Жанр: Научная фантастика
В дни кометы
...с его небоскребами, которые соперничают друг с другом и
тянутся все выше к небу, безжалостно затеняя то, что осталось внизу? Где
заповедные уголки тяжеловесной пышной роскоши, таившиеся в его дебрях? Где
бесстыдный, драчливый, продажный порок заброшенных трущоб? Где все
отталкивающее безобразие его кипучей жизни? И где теперь Филадельфия с ее
бесчисленными особняками? Где Чикаго с его нескончаемыми, обагренными
кровью бойнями и многоязычными мятежными трущобами?
Все эти обширные города уступили место другим и исчезли, как мои родные
гончарни, мой черный край; наконец начали жить и те, кто был искалечен,
голоден и изуродован, затерян в их лабиринтах, среди их забытых и
заброшенных жилищ и их громадных, безжалостных, плохо придуманных
промышленных машин. Все эти города, огромные и случайные, исчезли без
следа. Нигде во всем мире вы не увидите в наши дни ни одной дымящей трубы,
не услышите плача измученных непосильным трудом голодных детей. Не
почувствуете мрачного отчаяния исстрадавшихся женщин; шум зверских ссор и
драк на улицах, все постыдные наслаждения и вся уродливость и грубость
тщеславного богатства - все это исчезло вместе со старым строем нашей
жизни. Оглядываясь на прошлое, я вижу, как при сноске домов в воздух,
очищенный зеленым газом, поднимаются громадные клубы пыли; я снова
переживаю Год Палаток, Год Строительных Лесов, и, как торжество новой темы
в музыкальной пьесе, возникают великие города Нового времени. Появляются
Керлион и Армедон, города-близнецы нижней Англии, с извилистым летним
городом Темзы между ними; изможденный, грязный Эдинбург умирает, чтобы
восстать снова белым и высоким под сенью его древних гор; и Дублин, тоже
преображенный, - роскошный, светлый и просторный, город веселого смеха и
теплых сердец, он радостно блестит под снопами солнечных лучей,
пронизывающих мягкий, теплый дождь. Я вижу большие города, которые
построила Америка, вижу Золотой Город, с его вечно зреющими плодами на
широких приветливых дорогах, и Город Тысяч Башен - город колокольного
перезвона. Я снова вижу Город Театров и Церквей, Город Солнечной Бухты и
новый город, который все еще называют Ута; вижу Мартенабар, этот огромный
белый зимний город горных снегов, с куполом обсерватории и с
величественным фасадом университета, раскинутого на утесе. Вижу и менее
крупные города: церковные приходы, тихие места отдохновения, поселки,
наполовину укрывшиеся в лесу, с речушками, журчащими по их улицам,
деревни, обвитые узором кедровых аллей; деревни садов, роз, удивительных
цветов и постоянного жужжания пчел. По всему миру свободно разгуливают
наши дети, наши сыновья, которых старый мир обратил бы в жалких клерков и
приказчиков, в изнуренных пахарей и в слуг; наши дочери, которые прежде
были бы худосочными работницами, проститутками и потаскушками, измученными
заботой матерями или иссохшими, озлобленными неудачницами. Теперь же все
они, радостные и смелые, разгуливают по всему миру, учатся, живут,
работают, счастливые и сияющие, добрые и свободные. Я представляю, как
они, побродив в торжественной тишине римских развалин, среди пирамид
Египта или по храмам Афин, появляются затем в счастливом Мейнингтоне или в
Орбе с его дивной белой тонкой башней... Но кто может описать полноту и
радость жизни, кто может перечислить все наши новые города, рассеянные по
всему миру, города, воздвигнутые любящими руками для живых людей, города,
вступая в которые люди проливают слезы радости: так они прекрасны, изящны
и уютны...
