Жанр: Научная фантастика
В дни кометы
...дел бегущих
Веррола и Нетти; он держал ее за руку, чтобы помочь ей.
"Как бы не так!" - сказал я.
Я неудачно выстрелил в четвертый раз и тут в бешенстве от промаха
бросился за ними, чтобы догнать и застрелить их в упор.
- Этих еще не хватало! - крикнул я, отмахиваясь от непрошеных
защитников...
- Один ярд, - задыхаясь от быстрого бега, говорил я вслух. - Один ярд,
и только тогда стрелять, не раньше.
Кто-то гнался за мной, может быть, несколько человек - не знаю, мы вмиг
оставили их позади.
Мы бежали. Некоторое время я был весь поглощен однообразном бега и
погони. Песок превратился в вихрь зеленого лунного света, воздух - в
рокотание грома. Вокруг нас струился блестящий зеленый туман... Но не все
ли нам равно? Мы бежали. Догоняю я или отстаю? Весь вопрос в этом. Они
проскочили сквозь дыру вдруг вынырнувшей перед нами разрушенной ограды, на
миг мелькнули передо мной и повернули вправо. Я заметил, что мы бежали
теперь по дороге. Но этот зеленый туман! Казалось, мы прорывались сквозь
его толщу. Они исчезали в нем, но я сделал бросок и приблизился к ним на
дюжину футов, если не более.
Она пошатнулась. Он крепче вцепился в ее руку и потащил вперед. Потом
они бросились влево. Теперь мы бежали уже по траве. Под ногами было мягко.
Я споткнулся и упал в канаву, почему-то полную дыма, выскочил из нее, но
они уже ушли в вихрящийся туман и смутно виднелись вдали, как
привидения...
Я все бежал.
Вперед! Вперед! Я стонал от напряжения. Опять споткнулся и выругался
про себя. Где-то сзади во мраке рвались пушечные снаряды.
Они скрылись! Все скрывалось, но я бежал. Потом еще раз споткнулся.
Ноги мои путались в чем-то, что-то мешало мне двигаться; высокая трава или
вереск, я не мог разглядеть, - всюду только дым, клубившийся у моих колен.
Что-то кружилось и звенело в моем мозгу - тщетная попытка удержать темную
зеленую завесу, которая все падала, складка за складкой, все падала и
падала. Вокруг сгущалась тьма.
Я сделал последнее, отчаянное усилие, поднял револьвер, выпустил
наудачу свой предпоследний заряд и упал, уткнувшись головой в землю. И
вдруг зеленая завеса стала черной, а земля, и я, и все вокруг перестало
существовать.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗЕЛЕНЫЙ ГАЗ
1. ПЕРЕМЕНА
Казалось, будто я пробудился после освежающего она. Я очнулся не сразу,
а только раскрыл глаза и спокойно продолжал лежать, рассматривая целую
полосу необыкновенно ярких красных маков, пламеневших на фоне пылающего
неба. Вставала ослепительная утренняя заря, и целый архипелаг окаймленных
золотом пурпурных островов плыл по золотисто-зеленому морю. Сами маки, с
их бутонами на стеблях, напоминавших лебединые шеи, с их расписными
венчиками и прозрачными поднятыми вверх мясистыми околоплодниками, как бы
сияли и казались тоже сотканными из света, только более плотного.
Я спокойно, без удивления любовался несколько минут этой картиной,
потом заметил мелькавшие среди маков щетинистые золотисто-зеленые колосья
зреющего ячменя.
Смутный вопрос о том, где я нахожусь, появился в моем сознании и тут же
исчез. Вокруг было тихо.
Вокруг было тихо, как в могиле.
Я чувствовал себя очень легко и наслаждался полным физическим
блаженством. Я заметил, что лежу на боку, на помятой траве, среди поля,
засеянного выколосившимся ячменем, но заросшего сорняками, и что все это
каким-то необъяснимым образом насыщено светом и красотой. Я приподнялся,
сел и долго любовался нежным маленьким вьюнком, обвившимся вокруг стеблей
ячменя, и курослепом, стлавшимся по земле.
