Жанр: Научная фантастика
Империя Воскрешенных 1. Вторжение в империю
.... Не сумели архитекторы ничего возразить
и против такого добавления, как каскад орнаментальных водопадов, устроенный на
обрывистых уступах ущелий, в изобилии пролегавших к западу от дома. Недовольство
архитекторов-людей вызвал камин. Совершенно варварская, на их взгляд, деталь, которая
со всей очевидностью намекала на то, что дом стоит посреди снегов, и была совершенно
бесполезной. Геотермальная шахта дома и так уже заглубилась в кору планеты на семь
тысяч метров. Если дом того желал, он мог быть очень теплым и без всякого камина. А
камин потребовал бы химического топлива или, что хуже того, настоящих дров, которые
пришлось бы доставлять с орбиты. Словом, эта деталь, по мнению архитекторов, самым
грубым образом нарушала эстетику первоначального дизайна. Следовало положить конец
всем этим роскошествам. Архитекторы предприняли массированную атаку на изменения,
вводимые искусственным интеллектом, и завершили свое вторжение тем, что выдвинули
крайне жесткие требования.
Но искусственный интеллект не был одинок. Он уже давно не был одинок в
компании множества механических устройств, строителей, каменщиков, шахтеров,
скульпторов и всевозможных крылатых слуг. Он целый год наблюдал за сменой сезонов,
он зафиксировал данные о четырех сотнях рассветов и закатов из каждого окна в доме,
позаботился об игре теней на каждом квадратном сантиметре мебели.
В итоге разум-проектировщик, на манер хитрых подчиненных, какие найдутся в
любой организации, ухитрился "недопонять" претензии своих начальников. Они
находились так далеко, а он был всего-навсего искусственным. Может, интерпретаторы
его языка ошиблись, а сам он плоховато понимал язык людей из-за того, что так долго
существовал в одиночестве, а может быть, во время долгого падения с неба произошла
какая-то поломка. Но какова бы ни была причина, искусственный интеллект простонапросто
не понял, чего от него хотели архитекторы. Он все сделал по-своему, а его
начальники, занятые не только этим проектом, но и множеством других, развели руками и
передали всю документацию по планировке дома, который теперь рос и хорошел день ото
дня, будущему владельцу.
И вот наконец, с опозданием всего на несколько месяцев, дом решил, что он готов. И
запросил разрешения приступить к третьей стадии.
С сурового, холодного полярного неба опустился последний грузовой дрон. Он
приземлился на умно спрятанной посадочной площадке, затерянной между ледяных
скульптур (изображавших мастодонтов, минотавров, лошадей и прочие мифические
существа) посреди западной равнины. Дрон доставил предметы из личной коллекции
хозяина дома - уникальные, чудесные вещи, которые невозможно было воссоздать при
помощи нанотехнологии. Фарфоровая статуэтка с Земли, маленький телескоп,
подаренный хозяину в детстве, большая вакуумная упаковка особого сорта кофе... Эти
драгоценные вещи были выгружены, и многоногие роботы понесли их к дому, сгибаясь
под тяжестью противоударных ящиков.
Теперь дом стал совершенным и законченным. Уже была подготовлена коллекция
одежды, в точности соответствующая той, что находилась в городских апартаментах
хозяина. Ткани для одежды были изготовлены из органических волокон, выращенных на
подземных, экологически чистых плантациях. Эти "огороды" выглядели по-разному - от
промышленных цистерн до грядок аналога сои, освещаемых искусственным солнцем. В
сыром подвале росли аккуратные ряды бельгийского цикория. Подземная ферма
производила столько продуктов, что их хватило бы для хозяина и как минимум троих
гостей.
Дом ждал. Он то заделывал дырочки в шторах, то заменял выцветший на солнце
ковер и вел постоянную войну с тлей, которая каким-то образом пробралась на ферму
вместе с грузом семян и дождевых червей.
