Жанр: Научная фантастика
хонор харрингтон 7. В руках врага
...ко Гринтри и его инженеры все еще сталкивались с
неизбежными при доводке оборудования проблемами, а его тактики только-только
приступили к обучению на тренажерах.
Заметные - хотя, возможно, и менее кардинальные - конструктивные изменения
претерпели почти все корабельные отсеки, и Гринтри оставалось радоваться тому, что по
крайней мере флагманский мостик остался нетронутым. Впрочем, отметил он для себя,
присутствие на борту штаба леди Харрингтон тоже можно отнести к хорошим известиям.
Судя по ее репутации, она вряд ли свернет ему шею, не дав разобраться с неизбежными
рутинными проблемами, и присутствие штаба вплотную загрузит ее делами эскадры. Это
позволяло надеяться, что некоторые недоработки на самом корабле останутся
незамеченными до их устранения. Во всяком случае, ему хотелось в это верить.
Гринтри глубоко вздохнул. Почетный караул вытянулся по стойке "смирно", и
старомодный горн вывел первые такты "Гимна землевладельцев". Ухватившись за зеленый
поручень, леди Харрингтон, на плече которой сидел древесный кот, грациозно ступила из
зоны нулевого тяготения в область палубной гравитации "Альвареса". Приземлившись точно
у начертанной на палубе разграничительной линии, она вскинула руку в ответном
приветствии. Следом за ней из туннеля появились трое телохранителей.
- Капитан, разрешите взойти на борт.
Томас Гринтри был грейсонцем. При всем своем искреннем стремлении
приспособиться к новым реалиям он получил воспитание в обществе, где доминировали
мужчины, и звонкое женское сопрано было неуместным на палубе военного корабля. К
счастью, этот голос принадлежал женщине, право которой находиться где угодно никогда не
вздумал бы оспаривать ни один грейсонский офицер. Он щелкнул каблуками и вскинул руку
в салюте.
- Разрешение дано, миледи, - сказал капитан и, едва она переступила черту, подал ей
руку. - Добро пожаловать на "Альварес", - добавил он, втайне дивясь силе ее
рукопожатия.
- Спасибо, капитан, - сказала Хонор, обводя взглядом безупречный шлюпочный док
и вытянувшийся в струнку почетный караул. - Я вижу, "Альварес" - по-прежнему лучший
крейсер на грейсонском флоте.
Она и без Нимица почувствовала, что эта похвала порадовала всех встречавших.
- Во всяком случае, я хочу на это надеяться, миледи, - ответил Гринтри.
Если Хонор и ощутила кроющуюся за ответом тень сомнения, то этому сомнению явно
сопутствовала решимость как можно скорее сделать все возможное, чтобы ее похвала стала
полностью справедливой. То был честный подход к делу, но и она не покривила душой:
корабль имел превосходную репутацию, и Томасу Гринтри это было известно лучше, чем ей.
В отличие от прошлого случая, когда Хонор принимала командование грейсонской эскадрой
без подготовки, на сей раз она по крайней мере успела просмотреть заранее послужные
списки старших офицеров. Даже беглого ознакомления с документами хватило, чтобы
понять: кадровики не случайно назначили ее флаг-капитаном именно этого человека.
Будучи лейтенантом, Гринтри служил помощником старшего тактика на "Ковингтоне"
- старом флагмане гранд-адмирала Мэтъюса и единственном грейсонском крейсере,
уцелевшем во время первой попытки хевенитов захватить звезду Ельцина. После
официального вступления Грейсона в Альянс он был командирован в Звездное Королевство
на обучение по краткосрочной интенсивной программе на тактических курсах Королевского
Флота Мантикоры, а затем вернулся на Ельцин в качестве командира новенького эсминца.
