Жанр: Научная фантастика
В дни кометы
...инения Карлейля, Броунинга,
Гейне, потрясшие не одно поколение, и не только читал и восхищался, но и
следовал им. В письмах к Нетти излияния в любви перемешивались с
богословскими, социологическими и космическими рассуждениями, и все это в
самом высокопарном тоне. Не удивительно, что эти письма приводили ее в
полное недоумение.
Я с любовью и даже, может быть, с завистью вспоминаю свою ушедшую
юность, но мне было бы трудно защищаться, если бы кто вздумал осудить меня
без снисхождения, как глупого, не чуждого рисовки, неуравновешенного
подростка, как две капли воды похожего на свою выцветшую фотографию.
Признаться, когда я пытаюсь припомнить свои усилия писать умные и
значительные письма к возлюбленной, меня просто бросает в дрожь... И все
же мне жаль, что хоть часть из них не сохранилась.
Она писала мне просто, круглым детским почерком и плохим слогом. В
первых письмах чувствовалось робкое удовольствие от слова "дорогой";
помню, как я удивился, а потом, когда понял, обрадовался, прочитав рядом с
моим именем слово "любый", что означало "любимый". Но когда начались мои
философствования, ее ответы стали менее нежными.
Не хочу утомлять вас рассказом о нашей глупой детской ссоре, о том, как
в одно из воскресений я отправился в Чексхилл без приглашения и еще больше
испортил дело, а затем поправил его, написав письмо, которое она нашла
"милым". Не буду рассказывать вам и о последующих наших недоразумениях.
Виновником всегда оказывался я, и до последней ссоры я всегда мирился
первый; а между ссорами мы пережили несколько моментов нежной близости, и
я очень любил мою Нетти. Беда была в том, что в темноте и уединении я
неотступно думал о ней, о ее глазах, о ее прикосновении, о ее сладком,
чарующем присутствии; но, когда я садился за письмо к ней, меня обуревали
мысли о Шелли, о Вернее, о самом себе и о прочих совершенно неподходящих
материях. Пылкому влюбленному труднее высказать свою любовь, чем тому, кто
совсем не любит. Что же касается Нетти, то я знаю, она любила не меня, а
эту сладостную таинственность. Разбудить в ней страсть суждено было не
мне... Так тянулась наша переписка. Вдруг она написала мне, что
сомневается, может ли она любить социалиста и неверующего; за этим письмом
последовало другое, совершенно неожиданное и по стилю и по содержанию. Она
считает, что мы не подходим друг другу, что у нас разные вкусы и
убеждения, что она давно уже собирается вернуть мне мое слово. Итак, я
получил отставку, хоть и не сразу понял ее. Письмо я прочел, когда пришел
домой, получив от старого Роудона довольно грубый отказ прибавить мне
жалованья. Поэтому я в тот вечер лихорадочно пытался как-то осознать и
примириться с двумя неожиданными и ошеломляющими открытиями: и Нетти и
Роудон совершенно во мне не нуждаются. А тут еще разговор о комете!
Каково же было мое положение?
Я до того сроднился с мыслью, что Нетти - моя навсегда, ибо таковы
традиции "верной любви", что обдуманные, холодные фразы ее письма, после
того как мы целовались, шептались и были так близки, потрясли меня до
глубины души. И Роудон тоже меня не ценит! Мне казалось, что весь мир
внезапно обрушился на меня, грозит сокрушить и уничтожить и что мне
необходимо защитить свои права каким-нибудь решительным образом. Мое
уязвленное самолюбие не находило утешения ни в вере моего детства, ни в
неверии последних лет.
Хорошо было бы сейчас же уйти от Роудона и каким-нибудь необычайным и
быстрым способом озолотить его конкурента Фробишера, владельца соседних
гончарен!
Первую часть этой программы выполнить было нетрудно, - стоило только
подойти к Роудону и объявить ему: "Вы еще обо мне услышите", - но вторая
часть могла и не удаться: Фробишер мог подвести меня и не разбогатеть.
Это, впрочем, было не так важно. Важнее всего - Нетти. В голове у меня
теснились обрывки фраз для письма к ней. Презрение, ирония, нежность - что
выбрать?..
- Вот досада! - сказал вдруг Парлод.
- Что такое?
- Разожгли печи на чугуноплавильном заводе, и дым мешает мне смотреть
на комету.
Я решил воспользоваться перерывом и поговорить с Парлодом.