Но хозяин все не приезжал.
Он собирался несколько раз; получив сообщение об этом, дом спешно готовился к
его прибытию, но какие-то мелочи все время мешали хозяину. Он был сенатором
Империи, а в это самое время происходило Вторжение риксов (правда, тогда его так не
называли). Проблемы военного времени многого требовали от старого солона. Однажды
он все-таки смог отвлечься от дел и был так близок к тому, чтобы вступить во владение
домом... Суборбитальный летательный аппарат хозяина уже приближался к дому, а тот,
волнуясь и ожидая, в это время уже готовил полный кофейник драгоценного кофе. Однако
в районе горного массива вдруг начался ураган. Шаттл сенатора отказался совершать
посадку (во время войны граждане столь высокого ранга не имели права на риск выше
одной сотой доли процента) и унес своего престарелого пассажира обратно в столицу.
На самом деле сенатору не было особого дела до этого дома. У него был еще один,
неподалеку от столицы, и еще один - на родной планете. Посеяв этот дом, он совершил
вложение капитала в недвижимость, и вложение получилось не слишком удачным.
Предполагаемая волна мигрантов так и не хлынула на полюс. А когда Вторжение риксов
закончилось, владелец дома погрузился в давным-давно просроченный холодный сон и
так и не удосужился навестить свои владения.
Дом понял, что хозяин может не приехать никогда. Пару десятков лет он грустил и
наблюдал за медленной сменой времен года, и даже составил проект новой картины игры
света и тени на окружающем ландшафте.
И кроме того, дом решил, что, пожалуй, ему пора немного расшириться.
Скоро должна была приехать новая хозяйка!
Дом все еще мысленно именовал ее "новой", хотя она владела им уже несколько
месяцев и приезжала сюда десятки раз. Первый, ни разу не появившийся здесь владелец
засел у дома в памяти, как мертворожденный ребенок. Его кофе особого сорта дом хранил
в подземной кладовой. Но эта новая хозяйка была живая, она дышала.
И вот теперь она должна была приехать снова.
Как и ее предшественник, она была сенатором. Вернее говоря, ее только-только
избрали сенатором, она еще не приступила к исполнению своих полномочий. Она
страдала от какой-то болезни, из-за которой ей время от времени требовалось уединение.
По всей вероятности, нахождение вблизи от большого скопления людей вредило ее
психике. Дом, который за несколько лет расширил уставленные ледяными скульптурами
пространства на двадцать километров в каждую сторону, был для этой женщины
прекрасным убежищем от столичных толп.
Новоявленная сенаторша оказалась прекрасной хозяйкой. Она предоставила дому
значительную самостоятельность, поощряла частые перепланировки и постоянные
программы прогулок в горы. Она даже распорядилась, чтобы дом отрешился от сомнений,
которыми страдал с тех пор, как его искусственный интеллект переступил порог
законности, в результате чего и произошло последнее расширение прилегающей
территории. Новая хозяйка заверила дом в том, что ее "сенаторские привилегии"
позволяли подобные поступки, что она обладает иммунитетом против посягательств
Аппарата. И еще она сказала, что повышенные способности интеллекта к обработке
данных могут в один прекрасный день понадобиться ей в ее сенаторских делах, из-за чего
дом просто-таки засиял от гордости.
Дом вновь велел своему разуму проверить, все ли готово. Он приказал стайке
отражательных мотыльков послать больше солнечного света на склоны гор выше
величественной скальной вершины: за счет талой воды лучше напиталась бы система
водопадов, которая теперь стала еще более замысловатой. Дом развернул центральный
колпак так, чтобы фасетчатые окна через несколько часов разбили лучи закатного солнца
на яркие оранжевые пятна на полу в зале. В подогреваемых магмой недрах дом включил
роботов-садовников и поваров, дабы те занялись приготовлением нескольких блюд.
Новая хозяйка в кои-то веки приезжала с гостем.