Еще до войны он заслужил отличную репутацию, сражаясь против наводнивших
окрестности звезды Ельцина пиратов, а в ходе четвертой битвы при Ельцине отличился,
командуя дивизионом легких крейсеров. Судя по досье Томас относился к тем офицерам, для
которых нормой является не просто выполнение своих обязанностей, но выполнение их
наилучшим образом.
Хонор присмотрелась к нему, и ее оценивающее внимание слилось с вниманием
Нимица.
Имея довольно плотное телосложение, капитан, как и большинство грейсонцев,
уступал Хонор ростом самое меньшее сантиметров пятнадцать и выглядел старше ее, хотя на
самом деле был моложе на десять лет. Форменная фуражка не скрывала того, что его
длинноватые для грейсонца густые каштановые волосы уже припорошила седина, а сеть
окаймлявших спокойные карие глаза морщин напоминала о том, что родная планета
капитана слишком поздно получила доступ к методикам пролонга и он не успел ими
воспользоваться. Однако Хонор не ощутила в нем ни малейшего признака возмущения по
поводу кажущейся молодости его командира, да и манеры его свидетельствовали, во-первых,
об уверенности в себе, а во-вторых, о прекрасной физической форме, поддерживать которую
офицер считал необходимым, несмотря на множество других обязанностей. В некоторых
отношениях он напоминал ей Пола Тэнкерсли: хронологически тот был старше, но они оба
выглядели людьми, на которых без колебаний можно положиться во всем.
Томас Гринтри произвел на нее благоприятное впечатление, и это радовало. В качестве
капитана флагманского корабля ему предстояло претворять в жизнь многие ее планы и
намерения, то есть обязанности заместителя по тактике ему предстояло исполнять не в
меньшей, если не в большей мере, чем Алистеру МакКеону. Судя по послужному списку,
Гринтри был создан для этой работы, однако когда ты знакомишься с людьми только по
документам, всегда остается возможность совершить ошибку. Например, принципиально
непредсказуемая психологическая несовместимость могла превратить в ничто команду,
которая, судя по бумагам, должна была стать великолепной. С такого рода проблемами она
сталкивалась и сама. К ее предыдущему флаг-капитану у нее не было претензий как к
офицеру, но она не могла забыть, что прежде он служил в Народном Флоте Хевена. В бою
именно с его кораблем погиб Рауль Курвуазье.
Правда, Альфредо Ю являлся по-настоящему хорошим, честным человеком, да и
Нимиц помог ей справиться с предубеждениями. И слава богу, ибо именно действия Ю во
многом определили победный исход четвертой битвы при Ельцине.
Что же до Гринтри, то он, несмотря на некоторое напряжение, естественное при первой
встрече с новым командиром, прекрасно владел и собой, и ситуацией на корабле.
- Миледи, разрешите представить вам коммандера Маршана, моего старшего
помощника, - сказал капитан, указывая на черноволосого офицера, слишком молодого для
такой должности даже на грейсонском флоте. Впрочем, юный облик объяснялся и тем, что,
будучи моложе своего капитана, Маршан относился к первым грейсонцам, прошедшим
пролонг. Его послужной список тоже мог считаться образцовым, но эмоциональный фон,
который ощутила Хонор, протянув ему руку для пожатия, отличался от настроения Гринтри.
За внешней невозмутимостью взгляда поразительных изумрудных глаз таились обостренные,
смятенные чувства. Сила внутреннего напряжения была такова, что Хонор едва не
вздрогнула.
- Коммандер, - сказала она обычным, учтивым тоном.
- Миледи. - В голосе офицера звучала должная почтительность, но отрывистость и
резкость выдавали душевное смятение.
Хонор, ознакомившаяся с его личным делом, так же как и с личным делом Гринтри,
понимала, почему офицеру не по себе: он состоял в родстве с Эдмоном Маршаном. В
сложившейся под влиянием суровых природных условий сложной клановой структуре
грейсонского общества родство имело огромное значение. Разумеется, большинство
Маршанов являлись ничем не запятнавшими себя законопослушными гражданами, но
Эдмон, непримиримый реакционер и религиозный фанатик, стремясь сорвать проведение
реформ Протектора Бенджамина, предпринял попытку сначала опорочить Хонор, а потом и
убить.