- Знаешь, - начал я, - мне, наверно, придется все бросить. Старый
Роудон не дает прибавки, а мне теперь нельзя будет продолжать работу на
прежних условиях. Понимаешь? Придется, пожалуй, совсем уехать из Клейтона.
Парлод опустил бинокль и посмотрел на меня.
- Не такое теперь время, чтобы менять место, - сказал он, помолчав.
То же самое говорил мне Роудон, только более грубо.
Но с Парлодом я обыкновенно впадал в героический тон.
- Мне надоела эта дурацкая работа, - сказал я. - Лучше терпеть
физические лишения, чем унижаться.
- Не уверен, - медленно протянул Парлод.
И тут начался один из наших бесконечных разговоров, тех пространных,
запутанных, отвлеченных и вместе с тем интимных разговоров, которые до
конца мира будут дороги сердцу каждого мыслящего юноши. Этого не изменила
даже Перемена.
Конечно, я не могу теперь восстановить в памяти весь извилистый
лабиринт слов, я не запомнил почти ничего из этого разговора, но могу ясно
представить себе, как это было. Я, наверное, рисовался, как обычно, и, без
сомнения, вел себя глупейшим образом, как оскорбленный и страдающий
эгоист, а Парлод играл роль глубокомысленного философа.
Мы вышли прогуляться. Ночь была летняя, теплая и располагала к
откровенности. Один отрывок разговора я запомнил очень хорошо.
- Временами я мечтаю, - сказал я, указывая на небо, - чтобы эта твоя
комета или еще что-нибудь действительно столкнулась с землей и смела бы
всех нас прочь со всеми стачками, войнами, с нашей сумятицей, любовью,
ревностью и всеми нашими несчастьями.
- Вот как! - сказал Парлод, видимо, задумываясь над моими словами. -
Это еще больше увеличит наши бедствия, - вдруг заявил он, хотя я уже
говорил совсем о другом.
- Что именно?
- Столкновение с кометой. Это может отбросить мир назад. Оставшиеся в
живых еще больше одичают.
- А почему ты думаешь, что кто-нибудь может остаться в живых?..
В таком стиле велась наша беседа, пока мы шли по узкой улице, где жил
Парлод, и потом поднимались по лестнице и брели переулками к
Клейтон-Крэсту и к большой дороге.
Но, увлекшись воспоминаниями о днях, предшествовавших Перемене, я
совсем забыл, что места эти теперь неузнаваемо изменились, что узкая
улица, лестница и вид с Клейтон-Крэста, да, в сущности, и весь тот мир, в
котором я родился и вырос, давно исчезли из пространства и времени и чужды
новому поколению. Вы не можете себе представить то, что вижу я, - темную
пустынную улицу с рядами жалких домов, освещенную тусклыми газовыми
фонарями на углах; не можете почувствовать неровную мостовую под ногами,
не можете заметить слабо освещенные окна и в них - тени людей на
безобразных и пестрых от заплат, зачастую косо висящих шторах. Не можете
пройти мимо пивной, освещенной немного ярче, не увидите ее окон, стыдливо
скрывающих то, что происходит внутри, и из ее приотворенной двери вас не
обдаст отравленным воздухом, и ушей ваших не коснется грубая брань, и не
проскользнет мимо вас вниз по ступенькам крыльца съежившаяся фигурка
бездомного ребенка.
Мы перешли более длинную улицу, по которой грохотал неуклюжий, пыхтящий
паровичок, изрыгая дым и искры; а вдали блистали грязным блеском витрины
магазинов, да фонари на тележках уличных торговцев роняли искры своего
гарного масла в ночь. На этой улице смутно темнели фигуры пешеходов, а с
пустыря между домами слышался голос странствующего проповедника. Вы не
можете увидеть всего этого так, как вижу я, и не можете, если не видели
картин великого Гайда, представить себе, как выглядели в свете газовых
фонарей большие щиты для афиш, мимо которых мы проходили.
О эти щиты! Они пестрели самыми яркими красками исчезнувшего мира. На
них на слоях клейстера и бумаги сливалась в нестройном хоре разноголосица
новомодных затей; продавец пилюль и проповедник, театры и
благотворительные учреждения, чудодейственное мыло и удивительные пикули,
пишущие и швейные машины - все это вперемешку кричало и взывало к
прохожему. Далее тянулся грязный переулок, покрытый угольной пылью;
фонарей здесь вовсе не было, и только в многочисленных лужах поблескивали
отраженные звезды. Увлеченные разговором, мы не обращали на это внимания.