Снова выплыл вопрос: что это за место и как я здесь уснул?
Но я не мог ничего припомнить.
Меня смущало, что мое тело было как бы не моим. Каким-то непонятным
образом все казалось мне чуждым: и мое тело, и ячмень, и прекрасные маки,
и медленно, все шире разливающийся блеск зари там, позади меня, - все это
было мне незнакомо. Я чувствовал себя так, как будто я был частицею ярко
раскрашенного окна и заря пробивалась сквозь меня. Я чувствовал себя
частью прелестной картины, полной света и радости.
Легкий ветерок прошелестел, наклоняя колосья ячменя и навевая новые
вопросы.
Кто я? С этого следовало начать.
Я вытянул левую руку, грубую руку, с обшмыганным рукавом, но я
воспринимал ее словно не настоящую, а написанную Боттичелли руку
какого-нибудь нищего. Я несколько минут внимательно смотрел на красивую
перламутровую запонку манжеты.
Мне припомнился Вилли Ледфорд, которому принадлежала эта рука, как
будто этот Вилли был вовсе не я.
Кончено! Мое прошлое - в общих туманных чертах - стало воскресать в
памяти яркими неуловимыми обрывками, словно предметы, рассматриваемые в
микроскоп. Мне вспомнились Клейтон и Суотингли: узкие темные улицы, как на
гравюрах Дюрера, миниатюрные и привлекательные своими мрачными, красками,
- по ним я шел к своей судьбе. Я сидел, сложив руки на коленях, и
припоминал мое странное бешенство, завершившееся бессильным выстрелом в
сгущавшийся мрак конца. Воспоминание об этом выстреле заставило меня
содрогнуться.
Это было так нелепо, что я невольно улыбнулся со снисходительным
сожалением.
Бедное, ничтожное, злое и несчастное существо! Бедный, ничтожный, злой
и несчастный мир!
Я вздохнул от жалости не только к себе, но и ко всем пылким сердцам,
истерзавшимся умам, к людям, полным надежд и боли, обретшим наконец покой
под удушливой мглой кометы. С тем старым миром покончено, он не существует
более. Они все были так слабы и несчастны, а я теперь чувствовал себя
таким сильным и бодрым. Я был вполне уверен, что умер; ни одно живое
существо не могло бы обладать такой совершенной уверенностью в добре,
таким всеобъемлющим чувством душевного покоя.
Кончена для меня та лихорадка, которая называется жизнью. Я умер, и это
хорошо, но... поле?
Я почувствовал какое-то противоречие.
Значит, это райская нива, засеянная ячменем? Мирная и тихая райская
нива ячменя с неувядающими маками, семена которых даруют мир.
Конечно, странно было обнаружить ячменные поля в раю, но это, вероятно,
еще не самое удивительное, что мне предстоит увидеть.
Какая тишина! Какой покой! Непостижимый покой! Он настал для меня
наконец. Как все тихо; ни одна птица не поет. Должно быть, я один в целом
мире. Не слышно птиц, замолкли и все другие звуки жизни: мычание стад, лай
собак...
Что-то похожее на страх закралось мне в душу. Все вокруг прекрасно, но
я одинок! Я встал и ощутил горячий привет восходящего солнца, казалось,
стремившегося навстречу мне с радостными объятиями поверх колосьев
ячменя...
Ослепленный его лучами, я сделал шаг. Нога моя ударилась о что-то
твердое, я нагнулся и увидел мой револьвер, синевато-черный, как мертвая
змея.
На мгновение это меня озадачило.
Но я тотчас совершенно забыл о нем. Меня захватила эта
сверхъестественная тишина. Восходит солнце, и ни одна птица не поет.
Как прекрасен был мир! Прекрасен, но безмолвен! По ячменному полю
направился я к старым кустам крушины и терновника, окаймлявшим поле.