Этого человека звали капитан-лейтенант Лаурент Зай. "Герой" - так сообщила
дому частица его обширного разума, которая была подсоединена к новостной системе.
Дом занялся приготовлениями с необычайным энтузиазмом, гадая, что же это за визит.
Политический? Имеющий военно-стратегическое значение? Романтический?
Дому еще ни разу не приходилось наблюдать под своей крышей взаимодействие
двоих людей. Все, что ему было известно о человеческой природе, он черпал из фильмов,
выпусков новостей и романов - а также наблюдая за одиноким времяпрепровождением
женщины-сенатора. В эти выходные дом мог узнать значительно больше.
И он решил наблюдать очень-очень внимательно.
Суборбитальный шаттл был удивительной машиной.
Кривая его торможения в атмосфере была напрямую связана с датчиками дома,
поэтому корабль виделся дому в виде нисходящей и расширяющейся линии тепла и света
- неким знаком препинания в волнующем алфавите, составленном из двигающихся и
сверкающих рун.
Дом порой получал кое-какие грузы - всяческую экзотику, которую не мог
произвести сам. Эти грузы тоже доставляли суборбитальные челноки, но они были
небольшими, одноразового использования. Этот же шаттл, рассчитанный на четверых
пассажиров, был намного крупнее и мощнее. Появлению челнока предшествовал громкий
звук, который оказался достаточно резким для системы чувств дома, но затем появился
сам челнок - элегантный и легкий. Он выпустил компактные маневровые крылья, чтобы
сбавить скорость. С затихающим гулом шаттл пролетел над северными горами, снизился и
опустился на посадочную площадку посреди садов.
Взметнулись клубы снега, и он начал таять от распространяемого шаттлом тепла. А
потом на коротком трапе появились две фигуры. Люди торопились - видимо, их
подгонял холод. Дыхание срывалось с губ маленькими облачками пара. Их одежда с
автоподогревом светилась на видеоэкране дома инфракрасным светом.
Дом нервничал. Он так старательно разработал приветствие. В главном здании уже
вовсю полыхали в камине настоящие дрова, смешивались ароматы варящегося кофе и
готовящейся еды, роботы в последний раз переставляли в вазах свежесрезанные цветы,
повинуясь приказам искусственного интеллекта, чье эстетическое чутье подсказывало,
что вот этот цветок надо на сантиметр сдвинуть, а этот - приподнять или опустить.
Но когда сенатор и ее гость подошли к входным дверям, дом мгновение помедлил,
прежде чем распахнуть ее - просто для того, чтобы заставить людей немножко
поволноваться.
Капитан-лейтенант оказался высоким мужчиной, темноволосым, смуглым,
сдержанным. Походка у него была ловкая, плавная - казалось, у него не две ноги, а
больше. Он благовоспитанно и с большим вниманием прошелся с хозяйкой по дому, а она
устроила ему экскурсию. Он обратил внимание на окружавшие дом горы - причем так,
словно рассматривал их с точки зрения обороны. На взгляд дома, он таки произвел
впечатление на гостя. Лаурент Зай похвалил окружающую местность и сады, спросил о
том, как они обогреваются. Дом был готов объяснить это гостю во всех подробностях,
рассказать о системе зеркал и горячей воде из подземных источников, но хозяйка
запретила ему говорить. Этот человек был ваданцем, а ваданцы не жаловали говорящих
машин.