Затем мимо огородов, мимо пустыря, засаженного капустой, мимо каких-то
уродливых сараев и заброшенной фабрики мы вышли на большую дорогу. Она шла
в гору мимо нескольких домов и двух-трех пивных и сворачивала в том месте,
откуда открывался вид на всю долину с четырьмя сливающимися шумными
промышленными городами.
Правда, надо признать, что с сумерками в эту долину опускались чары
какого-то волшебного великолепия и окутывали ее вплоть до утренней зари.
Ужасающая бедность скрывалась, точно под вуалью; жалкие лачуги, торчащие
дымовые трубы, клочки тощей растительности, окруженные плетнем из
проволоки и дощечек от старых бочек, ржавые рубцы шахт, где добывалась
железная руда, груды шлака из доменных печей - все это словно исчезало;
дым, пар и копоть от доменных печей, гончарных и дымогарных труб
преображались и поглощались ночью. Насыщенный пылью воздух, душный и
тяжелый днем, превращался с заходом солнца в яркое волшебство красок:
голубой, пурпурной, вишневой и кроваво-красной с удивительно прозрачными
зелеными и желтыми полосами в темнеющем небе. Когда царственное солнце
уходило на покой, каждая доменная печь спешила надеть на себя корону
пламени; темные груды золы и угольной пыли мерцали дрожащими огнями, и
каждая гончарня дерзко венчала себя ореолом света. Единое царство дня
распадалось на тысячу мелких феодальных владений горящего угля. Остальные
улицы в долине заявляли о себе слабо светящимися желтыми цепочками газовых
фонарей, а на главных площадях и перекрестках к ним примешивался
зеленоватый свет и резкое холодное сияние фонарей электрических.
Переплетающиеся линии железных дорог отмечали огнями места пересечений и
вздымали прямоугольные созвездия красных и зеленых сигнальных звезд.
Поезда превращались в черных членистых огнедышащих змеев...
А над всем этим высоко в небе, словно недостижимая и полузабытая мечта,
сиял иной мир, вновь открытый Парлодом, не подчиненный ни солнцу, ни
доменным печам, - мир звезд.
Так выглядели те места, где мы с Парлодом вели наши бесконечные
разговоры. Днем с вершины холма на запад открывался вид на фермы, парки,
большие богатые дома, на купол далекого собора, а иногда в пасмурную
погоду на дождливом небе ясно вырисовывался хребет далеких гор. А еще
дальше, невидимый за горизонтом, лежал Чексхилл; я всегда его чувствовал,
и ночью сильнее, чем днем. Чексхилл и Нетти!
И когда мы шли по усыпанной угольным мусором тропинке, рядом с выбитой
проезжей дорогой, и обсуждали свои горести, нам, двум юнцам, казалось, что
с этого хребта наш взор охватывает целый мир.
С одной стороны там, вокруг грязных фабрик и мастерских, в тесноте и
мраке ютились рабочие, плохо одетые, вечно недоедавшие, плохо обученные,
всегда получавшие втридорога все самое худшее, никогда не уверенные, будет
ли у них завтра даже этот жалкий заработок, и среди их нищенских жилищ,
как сорная трава, разросшаяся на свалке, вздымались часовни, церкви,
трактиры; а с другой стороны - на просторе, на свободе, в почете, не
замечая нищенских лачуг, живописных в своей бедности и переполненных
тружениками, жили землевладельцы и хозяева, собственники гончарен,
литейных заводов, ферм и копей. Вдали же, среди мелких книжных лавчонок,
особняков духовенства, гостиниц и других зданий пришедшего в упадок
торгового города, оторванный от жизни, далекий, словно принадлежащий к
иному миру, прекрасный собор Лоучестера бесстрастно поднимал к смутным,
непостижимым небесам свой простой и изысканный шпиль. Так был устроен наш
мир, и иным мы его в юности и не представляли.