Коммандер Соломон Маршан был совершенно непричастен к этим событиям. Вряд ли
он хоть раз в жизни видел своего дальнего родственника. Но было очевидно, что офицер
чувствует себя виноватым. Он был крайне несправедлив к себе - однако и к ней тоже, если
ожидал, что она станет винить его за чужой фанатизм. Сам коммандер этого не понимал, а
попытка что-то разъяснить могла лишь ухудшить ситуацию.
- Рада познакомиться с вами, - сказала Хонор. - Должна сказать, что меня
чрезвычайно заинтересовали ваши соображения относительно новой тактики конвоев,
опубликованные в "Военных записках". Мне хотелось бы обсудить с вами эту тему
поподробнее.
- О, разумеется, миледи.
Глаза Маршана блеснули: взгляд его стал куда более человеческим. Пожимая ему руку,
Хонор почувствовала, что эмоциональное напряжение несколько ослабло, хотя, конечно же,
не исчезло совсем. Чтобы развязать этот узел, требуется время, но ей, похоже, удалось найти
ниточку, за которую можно было потянуть для начала.
- Ну а этот офицер, миледи, как мне кажется, не нуждается в представлении, - заявил
капитан Гринтри, кивнув в сторону стоявшего рядом с ним щеголеватого коммандера в
мундире КФМ.
Андреас Веницелос был ростом с обыкновенного грейсонца, зато ладно пригнанный
мундир носил с отменным изяществом. Этот темноволосый, стройный, мускулистый
мужчина с орлиным носом по части самообладания и грации движений мог бы поспорить
даже с древесным котом.
- Разумеется, капитан, - откликнулась Хонор, с теплой улыбкой протягивая
Веницелосу руку. - Рада тебя видеть, Энди. Похоже, рядом со мной всегда оказывается ктонибудь
из старых боевых товарищей. Это уже входит в привычку.
- Да, мэм, я об этом слышал, - ответил Веницелос со столь же искренней улыбкой,
принесшей Хонор облегчение. Далеко не каждый офицер обрадовался бы перспективе
оставить командование легким крейсером ради штабной работы. Конечно, Веницелоса
перевели на новое место службы еще до того, как ей было поручено командование
Восемнадцатой эскадрой: зато Хонор вытребовала его для службы в своем штабе.
По штатному расписанию начальники штабов в звании капитана полагались лишь
адмиралам и вице-адмиралам: контр-адмирал мог заполучить такового лишь как знак
особого расположения Адмиралтейства. Хонор как коммодору полагался штабист не старше
коммандера или лейтенант-коммандера, и она, увидев в списках знакомую фамилию,
немедленно забрала Веницелоса к себе. Правда, решение привить ему опыт штабной работы
для дальнейшего продвижения в ранг капитана второго ранга было принято на более
высоком уровне. О чем Андреас, конечно же, знал, хотя Хонор не была уверена, понимает ли
он значение происходящего. Опыт работы в штабе объединенной эскадры,
укомплектованной персоналом и кораблями с трех различных флотов, мог оказаться
неоценимым для его дальнейшей карьеры. По догадкам Хонор, Веницелоса готовили как
будущего флаг-офицера - и это звание он мог получить гораздо скорее, чем считал
возможным.
- Ну что ж... - Хонор выбросила из головы посторонние мысли, сцепила руки за
спиной и, легонько покачиваясь на каблуках, несколько секунд рассматривала подчиненных.
- Я с нетерпением ожидаю встречи с остальными офицерами, как вашими, капитан, так и
штабными, Андреас. Вот только устроюсь и осмотрюсь.
- Разумеется, миледи, - ответил Гринтри. - Позвольте проводить вас в вашу каюту.