Проходя, я заметил среди стеблей мертвую, как мне показалось, землеройку,
а затем неподвижно лежавшую жабу. Удивляясь тому, что жаба при моем
приближении не отпрыгнула в сторону, я остановился и взял ее в руки. Тело
ее было мягкое, живое, но она не сопротивлялась; глаза заволокла пелена, и
она не двигалась в моей руке.
Долго стоял я, держа это маленькое безжизненное существо в своей руке.
Затем очень осторожно наклонился и положил ее на землю. Я весь дрожал от
какого-то ощущения, не поддающегося описанию. Теперь я стал внимательно
разглядывать землю между стеблями ячменя и всюду замечал жучков, мух и
других маленьких существ, но все они не двигались, а лежали в том
положении, в каком упали, когда их обдало газом; они казались не живыми, а
нарисованными. Некоторые из них мне были совсем неизвестны. Вообще я очень
плохо знал природу.
- Господи! - воскликнул я. - Неужели же только я один?
Я шагнул дальше, и что-то резко пискнуло. Я поглядел по сторонам, но
ничего не увидел, а только заметил легкое движение между стеблями и
услышал удаляющийся шорох крыльев какого-то невидимого существа. При этом
я снова взглянул на жабу - она уже смотрела и двигалась. И вскоре
нетвердыми и неуверенными движениями она расправила лапки и поползла прочь
от меня.
Меня охватило удивление, эта кроткая сестра испуга. Впереди я увидал
коричнево-красную бабочку, сидевшую на васильке. Вначале я подумал, что ее
шевелит ветер, но затем заметил, - крылышки ее трепещут. Пока я смотрел на
нее, она ожила, расправила крылья и вспорхнула с цветка.
Я следил за ее извилистым полетом, пока она не исчезла. И так жизнь
возвращалась ко всем существам вокруг меня, возвращалась медленно,
напряженно - все начинало пробуждаться, расправлять крылья и члены,
щебетать и шевелиться.
Я шел медленно и осторожно, боясь наступить на какое-либо из этих
оглушенных, с трудом пробуждающихся к жизни существ. Изгородь поля
зачаровала меня. Она текла и переплеталась, как великолепная музыка: тут
было много волчьих бобов, жимолости, пузырника и мохнатого горошка;
подмаренник, хмель и дикий ломонос обвивали ее я свешивались с ветвей;
вдоль канавы ромашки высовывали свои детские личики то рядами, то целыми
букетами. В жизни я не видел такой симфонии цветов, ветвей и листьев. И
вдруг в глубине изгороди я услышал щебетание и шорох крыльев пробудившихся
птиц.
Ничто не умерло, но все изменилось, все стало прекрасным. Я долго стоял
и ясными, счастливыми глазами смотрел на сложную красоту, расстилавшуюся
передо мной, удивляясь, как богат земной мир...
Жаворонок нарушил тишину переливчатой трелью; один, потом другой;
невидимые в воздухе, они ткали из этой синей тишины золотой покров.
Земля точно создавалась вновь - только повторяя такие слова, могу я
надеяться дать хоть какое-нибудь понятие о необычайной свежести этого
зарождающегося дня. Я был так захвачен изумительными проявлениями жизни,
так отрешился от своего прошлого, полного зависти, ревности, страстей,
жгучей тоски и нетерпения, точно я был первым человеком в этом новом мире.
Я мог бы необычайно подробно рассказать, как у меня на глазах раскрывались
цветы, рассказать об усиках вьющихся растений и былинках трав, о
лазоревке, которую я бережно поднял с земли, - прежде я никогда не замечал
нежности ее оперения, - о том, как она раскрыла свои большие черные глаза,
посмотрела на меня, бесстрашно усевшись на моем пальце, не торопясь,
распустила крылья и улетела; я мог бы рассказать о массе головастиков,
кишевших в канаве; они, как и все существа, живущие под водой, не
изменились под влиянием перемены. Так я провел первые незабвенные минуты
после пробуждения, совершенно забыв в восторженном созерцании каждой
мелочи все великое чудо, происшедшее с нами.