Мы на все смотрели по-юношески просто. У нас были свои взгляды, резкие,
непримиримые, и тот, кто с нами не соглашался, был в наших глазах
защитником грабителей. В том, что происходит грабеж, у нас не было ни
малейших сомнений. В этих роскошных домах засели землевладельцы и
капиталисты со своими негодяями-юристами и обманщиками-священниками, а все
мы, остальные, - жертвы их предумышленных подлостей. Конечно, они
подмигивают друг другу и посмеиваются, попивая редкие вина среди своих
бесстыдно разодетых и блистательных женщин, и придумывают новые потогонные
средства для бедняков. А на другой стороне, среди грязи, грубости,
невежества и пьянства, безмерно страдают их невинные жертвы - рабочие. Мы
поняли все это чуть ли не с первого взгляда и думали, что нужно лишь
решительно и настойчиво твердить об этом - и облик всего мира переменится.
Рабочие восстанут, образуют рабочую партию с молодыми, энергичными
представителями, вроде Парлода и меня, и добьются своего, а тогда...
Тогда разбойникам придется солоно и все пойдет наилучшим образом...
Если мне не изменяет память, это ничуть не умаляет достоинств того
образа мыслей и действий, который нам с Парлодом казался верхом
человеческой мудрости. Мы с жаром верили в это и с жаром отвергали вполне
естественное обвинение в жестокости подобного образа мыслей. Порой в наших
бесконечных разговорах мы высказывали самые смелые надежды на скорое
торжество наших взглядов, но чаще мы пылко негодовали на злость и глупость
человеческую, которые мешают таким простым и быстрым способом восстановить
в мире истинный порядок. Потом нас охватывал гнев, и мы принимались
мечтать о баррикадах и о необходимости насильственных мер.
В ту ночь, о которой я рассказываю, я был страшно зол, я та
единственная из голов гидры капитализма, которую я представлял себе
достаточно ясно, улыбалась точь-в-точь так, как улыбался старый Роудон,
когда отказывал мне в прибавке к жалким двадцати шиллингам в неделю.
Я жаждал хоть как-нибудь отомстить ему, чтобы спасти свое самоуважение,
и чувствовал, что, если бы смог убить гидру, я приволок бы ее труп к ногам
Нетти и сразу покончил бы также и с этой бедой. "Ну, Нетти, что ты теперь
обо мне думаешь?" - спросил бы я.
Вот приблизительно что я тогда чувствовал, и вы можете себе
представить, как я жестикулировал и разглагольствовал перед Парлодом в ту
ночь. Вообразите наши две маленькие, жалкие черные фигурки среди этой
безнадежной ночи пламенеющего индустриализма и мой слабый голос, с пафосом
выкрикивающий, протестующий, обличающий...
Наивными и глупыми покажутся вам понятия моей юности, в особенности
если вы принадлежите к поколению, родившемуся после Перемены. Теперь все
думают ясно и логично, все рассуждают свободно и принимают лишь очевидные
и несомненные истины, поэтому вы не допускаете возможности иного мышления.
Позвольте мне рассказать вам, каким образом вы можете привести себя в
состояние, до известной степени сходное с нашим тогдашним. Во-первых, вы
должны расстроить свое здоровье неумеренной едой и пьянством, забросить
всякие физические упражнения; должны придумать себе побольше несносных
забот, беспокойств и неудобств; должны, кроме того, в течение четырех или
пяти дней работать по многу часов ежедневно над каким-нибудь делом,
слишком мелким, чтобы оно могло быть интересным, и слишком сложным, чтобы
делать его механически, и к тому же совершенно для вас безразличным. После
всего этого отправляйтесь прямо с работы в непроветренную, душную комнату
и принимайтесь думать о какой-нибудь сложной проблеме. Весьма скоро вы
почувствуете, что стали нервны, раздражительны, нетерпеливы; вы начнете
хвататься за первые попавшиеся доводы и наудачу делать выводы или их
опровергать. Попробуйте в таком состоянии сесть за шахматы - вы будете
играть плохо и раздражаться. Попытайтесь заняться чем-нибудь, что
потребует ясной головы и хладнокровия, - и у вас ничего не выйдет.
Между тем до Перемены весь мир находился в таком нездоровом,
лихорадочном состоянии, был раздражителен, переутомлен и мучился над
сложными, неразрешимыми проблемами, задыхаясь в духоте и разлагаясь. Самый
воздух, казалось, был отравлен. Здравого и объективного мышления в то
время на свете вообще не существовало. Не было ничего, кроме полуистин,
поспешных, опрометчивых выводов, галлюцинаций, пылких чувств. Ничего...
Я знаю, что это покажется вам невероятным, знаю, что среди молодежи уже
начинают сомневаться в значительности Перемены, которой подвергся мир; но
прочтите газеты того времени. Каждая эпоха смягчается в нашем
представлении и несколько облагораживается по мере того, как уходит в
прошлое. Люди, подобные мне, знающие то время, должны своим точным,
беспристрастным рассказом лишить ее этого ореола.