Я, наверно, предвидел это будущее уже тогда, когда сидел там, позади
дивана, где лежал Мелмаунт; но теперь я знаю, как все это выполнено, и
действительность не только оправдала мои грезы, но и превзошла их. Однако
кое-что я все же предвидел, иначе почему бы мое сердце билось тогда так
радостно?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. НОВЫЙ МИР
1. ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ ПЕРЕМЕНЫ
До сих пор я ничего не говорил о Нетти и совсем отошел от личной моей
истории. Я пытался дать вам понятие о всеобщем перерождении, о влиянии
ослепительно быстрого восхода, о том, как он все заливал своим светом и
пробуждал к жизни. В воспоминаниях вся моя жизнь до Перемены рисуется мне
каким-то темным коридором, лишь со стороны озаряемым иногда мимолетными
слабыми проблесками красоты. Все же остальное представляет тупую боль и
мрак. И вот внезапно стены, так мучительно давившие меня, рушатся и
исчезают, и я, ослепленный, смущенный и счастливый, вступаю с этот
сладостный, прекрасный мир, с его чудесным, непрерывным разнообразием, с
его неисчерпаемыми возможностями и наслаждениями. Если бы я обладал
музыкальным дарованием, то сочинил бы мелодию, которая разливалась бы по
миру шире и шире, впитывая в себя по пути другие мелодии, и поднялась бы
наконец до экстаза торжества и радости. Она звучала бы гордостью, надеждой
возрождения в утреннем блеске, весельем неожиданного счастья, радостью с
трудом, после мучительных усилий, достигнутой цели; она была бы подобна
только что раскрывшемуся бутону и счастливой игре детства, подобна матери,
плачущей от счастья со своим первенцем на руках, подобна городам,
строящимся под звуки музыки, и большим кораблям, увешанным флагами,
окропленным вином и скользящим среди ликующей толпы на свою первую встречу
с морем. В этой музыке звучала бы Надежда, уверенная, сияющая и
непобедимая, и все закончилось бы триумфальным шествием
Надежды-победительницы, под звуки фанфар и со знаменами вступающей в
широко раскрытые ворота мира.
И тут из этого лучезарного тумана радости появляется перерожденная
Нетти.
Так она снова пришла ко мне, изумительная и непонятно почему забытая
мной.
Она появляется, и с нею вместе - Веррол. Она появляется сегодня в моих
воспоминаниях, как появилась тогда: вначале облик ее не совсем ясен,
слегка искажен, словно и сейчас я вижу ее сквозь потрескавшиеся и немного
помутневшие стекла почтовой конторы и бакалейного магазина в Ментоне. Это
случилось на второй день после Перемены, и я отправлял тогда телеграммы
Мелмаунта относительно его переезда на Даунинг-стрит.
Сперва Нетти и Веррол представились мне маленькими, неправильными
фигурками: стекло искривляло их и изменяло их жесты и походку. Я
почувствовал, что мне следует помириться с ними, и с этим намерением я
вышел из лавки, когда задребезжал дверной звонок.
Увидав меня, они остановились как вкопанные, и Веррол воскликнул так,
словно он давно меня искал:
- Вот он!
А Нетти воскликнула:
- Вилли!
Я подошел к ним, и обновленный мир вдруг предстал передо мной в ином
свете.
Я словно в первый раз увидел этих людей - так они были красивы,
благородны и человечны. Казалось, будто я никогда еще как следует их не
видел, и действительно, я всегда смотрел на них сквозь туман своей
эгоистической страсти. Прежде они были частью всеобщего мрака и
низменности старого мира, а теперь их коснулось всеобщее обновление. И
вдруг Нетти - и моя любовь к ней, и моя страсть к ней снова ожили во мне.
Перемена, расширившая сердца людей, не уничтожила любви, скорей она
бесконечно расширила силу любви и облагородила ее. Нетти стала центром той
мечты о переустройстве мира, которая всецело овладела мною и наполнила мой
ум. Тонкая прядь волос упала ей на щеку, губы ее раскрылись в обычной
милой улыбке, а глаза были полны удивления, приветливого внимания,
бесстрашного и дружеского участия.