- Благодарю, капитан, - сказала Хонор и двинулась вперед.
Стоявшие в почетном карауле морские пехотинцы затянутыми в перчатки руками
приставили к ноге импульсные ружья и замерли по стойке "смирно". Гринтри и Маршан
следовали за леди Харрингтон, отстав точно на предписанные уставом полшага. Через
некоторое время она оглянулась и чуть не рассмеялась: сопровождающие сформировали
целую процессию. Впереди шли Эндрю Лафолле и Веницелос, за ними МакГиннес,
присматривавший за двумя стюардами третьего класса, нагруженными личным багажом
Хонор, а замыкали шествие Джеймс Кэндлесс и Роберт Уитмен, двое ее постоянных
телохранителей. Хотя Хонор уже начала привыкать к многочисленным и разномастным
свитам, ей показалось забавным, что вокруг нее толчется разом столько народу. К
сожалению, выбирать не приходилось: она только надеялась, что корабельный лифт
окажется достаточно большим, чтобы туда втиснулась вся компания.
Глава 6
Когда при ее появлении и Роб Пьер и Оскар Сен-Жюст поднялись с мест, Эстер
МакКвин в очередной раз заставила себя просто кивнуть им в ответ. Пора бы перестать
удивляться: они поступали так всякий раз, когда встречались с ней, вместе или порознь, и
она, странное дело, верила, что это искренняя любезность, а не какой-то способ
манипуляции. Из чего отнюдь не следовало, будто Эстер была способна забыть о том, что
оба они - непревзойденные манипуляторы. Просто проявлявшаяся ими в узком кругу
старомодная учтивость на фоне нынешней агонии Республики казалась почти гротескной.
"А Республика-то и вправду агонизирует", - мрачно подумала Эстер, шагая по ковру,
устилавшему пол небольшой комнаты для совещаний. Достаточным доказательством тому
служили ее недавнее сражение с Уравнителями.. и ставшие его следствием чудовищные
массовые захоронения.
До сих пор никто не комментировал ее роль в этой немыслимой бойне, и МакКвин это,
в общем-то, радовало. Комитет по открытой информации и вовсе утверждал, будто все
погибшие были убиты мятежниками, - и Эстер не до конца понимала, следует ей гневаться
на пропагандистов или благодарить их. С одной стороны, у нее не имелось ни малейшего
желания вписать себя в историю как убийцу миллионов соотечественников, пусть столь
жесткие меры и диктовались необходимостью. С другой стороны, лживость официальных
сообщений была очевидна для любого разумного человека, ибо использовать современное
вооружение в таком городе, как Новый Париж, не истребив при этом уйму народу,
решительно невозможно: таким образом, она становилась соучастницей государственного
обмана. Впрочем, Эстер понимала, что попала в ловушку: как ни старайся, а выглядеть в
глазах общества незапятнанной ей все равно не удастся. Конечно, это не она подорвала два
ядерных заряда, тайно заложенных Уравнителями в обеих столичных казармах Бюро
госбезопасности. Бомбы сделали свое дело, лишив руководство БГБ сил, способных
эффективно противодействовать повстанцам. Очевидно, лидеры Уравнителей решили, что
такой результат вполне оправдывает гибель множества живших рядом с казармами мирных
граждан...
МакКвин предпочла бы думать, что сама она не такая, как эти мясники, однако та самая
честность по отношению к себе, которая помогла ей стать выдающимся флотоводцем, не
позволяла поддаться самообману.
"Единственная реальная разница, - сказала она себе, - заключается в том, что они
начали первыми. Мое кинетическое оружие было "чище", но для погибших детей эта
разница не имеет никакого значения."
А вот Уравнители детьми не были. Заварив эту кашу и применив то, что по-прежнему
называют "оружием массового поражения", они с самого начала раскрыли природу своего
мышления. МакКвин понимала, что у них на уме, знала, к чему могут привести их усилия, и
сделала то, что должна была сделать, ибо ее бездействие обернулось бы худшими бедами.