Отреагировав на запахи еды, Зай и хозяйка вскоре сели за стол. Дом постарался и
достал из своих кладовых самые изысканные деликатесы. Он сделал все (вернее, дал
распоряжения множеству слуг), чтобы добиться идеального результата. Были поданы
грудки маленьких, похожих на воробьев птичек, которые обитали в южном лесу. Эти
грудки, каждая размером со столовую ложку, были зажарены на козьем жире с
добавлением тимьяна. К жаркому дом подал соус из молоденьких артишоков и моркови, в
который для густоты были добавлены темные томаты и какао, выращенные на подземной
ферме. Сочные апельсины и груши, приученные вызревать при низких температурах и
выросшие на дереве, покрытом кристалликами льда, были мелко нарезаны в шербет,
который люди пили в промежутках между блюдами. Главное блюдо представляло собой
ломтики выловленной в горных ручьях форели, приготовленной в лимонном соке и
наномашинах. Стол был усыпан лепестками черных и лиловых наземных цветов, которые
цвели в садах в течение несколько недель осени.
Дом не пожалел ничего. Он даже вскрыл ту самую, заветную упаковку кофе,
принадлежавшую прежнему владельцу. Этот волшебный напиток он приготовил после
того, как люди покончили с трапезой.
Дом наблюдал и ждал. Ему не терпелось увидеть, что же произойдет в результате
всех его стараний. Он так часто читал о том, что хорошо приготовленная еда была ключом
к началу доброй беседы.
И вот теперь настало время проверить справедливость этого утверждения.
Капитан-лейтенант
После обеда Нара Оксам отвела гостя в комнату, откуда открывались
восхитительные виды. Как и предельно изысканные блюда, поданные к обеду, так и
пейзажи за окнами буквально сразили Зая. Обрывистые склоны гор, чистые небеса и
чудесные далекие водопады. Наконец-то - возможность отдохнуть от столичных толп.
Но наибольшее восхищение у гостя все-таки вызвал камин - очаг, который обязательно
нашелся бы в наданском доме. Хозяйка и гость вместе сложили маленькую пирамидку из
настоящих дров. Нара длинными ловкими пальцами разожгла огонь.
Зай бросал взгляды на лицо хозяйки, озаренное языками пламени. Взгляд Нары
Оксам менялся. С каждым часом, проведенным в полярном доме, взгляд ее становился все
более рассеянным, несфокусированным - как у сильно пьющей женщины. Лаурент
догадывался, что она перестала принимать лекарство, которое спасало ее от безумия в
городе. Она становилась более чувствительной. Он почти физически ощущал силу ее
эмпатии, настроенной на него. "Интересно, что она сумеет выудить?" - гадал он.
Зай старался не думать о том, что может произойти между ним и хозяйкой дома. Он
ничего не знал о традициях Вастхолда. Эта экскурсия на полюс могла быть обычным
жестом вежливости по отношению к чужаку, общепринятым проявлением внимания к
получившему высокую награду герою и даже попыткой скомпрометировать
политического оппонента. Но это был дом Нары, и они тут были совсем одни.
Мысли о возможной близости возникали сами собой и продвигались по сознанию со
скрипом - Зай давно забыл о чем-либо подобном. Со времени освобождения полученные
в плену побои и перенесенные пытки часто давали о себе знать, тело отзывалось болью,
порой приводило в отчаяние, время от времени появлялись чисто технические проблемы,
но с той поры Зай никогда не ощущал желания.
Могла ли Нара заметить его мысли - вернее, полумысли - о возможной близости?
Зай знал, что большинство синестезических способностей обостряются в благоприятной
среде. А у нее?
Зай решил выказать любопытство, чтобы хотя бы немного отвлечь Нару (и себя
самого) от других его мыслей. И он задал вопрос, который вертелся у него на языке со
времени их первой встречи.
- А как ощущается эмпатия в детстве? Когда вы поняли, что умеете... читать
мысли?
Такое определение вызвало у Нары смех - как и ожидал Зай.
- Не сразу, - ответила она. - Я этого долго не понимала.