Я взял ее протянутую руку и изумился.
- Я хотел убить тебя, - сказал я, стараясь постичь все значение этого
желания, которое казалось мне таким же нелепым, как желание пронзить
кинжалом звезды или убить солнечный свет.
- Мы потом искали вас, - сказал Веррол, - и не могли найти... Мы
слышали еще один выстрел.
Я перевел взгляд на него, и рука Нетти выпала из моей. Я вспомнил, как
они упали вместе, и подумал, как сладостно было пробуждение на этой заре
рядом с Нетти. Мне представилось, как, держась за руки, промелькнули они
передо мною в последний раз в сгущающемся тумане. Зеленые крылья Перемены
распростерлись над их неверными шагами. Так они упали. И пробудились -
любящие, вместе, в райское утро. Кто может сказать, как ярок был для них
солнечный свет, как прекрасны цветы, как сладостно пение птиц?
Так думал я, но губы мои говорили иное:
- Пробудившись, я бросил мой револьвер.
От сильного смущения я говорил пустые слова.
- Я очень рад, что не убил вас, что вы здесь - невредимые и
прекрасные...
- Послезавтра я возвращаюсь назад в Клейтон, - объяснял я. - Здесь я
стенографировал для Мелмаунта, но теперь это почти кончено...
Оба они молчали, и хоть я и сам вдруг почувствовал, что теперь все это
ничего не значит, я продолжал объяснять:
- Его перевозят на Даунинг-стрит, где у него есть целый штат, так что
во мне не будет надобности... Вы, конечно, несколько удивлены, что я тут у
Мелмаунта. Видите ли, я встретил его... случайно... тотчас же после моего
пробуждения. Я нашел его на дороге, у него была сломана нога. Теперь мне
нужно в Клейтон, чтобы помочь подготовить один доклад. Я очень рад, что
снова вижу вас обоих, - тут голос мой слегка дрогнул, - и хочу с вами
попрощаться и пожелать вам всего хорошего.
Это вполне соответствовало тому, что мелькнуло у меня в голове, когда я
увидел их в окно бакалейной лавки, но совсем не выражало моих чувств и
мыслей в ту минуту. Я продолжал говорить лишь для того, чтобы не было
неловкого молчания. Но я чувствовал, как трудно мне будет расстаться с
Нетти, и тон моих слов был не совсем искренен. Я замолчал, и мы с минуту
глядели друг на друга, не говоря ни слова.
Всего больше открытий при этом свидании, мне думается, сделал я. Мне
впервые стало ясно, как, в сущности, мало отразилась Перемена на моем
характере. Я в этом мире чудес забыл на время свою любовь. Только и всего.
Я ничего не утратил, ничего не лишился, мой характер остался таким же,
только несравнимо выросло умение мыслить и владеть собой, и новые интересы
захватили меня. Зеленый газ исчез, омыв и отполировав наши умы, но мы
остались самими собой, хоть и жили теперь в новой, лучшей атмосфере. Мои
влечения не изменились; очарование Нетти только усилилось благодаря тому,
что мое восприятие стало живее и острее. Стоило мне только ее увидеть и
взглянуть в ее глаза, как мое влечение к ней мгновенно пробудилось, но уже
не безумное и необузданное, а разумное.
Я испытывал то же самое, что и в былое время, когда после своих писем о
социализме отправлялся в Чексхилл... Я выпустил ее руку. Нелепо было бы
так расставаться. Мы все это чувствовали и поэтому испытывали неловкость,
из которой вывел нас, кажется, Веррол, сказав, что в таком случае нам
нужно завтра где-нибудь встретиться и проститься; получалось, таким
образом, что встретились мы только для того, чтобы сговориться о новом
свидании. Мы условились, что на следующий день сойдемся все трое в
Ментонской гостинице и вместе пообедаем.