Между живой изгородью и ячменным полем вилась тропинка, и я, довольный
и счастливый, неторопливо пошел по ней, любуясь окружающим, делая шаг,
останавливаясь и делая еще шаг, пока не добрался до деревянного забора;
отсюда вела вниз лесенка, а там, внизу, шла густо заросшая по краям
дорога.
На старых дубовых досках забора красовался размалеванный круг с
надписью: "Свинделс. Пилюли".
Я уселся на ступеньку, пытаясь понять значение этой надписи. Но она
приводила меня в еще большее недоумение, чем револьвер и мои грязные
рукава.
Вокруг меня пели птицы, и хор их все увеличивался.
Я читал и перечитывал надпись и наконец связал ее с тем, что на мне все
еще моя прежняя одежда и что там, у моих ног, валялся револьвер. И вдруг
истина предстала предо мной во всей ее наготе. Это не новая планета, не
новая, блаженная жизнь, как я предположил. Эта прекрасная страна чудес -
все та же Земля, все тот же старый мир моей ярости и смерти. Но все это
походило на встречу со знакомой замарашкой, умытой, разодетой,
превратившейся в красавицу, достойную любви и поклонения...
Возможно, что это тот же старый мир, но во всем какая-то перемена, все
дышит счастьем и здоровьем. Возможно, что это тот же старый мир, но с
затхлостью и жестокостью прежней жизни навсегда покончено - в этом я, во
всяком случае, не сомневался.
Мне припомнились последние события моей прежней жизни: яростная,
напряженная погоня - и затем мрак, вихрь зеленых испарений и конец всего.
Комета столкнулась с Землей и все уничтожила - в этом я был вполне уверен.
Но потом?..
А теперь?
И мне вдруг живо представилось все, во что я верил в детстве. Тогда я
был твердо убежден, что неминуемо наступит конец света - раздастся трубный
глас, страх и ужас охватят людей, и с небес сойдет судия, и будет
воскресение и Страшный суд. И теперь мое воспаленное воображение
подсказывало мне, что день этот, должно быть, уже наступил и прошел. Он
прошел и каким-то непонятным образом обошел меня.
Я только один остался в живых в этом мире, где все сметено и обновлено
(за исключением, конечно, этой рекламы Свинделса), может быть, для того,
чтобы начать снова...
Свинделсы, без сомнения, получили по заслугам...
Некоторое время я думал о Свинделсе и о бессмысленной назойливости
этого сгинувшего навеки создания, торговавшего ерундой и наводнившего всю
страну своими лживыми рекламами, чтобы добиться - чего же? - чтобы завести
себе нелепый, безобразный огромный дом, действующий на нервы автомобиль,
дерзких и льстивых слуг и, быть может, при помощи низких уловок и
ухищрений добиться звания баронета как венца всей своей жизни. Вы не
можете себе вообразить всю мелочность и всю ничтожность прошлой жизни с ее
наивными и неожиданными нелепостями. И вот теперь я в первый раз думал об
этом без горечи. Раньше все это казалось мне подлым и трагичным, теперь же
я видел во всем только бессмыслицу. Смехотворность человеческого богатства
и знатности открылась мне во всем блеске новизны и озарила меня, словно
восходящее солнце, и я захлебнулся смехом. Свинделс, проклятый Свинделс!
Мое представление о Страшном суде вдруг превратилось в забавную
карикатуру: я увидел ангела - лик его закрыт, но он посмеивается - и
огромного, толстого Свинделса, которого выставляют напоказ под хохот
небесных сфер.
- Вот премилая вещица, очень, очень милая! Что с ней делать?
И вот у меня на глазах из огромного, толстого тела вытягивают душу,
словно улитку из раковины.