Я выросла на равнине. Там так пусто... На Вастхолде есть префектуры, где на один
квадратный километр приходится меньше одного человека. Бескрайние равнины в поясе
ветров, чье однообразие нарушают только Кориолисовы горы. Они и создают туннели, изза
которых ветры пробивают эрозионные русла, а эти русла в конце концов превращаются
в ущелья. Повсюду на равнине слышно, как поют горы. Резонансы ветра непредсказуемы,
нельзя искусственно настроить гору на определенный звук. Говорят, что даже риксский
гигантский разум не смог бы справиться с такой математической задачкой. Каждое
ущелье как бы играет собственную мелодию - медленную, протяжную, как стоны китов.
Порой горы производят звуки более низкой частоты, чем способно воспринять
человеческое ухо, и тогда ноты звучат, как удары в басовый барабан. Проводники,
которые водят экскурсии по горам, способны различить по звуку склоны разных гор с
закрытыми глазами. Наш дом выходил на гору Баллимар, а ее северный склон издает
звуки от басовых биений до сопрано - это когда усиливается ветер. Словно сирены
предупреждают о начале бури.
Сначала мои родители думали, что я идиотка.
Зай изумленно взглянул на Нару, гадая, нет ли у этого слова на ее родной планете
более мягкого значения. Она в ответ покачала головой. Эту мысль было легко прочитать.
- Там, на равнине, мои способности были незаметны. В пустынной, безлюдной
местности я не страдала безумием, а эмоциональное излучение от многочисленного
семейства было почти неощутимым и не доставляло мне страданий. С родственниками я
могла не только читать эмоции, но и передавать их. Эта связь давалась мне очень легко. В
семье меня считали глупенькой, но при этом - девочкой с хорошим, легким характером.
Мне во всем угождали, а я понимала все, что происходило вокруг меня, но не любила
помногу говорить. И так ведь все было ясно, без слов.
Зай вздернул брови.
- Странно, почему же я тогда стала политиком, да?
Он рассмеялся.
- Вы читаете мои мысли.
- Прочла, - не стала спорить она, наклонилась и пошевелила дрова кочергой.
Огонь теперь горел ровно, стало так жарко, что они отодвинулись на метр.
- Но говорить я умела. И родители ошибались насчет моих способностей, я была
очень сообразительна. Если я знала, что мне светит поощрение, то старательно выполняла
устные уроки с компьютером. Но мне была не нужна речь, поэтому страдали вторичные
языковые навыки - чтение и письмо.
А потом я впервые попала в город. Зай заметил, что ее пальцы крепче сжали
кочергу.
- Я думала, что город - это гора, потому что слышала его звуки издалека. Я
думала, город поет. На большом расстоянии город подобен океану. Удары волн звучат
приглушенным гулом, постоянным, беспрерывным фоновым шумом. В Плейнберге тогда
жило несколько сотен тысяч человек, но я слышала несколько десятков резких теноровых
нот, которые доносились от того места, куда мы ехали. Это был шумный, крикливый
политический праздник. Местная мажоритарная партия пробилась в континентальный
парламент. Мы ехали по равнине на неспешном наземном транспорте, и этот звук радовал
меня, и я пела в ответ на пение такой веселой, чудесной горы.
Интересно, что думали о моем поведении родители. Наверное, что-нибудь вроде:
"Вот распелась наша дурочка".
- Они вам ничего не говорили? - спросил Зай.
Нара, похоже, удивилась вопросу.
- С того дня я с ними не разговаривала.
Зай часто заморгал. Он почувствовал себя бессердечным чурбаном. Биография
сенатора Нары Оксам наверняка была хорошо известна в политических кругах - по
крайней мере, голые факты. Но Заю она была известна только по прозвищу Чокнутая
Сенаторша.
Однако от последней фразы Нары у него по спине побежали мурашки. Одиночество
ребенка? Потеря всех связей с семьей? Ему, воспитанному в ваданских традициях, это
было непонятно, это возмущало его. Зай сглотнул подступивший к горлу ком и постарался
сдержать эмоции, понимая, что Нара, как эмпат, уловит их и ей это будет неприятно.