Принимать решение ей пришлось под давлением не менее жестким, чем при обороне Звезды
Тревора, но впоследствии, размышляя о случившемся, она ни разу не усомнилась в
правильности своего поступка. Беда заключалась в том, что ни отсутствие у нее реального
выбора, ни уверенность в правильности поступка никоим образом не меняли того факта, что
она, скорее всего, погубила не меньше людей, чем Уравнители. Ей приходилось жить с этим
знанием, находя оправдание лишь в том, что в отличие от них она не только убила многих
невинных, но и покарала нескольких реально виновных.
"Клянусь Богом, так оно и было", - сказала себе Эстер, усаживаясь в отодвинутое для
нее Сен-Жюстом кресло. И если ее кооптация в состав Комитета общественного спасения
стала наградой за содеянное, то эта награда ею заслужена. И еще, для того чтобы вернуть
агонизирующую Народную Республику на правильный путь, необходимы время и свежие
силы: проявив терпение, она может обрести достаточно власти, чтобы покарать и других
виновных... включая двоих мужчин, сидевших сейчас с нею в совещательной комнате.
- Рад видеть, что вам стало легче двигаться, гражданка адмирал, - сказал Пьер,
начиная разговор, и МакКвин улыбнулась. Сломанные - точнее сказать, переломанные во
многих местах - ребра оказались самым тяжелым повреждением, полученным ею, когда в
самом конце сражения ее бот рухнул на землю. Хирургия и интенсивная терапия позволили
быстро залечить раны и восстановить мягкие ткани, но с костями эти методы не
срабатывали. После того как медики удалили из ее грудной клетки многочисленные костные
осколки и скрепили концы ребер, они срастались более двух месяцев, а восстановить
подвижность полностью ей не удалось до сих пор.
- Спасибо, - ответила она. - Мне и правда лучше, гражданин председатель и...
- Пожалуйста, гражданка... Эстер, - протестующе поднял руку Пьер. - Мы
стараемся обходиться без лишних формальностей... по крайней мере в узком кругу.
- Понимаю, Роб, - отозвалась она, ощутив на языке вкус его имени.
В этой демонстративной фамильярности, как и в нарочитой любезности вставших при
ее появлении членов Комитета, ей мерещилось нечто сюрреалистическое. Она была не
настолько наивной, чтобы поверить, будто этот человек видит в ней не только инструмент,
временно понадобившийся ему для достижения своих целей, - она и сама не собиралась,
когда придет время, оставлять его в живых, - однако сейчас, пока Республика горела в огне,
они сидели за столом и старательно разыгрывали роли единомышленников и соратников.
- Спасибо, - повторила МакКвин. - Мне действительно стало гораздо лучше,
поэтому я и попросила тебя и граж... Оскара о сегодняшней встрече. Я хочу приступить к
работе, но наши предыдущие консультации прояснили не все аспекты. Надеюсь, вы
объясните мне, какого рода деятельности от меня ждут.
Эстер снова улыбнулась, а Пьер откинулся в своем огромном, стоявшем во главе стола
кресле, обдумывая ее пожелание. Впрочем, все кресла в совещательной комнате были велики
и до неприличия удобны, однако председательское превосходило все прочие, и когда
председатель, опершись о подлокотники, свел пальцы под подбородком, уподобляясь
сидящему на троне монарху, перед мысленным взором МакКвин возник образ засевшего в
центре своих тенет паука. Даже понимая, что это набившее оскомину клише, она находила
ассоциацию удачной.