Да, пока нам больше нечего было сказать друг другу...
Мы расстались с чувством неловкости. Я пошел вниз по деревне, не
оглядываясь, удивляясь себе и испытывая большое смущение. Я словно открыл
что-то такое, что расстраивало все мои планы, и это меня огорчало. В
первый раз я возвращался, занятый своими мыслями, а не увлеченный работой
для Мелмаунта. Я не мог не думать о Нетти, и в голове моей теснились мысли
о ней и о Верроле.
Разговор, который мы вели втроем на заре Новой эры, глубоко врезался
мне в память. Он дышал какой-то свежестью и простотой; в нем сказывались
молодость, радость жизни и восторженность. Мы с наивной робостью разбирали
самые трудные вопросы, которые Перемена поставила на разрешение людей.
Помнится, мы их плохо понимали. Весь старый строй человеческой жизни
разрушился и исчез, не было ни узкого соперничества, ни жадности, ни
мелочной вражды, ни завистливой отчужденности. Но что же будет теперь? Вот
тот вопрос, который обсуждали и мы и еще миллионы и миллионы людей...
По какой-то странной случайности это последнее свидание с Нетти
неразлучно соединено в моих воспоминаниях с хозяйкой Ментонской гостиницы.
Ментонская гостиница была одним из немногих уютных уголков прежнего
времени. Это была весьма процветающая гостиница, где охотно
останавливались приезжие из Шэпхембери: здесь можно было пообедать и
напиться чаю. При ней была широкая зеленая лужайка для крикета, окруженная
беседками из вьющихся растений, среди клумб жабрея, мальв, синих
дельфиниумов и многих других высоких простых летних цветов. Позади стояли
лавры и остролисты, за ними возвышалась крыша гостиницы, и над нею
вырисовывалась на фоне золотистой зелени бука и синего неба вывеска:
Георгий Победоносец на белом коне, убивающий дракона.
Поджидая Нетти и Веррола в этом месте, словно предназначенном для
свиданий, я начал беседовать с хозяйкой, широкоплечей веснушчатой
улыбчивой женщиной. Мы говорили о первом утре после Перемены. Матерински
ласковая, говорливая рыжеволосая женщина дышала здоровьем и была вполне
уверена, что теперь все в этом мире изменится к лучшему. Эта уверенность и
что-то в ее голосе вызвали во мне глубокую симпатию к ней.
- Теперь мы пробудились, - говорила она, - и все то, что было глупо и
бессмысленно, теперь будет исправлено. Почему? Да уж так, я в этом
уверена!
Ее добрые голубые глаза глядели на меня очень дружелюбно. Ее губы,
когда она молчала, складывались в приятную, легкую улыбку.
В нас все еще были сильны старые традиции; все английские гостиницы в
те дни поражали посетителей своей дороговизной, и я спросил ее, что будет
стоить наш завтрак.
- Да ничего не платите, - сказала она, - или уплатите, сколько хотите.
Эти дни ведь у нас праздник. Я думаю, как бы мы ни устроили наши дела, нам
все же придется и платить и брать плату с посетителей, но я уверена, что
мы не будем впредь волноваться из-за этих пустяков. К тому же я лично
никогда особенно не интересовалась деньгами. Нередко я думала о том, как
нужно поступать и что мне сделать, чтобы все уходили от меня довольные. О
деньгах я не забочусь. Да, многое изменится, в этом нет сомнений, но я
останусь здесь и буду делать счастливыми тех людей, которые проходят по
нашим дорогам. Местечко здесь уютное, когда люди веселы; нехорошо только,
когда они завистливы, скупы, утомлены, или объедаются не в меру, или когда
напиваются и начинают буянить. Много счастливых лиц видела я здесь, и
многие приходят ко мне, как старые друзья, но теперь будет еще лучше.