Всегда в наших беседах с Парлодом говорил главным образом я.
Мне думается, что теперь я смотрю на себя в прошлом совершенно
беспристрастно: все так изменилось с тех пор, и я действительно стал
совсем другим человеком, не имеющим, в сущности, ничего общего с тем
хвастливым, сумасбродным юношей, о котором рассказываю. Я нахожу его
вульгарным, напыщенным, эгоистичным, неискренним, и он мне совсем не
нравится; сохранилась разве что подсознательная симпатия - следствие
нашего с ним внутреннего родства. Я сам был этим юношей, и потому могу
понять и правильно объяснить мотивы его поступков, лишая его тем самым
сочувствия почти всех читателей, - но зачем мне оправдывать или защищать
его слабости?
Итак, обычно говорил я, и меня безмерно изумило бы, если б кто-нибудь
сказал, что в наших спорах не я был умнейшим. Парлод был молчалив и
сдержан, я же обладал даром многословия, столь необходимым молодым людям и
демократам. Втайне я считал Парлода несколько туповатым; мне казалось, что
он молчанием старается придать себе значительность, старается казаться
более "ученым". Я не замечал, что в то время, как мои руки годились лишь
для жестикуляции и для того, чтобы держать перо, руки Парлода умели делать
всевозможные вещи, и мне не приходило в голову, что деятельность его
пальцев как-то связана и с его мозгом. Не замечал я также и того, что
беспрерывно хвастался своим умением стенографировать, своими писаниями,
своей незаменимостью для предприятия Роудона, в то время как Парлод
никогда не выставлял напоказ своих конических сечений и вычислений, над
которыми он "потел" на лекциях. Теперь Парлод знаменит, он стал великим
человеком в великое время, его исследования о пересекающихся радиациях
невероятно расширили умственный горизонт человечества; я же в лучшем
случае только дровосек в умственном лесу, водонос живой воды, и мне
остается лишь улыбаться, да и сам он улыбается при воспоминании о том, как
покровительственно я говорил с ним, как болтал и важничал перед ним в
мрачные дни нашей юности.
В ту ночь меня несло еще безудержней, чем обычно. Роудон был, конечно,
осью, вокруг которой вращались мои речи, Роудон и ему подобные хозяева,
несправедливость "наемного рабства" и тот промышленный тупик, в который
уперлась, по-видимому, наша жизнь. Но все это время я то и дело вспоминал
о другом: Нетти не выходила у меня из головы и точно смотрела на меня
загадочным взглядом. Моя возвышенная далекая любовь придавала
байронический оттенок многим бессмыслицам, которые я изрекал, пытаясь
удивить Парлода, и я ею бравировал.
Не хочу утомлять вас слишком подробным изложением речей неразумного
юноши, отчаявшегося и несчастного, которого его собственный голос утешал в
горестях и жгучих унижениях. Не могу теперь вспомнить, что именно говорил
я тогда и что - в других наших беседах. Не помню, например, раньше ли,
позже ли, или именно тогда я, как бы невзначай, намекнул на мое
пристрастие к наркотикам.
- Ты не должен этого делать, - сказал внезапно Парлод. - Нельзя
отравлять свой мозг.
Мой мозг и мое красноречие должны были сыграть немаловажную роль в
грядущей революции.
Но одно место из разговора, который я описываю, я помню твердо:
несмотря ни на что, я втайне решил не уходить от Роудона. Я просто
чувствовал потребность обругать его перед Парлодом. Но в разговоре я так
увлекся, что отступать было невозможно, и я вернулся домой с твердым
намерением держаться со своим нанимателем решительно, если не вызывающе.
- Не могу больше выносить Роудона, - хвастливо сказал я Парлоду.
- Скоро наступит трудное время, - ответил Парлод.
- Да, зимой.
- Нет, раньше. У американцев перепроизводство, они снизят цены. В
сталелитейной промышленности будет туго.
- Меня это не коснется. Гончарная стоит твердо.
- А затруднения с бурой? Нет. Я слышал...
- Что ты слышал?
- Это служебная тайна. Но не секрет, что в гончарном деле тоже будут
затруднения. Уже идут займы и спекуляции. Предприниматели не
ограничиваются, как прежде, одним делом. Это я могу тебе сказать. И двух
месяцев не пройдет, как начнется "игра".