Я долго и громко смеялся. Но вдруг величие всего совершившегося сразило
меня, и я зарыдал, зарыдал отчаянно, и слезы потекли у меня по лицу.
Пробуждение начиналось всюду с восходом солнца. Мы пробуждались к
радости утра; мы шли, ослепленные радостным светом. И повсюду одно и то
же. Было непрерывное утро. Было утро, потому что до тех пор, пока прямые
лучи солнца не пронзили атмосферу, изменившийся азот ее не возвращался в
свое обычное состояние, и все уснувшее лежало там, где упало. В своем
переходном виде воздух был инертен, не способен произвести ни оживления,
ни оцепенения; он уже не был зеленым, но не превратился еще в тот газ,
который теперь живет в нас...
Мне думается, каждый испытал то же, что я старался описать, - чувство
удивления и ощущение радостной новизны. Это часто сопровождалось путаницей
в мыслях и глубокой растерянностью. Я ясно помню, как сидел на ступеньке и
никак не мог понять, кто же я такой; я задавал себе самые странные
метафизические вопросы. "Я ли это? - спрашивал я себя. - И если это
действительно я, то почему я не продолжаю яростно разыскивать Нетти?
Теперь Нетти и все мои страдания кажутся мне очень далекими и чуждыми. Как
мог я так внезапно исцелиться от этой страсти? Почему мой пульс не бьется
сильнее при мысли о Верроле?"
Я был всего лишь одним из миллионов людей, переживших в то утро те же
сомнения. Мне кажется, что человек после сна или обморока твердо знает,
кто он, по привычным ощущениям своего тела, а в то утро все наши обычные
телесные ощущения изменились. Изменились и самые существенные химические
жизненные процессы и соответствующие нервные реакции. Сбивчивые,
изменчивые, неопределенные и отуманенные страстями мысли и чувства
прошлого заменились прочными, устойчивыми, здоровыми процессами. Осязание,
зрение, слух - все изменилось, все чувства стали тоньше и острее. Если бы
наше мышление не стало более устойчивым и емким, то мне кажется, множество
людей сошло бы с ума. Только благодаря этому мы смогли понять то, что
случилось. Господствующим ощущением, характерным для происшедшей Перемены,
было чувство огромного облегчения и необычайной восторженности всего
нашего существа. Очень живо ощущалось, что голова легка и ясна, а перемена
в телесных ощущениях, вместо того чтобы вызывать помрачение мысли и
растерянность - обычные проявления умственного расстройства в прежнее
время, - теперь порождала только отрешение от преувеличенных страстей и
путаной личной жизни.
В рассказе о моей горькой, стесненной юности я постоянно старался дать
вам понять всю ограниченность, напряженность, беспорядочность пыльной и
затхлой атмосферы старого мира. Не прошло часа после пробуждения, как мне
стало вполне ясно, что каким-то таинственным способом все это навсегда
миновало. То же почувствовали и все вокруг. Люди вставали, глубоко, полной
грудью вдыхали струю обновленного воздуха, и прошлое отпадало от них; они
легко прощали, не принимали ничего близко к сердцу, могли начать все
снова...
И тут не было ничего необычного, не было чуда, изменившего весь прежний
строй мира, а была лишь перемена материальных условий, перемена атмосферы,
которая мгновенно освободила людей. Иных она освободила и от жизни... В
сущности же, человек нисколько не изменился. Мы все, и даже самые жалкие
из нас, знали еще до Перемены по счастливейшим мгновениям, пережитым и
нами и другими людьми, знали из знакомства с историей, музыкой и другими
прекрасными вещами, из легенд и рассказов о героях и о славных подвигах,
как высоко может подняться человечество, как величествен может быть почти
каждый человек при благоприятных условиях; воздух был отравлен, беден
всеми благородными элементами, и это делало такие моменты редкими и
замечательными, но теперь все это изменилось. Изменился воздух, и Дух
Человеческий, дремавший, оцепеневший и грезивший лишь о темных и злых
делах, теперь пробудился и удивленными, ясными глазами снова смотрел на
жизнь.