- Продолжай в том же духе, Лаурент, - сказала она. - Все в порядке. И давай на
"ты", хорошо?
- Я не хотел...
- Знаю. Но не старайся при мне управлять своими мыслями. Пожалуйста.
Он вздохнул и вспомнил совет из "Саги войны" о переговорах с врагами: "Если
попал в неловкое положение, действуй напрямую".
- И близко ли вы оказались около города, когда он начал сводить тебя с ума?
- Точно не знаю. Я ведь не понимала, что это безумие. Я думала, что внутри меня
звучит песня, и что это она разрывает меня на куски.
Она отвернулась и подложила в камин еще одно полено.
- Чем ближе к городу, тем сильнее становился шум у меня в сознании. Это
происходит прямо пропорционально расстоянию - как с гравитацией или с
широкополосным радио. Но на праздник ехало много машин, мы двигались медленно,
поэтому нарастание звука не происходило экспоненциально, как должно было бы.
- Звучит слишком научно, Нара.
- Дело в том, что по-настоящему я этого не помню. Помню только, что мне это
нравилось. Мы ехали праздновать триумф четверти миллиона умов, Лаурент, которые
одержали победу впервые за несколько десятилетий. Была такая радость: успех после
стольких лет трудов, переживаний из-за былых поражений, чувство, что справедливость
наконец восторжествовала. Наверное, в тот день я влюбилась в политику.
- В тот день ты сошла с ума.
Она улыбнулась и кивнула.
- К тому времени, когда мы добрались до центра города, мне стало плохо. С меня
словно сняли кожу, я оказалась совсем незащищенной, чувствительной в тысячу раз
больше, чем теперь. Случайные мысли прохожих били по мне, как жуткие откровения,
шум большого города заполнил мое детское сознание. Наверное, мне рефлекторно
хотелось дать сдачи - физически. В больницу меня привезли окровавленную, и не вся
кровь была моя. Говорят, я избила свою сестру.
Меня оставили в городе.
Зай раскрыл рот от изумления. Сдерживать реакцию не имело смысла.
- Почему же родители не отвезли тебя домой?
Нара пожала плечами.
- Они ничего не поняли. Когда у ребенка начинается необъяснимый приступ, кому
придет в голову увозить его домой, так далеко от врачей? Меня поместили в самую
лучшую больницу - в самом большом городе на Вастхолде.
- Но ты же сказала, что с тех пор не виделась с родственниками?
- Все, о чем я тебе рассказываю, произошло в тот период, когда на Вастхолде шло
освоение новых земель. У моих родителей было десять детей, Лаурент. А их молчаливая,
умственно отсталая дочка превратилась в опасного злобного зверька. Они не могли
странствовать по планете вместе со мной. Тогда Вастхолд был планетой колонистов.
Зай был готов пуститься в возмущенные возражения, но сдержался и глубоко
вдохнул. Не стоило обижать родителей Нары. Другая культура, дела давно минувших
дней.
- И сколько лет ты была... безумной, Нара?
Она посмотрела ему в глаза.
- С шести лет до десяти... Это примерно с двенадцати до девятнадцати в
абсолютном летоисчислении. Подростковый возраст, период полового созревания. И все
это время у меня в сознании звучало восемь миллионов голосов.
- Бесчеловечно, - вырвалось у Зая.
Нара с полуулыбкой отвернулась к огню.
- Таких, как я, очень немного. Синестезических эмпатов множество, но мало кому
удалось выжить, пережить подобное невежество. Теперь почти все понимают, что за год
синестезические имплантаты вызывают эмпатию у нескольких десятков детей.
Большинство из этих детей, что естественно, живут в крупных городах, и это состояние
диагностируется в течение нескольких дней после операции. И когда у детей происходит
эмпатический кризис, их увозят в сельскую местность, и там они живут до того возраста,
пока становится возможным приступить к началу противоэмпатической терапии. А меня
лечили устаревшими методами.