Она улыбалась, эта добродушная женщина, преисполненная радости, жизни и
надежды.
- Я поджарю для вас и для ваших друзей такую яичницу, - сказал она, -
какую они найдут только разве на небе. Я чувствую, что готовлю в эти дни
так, как никогда прежде, и сама радуюсь.
Как раз в эту минуту Нетти и Веррол показались под простой аркой из
пунцовых роз, украшавшей вход в гостиницу. Нетти была в белом платье и
широкополой шляпе, а Веррол в сером костюме.
- Вот мои друзья, - сказал я. Но, несмотря на магическое действие
Перемены, что-то затемнило мое солнечное настроение, как тень от облака.
- Красивая парочка, - заметила хозяйка, когда они пересекали
бархатистую зеленую лужайку.
Они действительно составляли красивую пару, но это мало радовало
меня... скорей, напротив, огорчало.
Эта старая газета, этот первый после Перемены номер "Нового Листка",
эти рассыпавшиеся куски - последняя реликвия исчезнувшего века. При легком
прикосновении к этому листку я мысленно переношусь через пропасть в
пятьдесят лет и снова вижу, как мы втроем сидим в беседке за столом,
вдыхаю аромат шиповника, которым был напоен воздух, и во время
продолжительных наших пауз слышу громкое жужжание пчел над гелиотропами.
Это было на заре нового времени, а мы все трое еще несли на себе
родимые пятна и одежды старого мира.
Я вижу себя, смуглого, плохо одетого юношу, с синевато-желтым синяком
под челюстью от удара, нанесенного мне лордом Редкаром. Наискось от меня
сидит Веррол; он выше меня ростом, лучше одет, светел и спокоен; он на два
года старше меня, но не кажется старше, так как у него более светлая кожа.
А напротив меня сидит Нетти и внимательно смотрит на меня своими темными
глазами. Никогда еще я не видал ее такой серьезной и красивой. На ней все
то же белое платье, в котором я видел ее там, в парке, а на нежной шее все
та же нитка жемчуга и маленький золотой медальон. Она сама все та же и
вместе с тем так сильно изменилась; тогда она была девушкой, теперь стала
женщиной, и за это же время я испытал такие муки и совершилась Перемена!
На одном конце стола, за которым мы сидим, постлана безукоризненно чистая
скатерть и подан вкусный, просто сервированный обед. Позади меня ярко
зеленеют сады и огороды, освещенные щедрым солнцем. Я вижу все это. Я
снова как бы сижу там и неловко ем, а на столе лежит газета, и Веррол
говорит о Перемене.
- Вы не можете себе представить, - говорит он своим обычным, уверенным
и приятным голосом, - как много эта Перемена изменила во мне. Я все еще не
могу прийти в себя. Люди моего склада так странно созданы; прежде я этого
не подозревал.
Он через стол наклонился ко мне, видимо, желая, чтобы я вполне его
понял.
- Я чувствую себя как некое существо, вынутое из его скорлупы, - очень
мягким и новым. Меня приучили известным образом одеваться, известным
образом думать, известным образом жить; я вижу теперь, что все или очень
многое из всего этого было ложной и узкой системой классовых традиций. Мы
терпимо относились друг к другу, но были акулами для всего остального
человечества. Да, хороши джентльмены, нечего сказать! Просто
непостижимо...
Я помню, каким тоном он это сказал, вижу, как он поднял при этом брови
и мягко улыбнулся.
Он замолчал. Ему хотелось высказать это, хотя мы собирались
переговорить о другом.
Я слегка наклонился вперед и, сжав бокал в руке, спросил:
- Вы собираетесь пожениться?
Они посмотрели друг на друга.
Нетти тихо сказала:
- Уходя из дома, я не думала о замужестве.
- Знаю, - ответил я, с усилием поднял глаза и встретился со взглядом
Веррола.
