он вступил в новый союз, где одна половина его была полностью
удовлетворена, а вторая - безутешно скорбела о потерянном. Он перевез Сару из ее скучного
пристанища в просторные, с окнами на парк, апартаменты на Лейк-Вью-авеню, но при этом
сомневался, оценила ли она его старания, ибо для такого замкнутого, углубленного в себя
существа, как Сара, из всех доступных ей чувств восприятие внешнего мира являлось самым
незначительным по силе и значимости. Но было бы вовсе несправедливым предполагать, что
красота и Сара - это явления несовместимые; искусство, коим она владела, делало такое
утверждение изначально несостоятельным, но Сара черпала вдохновение из источника, ничего
не имевшего общего с реальностью, и он брал свое начало в глубинах ее сложного характера.
Именно там - в глубине своего спокойного, умиротворенного естества - она нашла то, что
так безуспешно пытался и не мог найти мятущийся дух Эдмонда.
Отношения их на брачном ложе носили вялый, подчеркнуто спокойный характер. Все
досталось слишком обыденно и просто, а в отсутствии борьбы ради достижения цели и новизны
в ощущениях острота обладания исчезала, уступая место унылой скуке разочарования. Сара
вела себя послушно и не более, отвечая томной лаской на не слишком активные предложения
Эдмонда. В этих отношениях не было и намека на тот экстаз, пережитый с Ванни, чья любовь,
как огненный метеор, воспламеняла все лежащее на ее пути. Благородное по своей природе и
естественное назначение воспроизводства отныне железным ошейником сдавило горло
Эдмонда, горечью отравляя его союз с Сарой, заставляя снова и снова возвращаться в памяти к
наслаждениям, от которых он по своей воле отрекся.
"Если в этом заключается предел достаточных для моей расы чувственных
наслаждений, - размышлял он, - то какими бы ни были достижения их разума, им
действительно стоит кое-чему поучиться у своих прародителей!"
И когда наступило и тянулось привычной чередой смены дней лето, ощущение
внутренней неудовлетворенности усилилось еще больше, отравляя прелесть уже и
платонической близости с Сарой.
"Теперь я теряю и Сару, - думал он. - Нет для меня другого пути, чем пребывать в
вечном, угрюмом одиночестве".
И, сделав столь неутешительный вывод, Эдмонд продолжал свои мрачные размышления:
"Забавный факт, но исключительно все предположения, касающиеся природы сверхчеловека и
рисующие его в сравнении с простым человеком существом более счастливым, несут в себе
вопиющую ошибку. Ницше, Гобино, Уэллс - каждый из них и все вместе наперекор всякой
логике повторяют это всеобщее заблуждение. Неужели современный человек счастливее, чем
Homo Neanderthalis из зловонной пещеры? Или, может быть, последний счастливее
питекантропа, и оба они счастливее обезьяны, обитавшей на деревьях эпохи плейстоцена? И я
думаю, что справедливым будет обратное утверждение, и с ростом интеллекта счастье станет
явлением настолько иллюзорным и в природе своей настолько незначительным, что без
сомнения, если и наступит эпоха сверхчеловека, то из всех обитавших до него существ станет
он самым несчастным. Я его прототип и немедленное тому подтверждение".
С неизъяснимым чувством облегчения он узнал о беременности Сары; часть обязательств
перед природой была выполнена, часть его ответственности оказалась позади. Казалось, что
владевшее Сарой напряжение тоже понемногу спадает; взаимный интерес, основанный на
чисто рациональной потребности продолжения рода, связывал их весьма непрочными узами. И
теперь Сара еще глубже ушла в себя, и казалось, что сейчас, как никогда раньше, ей не
требуется общество большего, чем ее собственное.
Часто в эти летние месяцы Эдмонд забирался в свою серую огромную машину и мчался в
ней многие часы и многие мили в элементарном желании бежать, скрыться от скуки и уныния
своих собственных мыслей. Ибо с некоторых пор даже мысли его стали казаться серым и
унылым подобием, болезненной подменой реальности известного ему бытия. Но даже это
удавалось слишком редко по простой причине, что проклятие разума преследовало его с такой
скоростью, с какой не могло справиться выбранное для бегства механическое приспособление.
И все же, несмотря ни на что, странный союз продолжал свое существование. Ни Эдмонд,
ни Сара никогда не вступали в открытый конфликт, наверное, лишь оттого, что Сара не видела
необходимости противиться его импульсивному характеру и желаниям, со спокойной
уравновешенностью и без всякого проявления вражды, уступая ему во всем и находя вполне
достаточное утешение в еще не родившемся ребенке, искусстве и самой себе. К концу лета это
весьма странное сообщество продолжало покоиться на достаточно прочно и основательно
утвердившемся фундаменте семейного благополучия.
ЕВА И ЛИЛИТ
После ухода Эдмонда Ванни погрузилась в молчаливое и неподвижное созерцание
собственных страданий, и вместе с ней дом ее тоже погрузился в тишину, какая способна
существовать разве что в глубинах египетских пирамид, и оттого казался таким же, как они,
древним и лишенным живого дуновения жизни. В результате стремительных событий она
впала в подобие сонной одури тяжело больного человека. С потерей Эдмонда, утратив силу,
стал бессмысленным приводной механизм ее существования. И если возможно такое
сравнение, она стала мотором, внезапно и без всякого на то основания отключенного от
источника электрического тока. Оцепенев от горя, она продолжала сидеть в полной
неподвижности, и вряд ли до ее сознания дошел смысл звона посуды, с которым Магда
накрывала стол для ленча. Прошел, наверное, не один час прежде, чем она услышала, как
исполнительная и флегматичная прислуга убирает нетронутые блюда. Эдмонд ушел! Это была
катастрофа. Разве можно такое передать словами, разве можно понять всю последующую
трагедию, если бы сейчас вошли и просто сказали: "Солнце ушло навсегда. Отныне, и во веки
веков, мир приговаривается к полному мраку".
Приближался вечер, а Ванни продолжала без надежды и мысли пребывать в глубочайшем
оцепенении собственных страданий; и не сразу до нее дошло, что звонит дверной колокольчик
и звонит уже не в первый раз. Она было решила подняться, но, услышав тяжелую поступь
Магды, снова застыла в тупом безразличии. А через мгновение непонимающе смотрела на
ворвавшуюся в гостиную возбужденную фигуру. Понимание приходило медленно, и с трудом
она узнала во взъерошенном незнакомце Поля.
- Дорогая моя! - вскричал он с порога. - Я примчался в ту же минуту, как обнаружил
твою записку.
- Записку? - Она даже не удивилась тому, как монотонно и безжизненно звучит ее
голос.
- Да, да! Вот же она!
С полным безразличием она взглянула на измятый лист бумаги. И действительно, почерк
был ее. Всего одна строчка - "Поль, возвращайся" - и ее подпись, совершенная и знакомая
до последнего росчерка пера. Зачем эта ироничная насмешка Эдмонда? Теряясь в догадках, она
думала, что это могло быть проявление ложной доброты, или, может быть, из глубин своей
мудрости он указывает ей единствен
...Закладка в соц.сетях