Некоторое время Пьер молча рассматривал сидевшую напротив худощавую
темноволосую женщину. Ее зеленые глаза светились мягкой любезностью, да и всем своим
обликом, несмотря на золотое плетение эполет и многочисленные знаки отличия на мундире,
она мало походила на хладнокровного и сурового боевого командира. С другой стороны, и
Оскар Сен-Жюст едва ли похож на таинственного и грозного главу Бюро государственной
безопасности. Это стоит взять на заметку, подумал Пьер, в свое время использовавший
внешнюю безобидность Сен-Жюста при подготовке и осуществлении переворота.
Но МакКвин, по крайней мере сейчас, приступая к своей работе, демонстрировала
надлежащий такт и понимание ситуации. Войдя в состав Комитета почти три месяца назад,
она, однако, согласилась с официальной версией, согласно которой полученные ранения не
позволяли ей немедленно приступить к выполнению своих обязанностей. Разумеется, то
была не слишком хитрая отговорка: раны, даже болезненные, не лишали ее
трудоспособности, но МакКвин предпочла не спорить, а согласиться. Она едва ли
догадывалась, что подлинная причина отсрочки состоит в том, что ей было
предпочтительнее приступить к работе в отсутствие на Хевене Корделии Рэнсом с ее
патологическим недоверием к военным. Пьер понимал: хотя внешне Корделия и согласилась
на кооптацию в Комитет представителя военных, это не изменило ее убеждений, а он не
нуждался в трениях между нею и гражданкой адмиралом, во всяком случае до тех пор, пока
МакКвин не обретет почву под ногами. Он не собирался информировать ее об этом -
следил за реакцией, желая понять, насколько она готова к сотрудничеству. Так или иначе,
МакКвин согласилась с официальной версией об отсрочке вступления в должность по
причине нездоровья: от Сен-Жюста ему было известно, что, прежде чем обратиться с
просьбой о встрече, она даже заручилась разрешением лечащего врача.
Это могло быть как очень хорошим знаком, так и очень плохим. Едва весть о том, кто
остановил Уравнителей, разлетелась по Новому Парижу, популярность МакКвин в народе
взлетела на недосягаемую высоту. Комитет по открытой информации приложил
колоссальные усилия, чтобы преуменьшить роль флота и превознести силы госбезопасности,
многие сотрудники которых, как признавал Пьер, проявили куда большую стойкость и
отвагу, чем от них ожидали, однако на городских улицах уже знали правду. В результате к
репутации адмирала, удерживавшего Звезду Тревора свыше восемнадцати стандартных
месяцев, МакКвин добавила славу "спасительницы Республики". Тот факт, что она перебила
ничуть не меньше их друзей и соседей, чем сами Уравнители, для городской толпы ничего не
значил. Разумеется, любовь черни непостоянна и зыбка: в долгосрочном плане она не имела
значения, однако в настоящий момент Эстер могла бы воспользоваться положением
любимицы народа и потребовать от Комитета предоставления ей более широких прав и
полномочий. Подобные опасения существовали, и Пьер с Сен-Жюстом даже разработали
тайный план ее устранения: осложнения после тяжелых ранений могли повлечь за собой
неожиданную кончину гражданки адмирала.
Однако МакКвин никаких требований не выдвигала, а благодарность Комитета и
предложение войти в его состав приняла если и не со скромностью, то без высокомерия. Что,
разумеется, тоже было отмечено Пьером: в ее положении демонстрация скромности была бы
явным лицемерием. Она не хуже его знала, кто спас Комитет... и знала, что даже после этого
никто не предложил бы ей места в высшем органе управления, если бы Пьер не счел это
полезным. Похоже, эта особа была готова воспринимать действительность такой, какова она
есть, не зарываясь. Именно так - во всяком случае внешне - она воспринимала приказы
командования. Пьер позволил себе надеяться, что поступки Эстер точно отражают ее
отношение к делу: его бы это вполне устроило.