Чудо пробуждения я встретил в одиночестве, сначала смехом, а потом
слезами. Только спустя некоторое время я встретил другого человека. Пока я
не услыхал его голоса, мне и в голову не приходило, что в этом мире есть и
другие люди. Мне казалось, что все исчезло вместе с былыми бедствиями. Я
выбрался из той пропасти, в которой себялюбиво и трусливо прозябал, и
сердцем слился со всем человечеством; мне даже казалось, что я и есть все
человечество. Я смеялся над Свинделсом, как смеялся бы над самим собою, и
крик человека показался мне всего лишь неожиданной мыслью, промелькнувшей
у меня в голове. Но когда крик повторился, я откликнулся.
- Я ушибся, - проговорил незнакомый голос.
Я тотчас же спустился на дорогу и увидел Мелмаунта, сидевшего у канавы
спиной ко мне.
Некоторые случайные впечатления этого утра очень глубоко врезались в
мою память, и я уверен, что, когда я увижу великие тайны потустороннего
мира, а этот мир испарится из моей памяти, точно утренний туман под
солнцем, эти ничтожные мелочи забудутся последними; они будут последними
клочьями тающей туманной пелены. Я мог бы и теперь подобрать мех в цвет
воротника его пальто для автомобильной езды, мог бы изобразить красками
бледный румянец его толстой щеки и светлые ресницы, освещенные солнцем.
Шляпы на нем не было, и его большая голова с выпуклым лбом и мягкими
светло-рыжими волосами была наклонена вперед, так как он внимательно
рассматривал свою вывернутую ногу. Его спина казалась громадной, и во всей
его массивной фигуре было что-то привлекательное.
- Что с вами? - спросил я.
- Послушайте, - ответил он звучным, ясным голосом, стараясь обернуться,
чтобы посмотреть на меня, и я увидел профиль с правильным носом и
чувственной толстой губой, хорошо известный карикатуристам всего мира. - Я
говорю, плохо мое дело. Я упал и вывихнул ногу. Где вы?
Я обошел его кругом и остановился перед ним. Он снял с ноги ботинок,
носок и подвязку, кожаные шоферские перчатки валялись в стороне, и он
своими толстыми пальцами ощупывал больное место, чтобы определить
повреждение.
- Да ведь вы Мелмаунт! - воскликнул я.
- Мелмаунт, - повторил он задумчиво. - Да, меня так зовут, - продолжал
он, не поднимая головы. - Но это не имеет никакого отношения к моей ноге.
Несколько секунд мы молчали, и он только слегка стонал от боли.
- Знаете ли вы, что случилось в мире? - спросил я.
Он, по-видимому, закончил свой осмотр и сказал:
- Она не сломана.
- Знаете ли вы, - повторил я, - что случилось с Землей?
- Нет, - ответил он, в первый раз равнодушно взглянув на меня.
- Разве вы ничего не замечаете?
- Да, правда...
Он улыбнулся, и улыбка его была неожиданно очень приятной; в глазах
мелькнул интерес.
- Я был слишком занят моими внутренними ощущениями, но теперь вижу
необычайный блеск всего окружающего. Вы это имели в виду?
- Да, отчасти это. И какое-то странное ощущение, ясность ума...
Он задумчиво смотрел на меня.
- Я очнулся, - сказал он, припоминая.
- И я...
- Я заблудился - не помню каким образом. Был какой-то зеленый туман...
Он уставился на свою ногу, стараясь вспомнить.
- Что-то связанное с кометой. Я был у изгороди в темноте... пытался
бежать... и потом, вероятно, упал в канаву. Вон там, - указал он кивком
головы, - лежит сломанная деревянная изгородь, я, вероятно, споткнулся о
нее, когда бежал по полю.
Он посмотрел туда и добавил:
- Да...