Парлод произнес эту необычайно длинную для него речь чрезвычайно
рассудительно и веско.
"Игрой" на нашем местном жаргоне называлось такое положение, когда нет
ни денег, ни работы, когда предприятия стоят и голодные, мрачные люди
слоняются без дела. Такие антракты считались в то время неизбежным
следствием промышленного развития.
- Лучше держись за Роудона, - посоветовал Парлод.
- Вот еще! - сказал я, разыгрывая благородное негодование.
- Будет тревожное время, - сказал Парлод.
- Что ж из этого? - возразил я. - Пусть, и чем тревожнее, тем лучше.
Рано или поздно этой системе придет конец. Капиталисты со своими
спекуляциями и трестами только ухудшают и ухудшают положение. Зачем я буду
сидеть у Роудона, поджавши хвост, как побитая собака, когда по улицам
шествует голод? Голод - великий революционер. Когда он приходит, мы должны
подняться и приветствовать его. Во всяком случае, я намерен так сделать.
- Все это прекрасно... - начал Парлод.
- С меня хватит, - перебил я его. - Я хочу наконец схватиться со всеми
этими Роудонами. Если я буду голоден и зол, я, быть может, сумею уговорить
голодных...
- У тебя есть мать, - как всегда, медленно и убедительно произнес
Парлод.
Это и в самом деле было затруднение.
Но я перескочил через него посредством красивого, витиеватого оборота
речи.
- Почему человек должен жертвовать будущностью человечества - или хотя
бы своей собственной будущностью - только из-за того, что его мать лишена
всякого воображения?
Было уже поздно, когда я расстался с Парлодом и вернулся домой.
Наш дом стоял на маленькой, но весьма почтенной площади, подле
приходской церкви Клейтона. Мистер Геббитас, помощник приходского
священника, занимал нижний этаж, а во втором жила старая дева мисс
Холройд, рисовавшая цветы на фарфоре и содержавшая свою слепую сестру,
которая жила тут же, в соседней комнате; мы с матерью жили в подвальном
этаже, а спали на самом верху, под крышей. Фасад дома скрывался под
виргинским плющом, который разросся, несмотря на душный, пыльный воздух
Клейтона, и густыми ветвями свешивался с крыши деревянного портика.
Поднимаясь на крыльцо, я видел, как мистер Геббитас при свете свечи
печатает свои фотографические снимки. Это было главным наслаждением его
скромной жизни - странствовать в обществе своего курьезного маленького
фотографического аппарата для моментальных снимков; он приносил с собой
обыкновенно множество негативов с очень плохим и туманным изображением
красивых и интересных мест. Фотографическое общество проявляло их ему по
сходной цене, и затем он круглый год проводил все свободные вечера,
печатая с них фотографии, чтобы навязывать их потом своим ни в чем не
повинным друзьям и знакомым. В клейтонской национальной школе висела,
например, большая рама, наполненная его произведениями, с надписью,
сделанной староанглийским алфавитом: "Виды Италии, снятые во время
путешествия преподобного Е.Б.Геббитаса". Ради этого он, по-видимому,
только и жил и путешествовал. Это было его единственной настоящей
радостью. При свете заслоненной свечи я мог видеть его острый носик, его
бесцветные глазки за стеклами очков, его сжатый от напряжения рот...
- Продажный лжец, - пробормотал я, ибо разве Геббитас не был частью той
разбойничьей системы, которая осуждала нас с Парлодом на наемное рабство,
хотя частью, конечно, не очень большой.
- Продажный лжец, - повторил я, стоя в темноте, куда не проникал даже
слабый отсвет этой обретенной в странствиях культуры...
Мать открыла мне дверь.
Она молча посмотрела на меня, догадываясь, что со мной творится что-то
неладное, и зная также, что расспрашивать меня бесполезно.
- Доброй ночи, мама, - сказал я, грубовато поцеловал ее, зажег свечу и,
не оборачиваясь, стал подниматься по лестнице в свою комнату...
- Я оставила тебе поужинать, милый.
- Я не буду ужинать...
- Но, мой мальчик...
- Доброй ночи, - повторил я и ушел, захлопнув у нее перед носом свою
дверь; свечку я тотчас же задул, бросился на постель и долго лежал, не
раздеваясь.
Иногда эта молчаливая мольба матери очень мен
...Закладка в соц.сетях