Однако он не имел склонности к скоропалительным выводам. Планы действий на
случай непредвиденных обстоятельств, разработанные ею самовольно, под носом у
гражданина Фонтейна, сыграли важную - если не решающую - роль в спасении Комитета,
однако заниматься ими ей вовсе не следовало. Безусловно, способность Эстер вести за собой
людей являлась одним из качеств, определяющих ее ценность как военачальника, однако та
же способность позволяла ей убеждать подчиненных участвовать в составлении
несанкционированных планов и фактически в хитроумном обмане гражданских властей.
Недаром Сен-Жюст приставил к ней в качестве комиссара именно Эразмуса Фонтейна.
Фонтейн являлся одним из лучших сотрудников госбезопасности, однако со стороны
производил впечатление законченного болвана. Идея, одобренная Пьером заключалась в
том, чтобы, оказавшись под присмотром явного идиота, МакКвин почувствовала себя в
безопасности и утратила бдительность. Разумеется, для этого ему требовалось убедить ее в
том, что он не только выглядит дураком, но и впрямь таковым является. Похоже, Эразм со
своей ролью справился, и его истинная суть раскрылась перед Эстер лишь после того, как
мятеж Уравнителей заставил его сбросить личину и решительно действовать совместно с
ней. Однако, несмотря ни на что, об осторожности она не забыла и ухитрилась скрыть от
него тайную деятельность своего штаба. Причем не частично, а полностью. В своем отчете
комиссар с обезоруживающей откровенностью признавал, что это стало для него полнейшей
неожиданностью.
Пьеру такая прямота понравилась: слишком многие на его месте попытались бы скрыть
собственные промахи, замаскировав их лавиной обвинений. Кроме того, Фонтейн, как
подлинный профессионал, постарался довести до сведения вышестоящих свое видение
личности МакКвин, и Пьер с его выводами согласился. Если эта женщина столь умело
скрывала свои замыслы от человека, которого считала остолопом, то в отношении людей,
явно не имевших в ее глазах репутации дураков, от нее можно было ждать гораздо большей
осмотрительности. По этой причине безупречное поведение Эстер настораживало Пьера чуть
ли не сильнее, чем встревожила бы попытка выкроить для себя побольше власти. Что бы он
ни говорил Корделии, Пьер понимал, что Эстер МакКвин - обоюдоострый меч, и не хотел,
чтобы клинок лишил его пальцев. С другой стороны, он осознавал, что человек в его
положении легко может оказаться жертвой чрезмерной подозрительности, парализующей
волю и заставляющей даже в критической ситуации не действовать, а вновь и вновь
размышлять о потенциальных угрозах, которые, скорее всего, никогда не реализуются.
- Наверное, нам уже давно следовало объяснить, что у нас на уме, - сказал он, с
улыбкой кивнув МакКвин. - Прошу прощения, Эстер, за то, что мы до сих пор не ввели
тебя в курс дела. Отчасти причина в том, что суматоха, связанная с попыткой переворота,
заставила нас пересмотреть все планы и графики, но, должен признаться, имелись и
некоторые политические соображения. Уверен, ты сама понимаешь, что идея прямого
представительства военных в Комитете по душе не всем его членам
- Я вполне допускаю, что кто-то может не испытывать энтузиазма по этому поводу, -
спокойно ответила МакКвин, глядя Пьеру прямо в глаза.
Нельзя сказать, чтобы это было подлинным столкновением воли с волей, однако мало
кто, не считая Корделии, был способен выдержать его взгляд, и Пьер, как ни странно,
ощутил легкий прилив удовольствия, словно фехтовальщик, скрестивший клинки с
достойным противником.
- Так или иначе, - продолжил он, - предубеждение существует, и я, прежде чем
подключить тебя к работе, хотел выждать, пока все чуточку утрясется.
- Могу ли я считать, что все утряслось?
- Можешь.
Пьер не собирался говорить ей, что, учитывая популярность МакКвин у толпы, как раз
назначение ее в Комитет, как бы это ни маскировалось, и сыграло решающую роль в
помянутой "утряске". Не понимать этого могла бы разве что
...Закладка в соц.сетях