- Я думаю, - ответил он мне, - что мы навсегда соединили нашу судьбу...
Но тогда нас охватило какое-то безумие.
Я кивнул головой и заметил:
- Все страсти - безумие, - но тут же усомнился в справедливости своих
слов.
- Почему мы это сделали? - спросил он внезапно, обращаясь к ней.
Она сидела, опустив глаза и опершись подбородком о переплетенные
пальцы.
- Так уж пришлось, - проговорила она по старой привычке уклончиво.
И тут она вдруг как бы раскрылась, умоляюще взглянула мне в глаза и
заговорила с внезапной искренностью.
- Вилли, - сказала она, - я не хотела сделать тебе больно, право, не
хотела. Я постоянно думала о тебе и об отце, о матери, только это ничего
не меняло, не заставляло меня свернуть с избранного пути.
- Избранного! - сказал я.
- Что-то меня захватило, - продолжала она, - ведь в этом так трудно
разобраться...
Она горестно покачала головой.
Веррол молча барабанил пальцами по столу и затем снова обратился ко
мне.
- Что-то шептало мне: "Бери ее". Все шептало. Я чувствовал бешеную
страсть. Не знаю, как это случилось, но все, повторяю, или помогло этому,
или не имело для нас никакого значения. Вы...
- Продолжайте, - заметил я.
- Когда я узнал про вас...
Я взглянул на Нетти.
- Ты никогда не говорила ему обо мне?
И при этом вопросе я почувствовал, как что-то старое кольнуло меня в
сердце.
Веррол ответил за нее:
- Нет, но я догадался. Я видел вас в ту ночь, все мои мысли и чувства
были обострены. Я понял, что это были вы.
- Вы восторжествовали надо мной... Если бы я мог, то восторжествовал бы
над вами, - сказал я. - Но продолжайте.
- Все словно сговорилось окружить, нашу любовь ореолом прекрасного. В
ней была безотчетная душевная щедрость. Она означала катастрофу, она могла
бы погубить ту политическую и деловую карьеру, к которой я готовился с
детства, которая была для меня вопросом чести. Но от этого любовь только
стала еще притягательнее. Она сулила Нетти позор, гибель, и это еще более
усиливало соблазн. Ни один здравомыслящий или порядочный человек не
одобрил бы наш поступок, но в этом-то и был самый сильный соблазн. Я
воспользовался всеми преимуществами своего положения. Это было низко, но в
то время это не имело никакого значения.
- Да, - заметил я, - все верно. И та же мрачная волна, которая
подхватила вас, влекла и меня в погоню за вами с револьвером в руке и с
безумной ненавистью в сердце. А ты, Нетти? Какое слово соблазнило тебя?
"Пожертвуй собою"? "Бросайся в пропасть"?
Руки Нетти упали на стол.
- Я сама не знаю, что это было, - заговорила она от всего сердца. -
Девушки не приучены так разбираться в своих мыслях и чувствах, как
мужчины. Я и теперь не могу разобраться. Тут было множество мелких,
подленьких причин, бравших верх над долгом. Подлые причины. Мне, например,
нравилось, как он хорошо одевается. - Она улыбнулась, сверкнула улыбкой в
сторону Веррола. - Я мечтала, например, что буду, как леди, жить в отеле,
иметь прислугу, дворецких и прочее. Это отвратительная правда, Вилли. Да,
меня пленяли такие гадкие вещи и даже еще худшие.
Я все еще вижу, как она каялась передо мною, высказываясь с
откровенностью, такой же яркой и поразительной, как и заря первого
великого утра.
- Не все было так мелко, - тихо заметил я после молчания.
- Нет, - сказали они в один голос.
- Но женщина более разборчива, чем мужчина, - добавила Нетти. - Мне все
представлялось в виде маленьких, ярких картинок. Знаешь ли ты, что... в
этой твоей куртке есть что-то... Ты не рассердишься, если я скажу? Нет,
теперь, конечно, не рассердишься!