- Было темно, - заметил я, - и откуда-то появился зеленый туман или
газ. Это последнее, что я помню...
- И потом вы очнулись? Я тоже... с необычайным удивлением. В воздухе,
несомненно, есть что-то странное. Я... Я мчался по дороге на автомобиле,
был очень возбужден и занят своими мыслями. Я доехал. - Он с торжеством
поднял палец. - Да, вспомнил! Броненосцы... Теперь я вспомнил. Мы
растянули наш флот отсюда до Текселя. Мы прорвались через них и через
минированную Эльбу. Мы потеряли "Лорда Уордена", черт возьми! Да, "Лорд
Уорден!" Линейный корабль, стоивший два миллиона фунтов стерлингов, - и
этот дурак Ригби говорил еще, что это пустяки. Погибли тысяча сто
человек... Да, теперь я припоминаю. Мы точно с неводом прошли Северное
море, а североатлантический флот караулил их у Фарерских островов, и ни на
одном судне не было запаса угля даже на трое суток. Был ли это сон? Я
говорил все это множеству собравшихся людей, стараясь успокоить их, -
может быть, это был митинг? Они были настроены воинственно, но очень
напуганы. Странный народ! Большинство из них были пузаты и лысы, как
гномы. Где это было? Ах да, конечно. Был большой обед... устрицы... в
Колчестере. Я там был, чтобы доказать, что весь этот страх перед
вторжением - чистейшая чепуха... И я ехал обратно... Но все это, кажется,
было так давно... Нет, по-видимому, недавно. Конечно, совсем недавно... Я
сошел с автомобиля у подъема, хотел пройти по тропинке через холм, - все
говорили, что за одним из их линейных кораблей гнались вдоль берега. Да,
несомненно. Я слышал их пушки...
Он задумался.
- Странно, что я мог забыть. А вы слышали выстрелы?
Я ответил, что слышал.
- И это было прошлой ночью?
- Да, прошлой ночью. В час или два утра.
Он склонил голову на руку и посмотрел на меня с искренней улыбкой.
- Как все странно, - сказал он. - Все кажется каким-то нелепым сном.
Как вы думаете: было такое судно "Лорд Уорден"? Вы действительно верите
тому, что мы пустили эту железную громаду на дно ради забавы? Ведь это был
сон. А между тем это в самом деле произошло.
С точки зрения прежнего времени было просто невероятно, что я так
свободно беседовал с таким важным человеком.
- Да, - ответил я, - это так. Чувствуешь, что очнулся от чего-то
большего, чем зеленый газ. Кажется, будто прошлое нам только почудилось.
Он нахмурил брови и задумчиво потрогал ногу.
- Я говорил речь в Колчестере, - сказал он.
Я думал, что он расскажет об этом еще что-нибудь, но у него еще не
исчезла привычка к сдержанности, и он промолчал.
- Очень странно, - заговорил он потом, - эта боль скорей интересна, чем
неприятна.
- Вы чувствуете боль?
- Да, болит лодыжка. Она или сломана, или вывихнута. Я думаю, что
вывихнута. Очень больно ею двигать, но сам я нисколько не страдаю. Нет ни
малейшего признака общего недомогания, обычного при местном повреждении...
Он снова задумался, потом продолжал:
- Я говорил речь в Колчестере, она была о войне. Теперь я начинаю
припоминать. Репортеры записывали, записывали... Макс Сутен, 1885. Шум,
гам. Комплименты по поводу устриц. Гм... О чем я говорил? О войне? Да, о
войне, которая неизбежно будет долгой и кровопролитной, возьмет дань с
замков и хижин, потребует жертв!.. Фразы! Риторика!.. Уж не был ли я пьян
прошлой ночью?
Он снова нахмурил брови, согнул правое колено, оперся на него локтем и
подпер подбородок рукой. Его серые, глубоко сидевшие глаза из-под густых,
нависших бровей
...Закладка в соц.сетях