Приучали.
- И каково тебе было в те годы, Нара?
Какой смысл скрывать любопытство от эмпата?
- Я была городом, Лаурент. Была как минимум его животным сознанием. Яростной
личностью, сотканной из желаний и потребностей, отчаяния и гнева. Сердцем
человечества - и политики. Но меня, меня почти не было. Я была безумна.
Зай зажмурился. Он никогда так не думал о городе - не представлял себе, что у
города может быть собственный разум. Это так похоже на риксские выверты...
- Вот-вот, - проговорила Нара - видимо, прочла его мысли. - Вот почему я
секуляристка, вот почему мне так противно все риксское.
- Ты о чем?
- Города - это хищные звери, Лаурент. Политика - животное. Ей нужны люди,
чтобы они вели ее, личности, чтобы они составляли ее массу. Вот почему риксы - такие
однобокие мясники. Они наделяют голосом зверя-раба, а потом поклоняются ему, как
божеству.
- Но что-то вроде гигантского разума вправду есть, Нара? Даже на имперской
планете, где всеми силами борются с этим? Даже без компьютерных сетей?
Она кивнула.
- Я слышала это каждый день. Это засело у меня в мозгу. Вне зависимости от того,
делают компьютеры это очевидным или нет, люди всегда являются частями чего-то
большего, чего-то явно живого. В этом риксы правы.
- Вот так нас защищает Император, - прошептал Зай.
- Да. Наше альтернативное божество, - с грустью проговорила Оксам. -
Необходимая... препона.
- Но почему нет, Нара? Ты же сама сказала: нам нужны люди - личности. Люди,
которые вдохновляют других на верность, придают бесформенной массе человеческие
очертания. Так зачем же столь яростно бороться с Императором?
- Потому, что его никто не избирал, - ответила она. - И потому, что он мертв.
Зай покачал головой. Изменнические речи были так болезненны.
- Но достославные мертвые избрали его на Кворуме шестнадцать столетий назад.
Если бы они того пожелали, то могли бы собрать новый Кворум и сместить Императора.
- Мертвые мертвы, Лаурент. Они уже не живут с нами. Ты сам наверняка видел,
какой у них потусторонний взгляд. Они не больше похожи на нас, чем риксские разумы.
Ты это знаешь. Живой город - это, пожалуй, зверь, но в нем, по крайней мере, есть чтото
человеческое, как и в нас.
Она наклонилась к нему, в ее глазах играли отблески пламени.
- Главное - человечество, Лаурент. Это единственное, что имеет значение. От нас
все Добро и Зло в этой вселенной. Не от богов, не от мертвецов. Не от машин. От нас.
- Достославные мертвые - наши предки, Нара, - яростно прошептал Зай, словно
пытался утихомирить ребенка, расшумевшегося в церкви.
- Они - результат медицинской процедуры. Процедуры, возымевшей невероятно
отрицательные социальные и экономические последствия. И больше - ничего.
- Это безумие, - выговорил он. И закрыл рот - слишком поздно.
Она смотрела на него, и в ее взгляде были триумф и печаль.
Они еще посидели у камина. Если что-то и возникло между ними, теперь это было
разбито. Лаурент Зай хотел что-нибудь сказать, но боялся, что извинений будет мало.
Он сидел, молчал и судорожно пытался сообразить, что же ему делать.
3
ДЕКОМПРЕССИЯ
Быстро принятые решения похвальны, если
только не чреваты необратимыми последствиями.
Аноним, 167
Сенатор
Созвездие глаз сверкнуло, отразив солнечный свет, проникший сквозь двери из
искусственно выращенных алмазов. Двери бесшумно и плавно закрылись за сенатором
Нарой Оксам. Блеск этих глаз заставил Оксам насторожиться, как если бы ее окружили
ночные хищники. На родной планете Оксам, Вастхолд
...Закладка в соц.сетях