Я покачал головой.
- Нет.
Она говорила очень проникновенно, спокойно и серьезно.
- Сукно на твоей куртке не чисто шерстяное, - сказала она. - Я знаю,
как ужасно быть кругом опутанной такими мелочами, но так оно и было. В
прежнее время я ни за что на свете не призналась бы в этом. И я ненавидела
Клейтон и всю его грязь. А кухня! Эта ужасная кухня твоей матери! К тому
же я боялась тебя, Вилли. Я не понимала тебя, а его я понимала. Теперь
другое дело, но тогда я знала, чего он хочет. И к тому же его голос...
- Да, - согласился я, ничуть не задетый этим открытием. - Да, Веррол, у
вас хороший голос. Странно, что я никогда прежде этого не замечал.
Мы помолчали немного, всматриваясь в свои обнаженные души.
- Боже мой! - воскликнул я. - Каким жалким лоцманом был наш ничтожный
рассудок в бурных волнах наших инстинктов и невысказанных желаний, в
сумятице ощущений и чувств - совсем как... как куры в клетке, смытые за
борт и бестолково кудахтающие в морских просторах.
Веррол одобрительно улыбнулся этому сравнению и, желая продолжить его,
сказал:
- Неделю назад мы цеплялись за наши клетки и то вздымались с ними на
гребень волн, то опускались. Все это было так неделю назад. А теперь?
- Теперь, - сказал я, - ветер утих. Буря жизни миновала, и каждая такая
клетка каким-то чудом превратилась в корабль, который справится с ветром и
морем.
- Что же нам делать? - спросил Веррол.
Нетти вынула темно-красную гвоздику из букета, стоявшего в вазе перед
нами, и принялась осторожными движениями разворачивать лепестки и
выдергивать их один за другим. Я помню, что она занималась этим во время
всего нашего разговора. Она укладывала эти оборванные, темно-красные
лепестки в длинный ряд и снова перекладывала их то так, то сяк. Когда
наконец я остался один с этими лепестками, узор все еще не был закончен.
- Что ж, - сказал я, - дело кажется мне совсем простым. Вы оба, - я
запнулся, - любите друг друга.
Я замолчал; они тоже молчали, задумавшись.
- Вы принадлежите друг другу. Я думал об этом, обдумывал с разных точек
зрения. Я желал невозможного... Я вел себя дурно. Я не имел никакого права
гнаться за вами.
Обратившись к Верролу, я спросил:
- Вы считаете себя связанным с ней?
Он утвердительно кивнул головой.
- И никакие социальные влияния, никакие изменения теперешней
благородной и ясной атмосферы - это ведь может случиться - не заставят вас
вернуться к прежнему?..
Он ответил, глядя мне прямо в глаза:
- Нет, Ледфорд, нет.
- Я не знал вас, - сказал я, - и был о вас совсем другого мнения.
- Да, я был другим человеком, - возразил он.
- Теперь все изменилось, - заметил я.
И умолк, потеряв нить разговора.
- А я, - заговорил я снова, мельком взглянув на опущенную голову Нетти,
а затем склонился вперед, внимательно рассматривая лепестки, - так как я
люблю Нетти и всегда буду любить ее и так как любовь моя полна страсти и
мне невыносимо видеть, что она ваша, и всецело ваша, - мне остается только
уйти. Вы должны избегать меня, а я вас... Мы должны жить в разных концах
земли. Я должен собрать всю силу воли и отдаться другим интересам. В конце
концов страсть - еще не все в жизни! Может быть, она все в жизни для
животного и дикаря, но не для нас. Мы должны расстаться, и я должен
забыть. Иного выхода нет.
Я не поднимал глаз, а продолжал внимательно смотреть на эти лепестки,
так неизгладимо запечатлевшиеся в моей памяти, и напряженно
...Закладка в соц.сетях
