Жанр: Научная фантастика
Проза.
...Я не нахожу ничего ужасного в своем поведении. На мой взгляд, это
самая необходимая и естественная вещь в мире.
Мне послышался какой-то шорох в коридоре, я подошел к двери и закрыл
ее. Затем вернулся на свое место и повернулся к Марион.
- Тебе тяжело, - сказал я. - Но я не хотел, чтобы ты знала. Ты никогда
меня не любила. Я пережил чертовски трудное время. Почему ты возмущаешься?
Она села в мягкое кресло.
- Я любила тебя.
Я пожал плечами.
- А она любит тебя? - спросила Марион.
Я промолчал.
- Где она сейчас?
- О! Какое это имеет значение для тебя?.. Послушай, Марион! Этого...
этого я не предвидел. Я не хотел, чтобы все это свалилось на тебя. Но,
понимаешь, что-то должно было случиться. Я сожалею... сожалею до глубины
души, что все так произошло. Не знаю, право, что со мной, сам не знаю, как
это произошло. Но я был захвачен врасплох. Все случилось неожиданно.
Однажды я оказался наедине с ней и поцеловал ее. А затем пошел дальше. Мне
казалось глупым отступать. Да и почему я должен был отступать? Почему? Я и
подумать не мог, что тебя это заденет... Черт побери!
Она напряженно смотрела мне в лицо, перебирая бахрому скатерти на
столике рядом с ней.
- Страшно подумать, - сказала она. - Мне кажется... я никогда теперь не
смогу уже дотронуться до тебя.
Мы долго молчали. Только теперь я начал представлять себе, да и то еще
не совсем ясно, какая огромная катастрофа постигла нас. Перед нами
вставали большие и сложные вопросы, но я чувствовал, что не подготовлен,
не в состоянии решить их. Меня охватил какой-то бессмысленный гнев. С
языка готовы были сорваться какие-то глупые слова и фразы, и только
сознание важности переживаемого момента заставило меня сдержаться. Мы
продолжали молчать, и это молчание предвещало тот решающий разговор,
который навсегда определит наши дальнейшие отношения.
Раздался стук в дверь, как этого всегда требовала Марион, и в комнату
вошла наша маленькая служанка.
- Чай, мэм, - объявила она и исчезла, оставив дверь открытой.
- Я пойду наверх... - сказал я и запнулся. - Я пойду наверх, - повторил
я, - и поставлю свой чемодан в свободной комнате.
Прошло еще несколько секунд. Мы не двигались и не произносили ни звука.
- Сегодня к нам на чай придет мама, - проговорила наконец Марион и,
выпустив из рук бахрому скатерти, медленно поднялась.
Итак, в предвидении решающего разговора мы пили чай в обществе ничего
не подозревающей миссис Рембот и спаниеля Марион. Миссис Рембот была
слишком вымуштрованной тещей, чтобы обмолвиться хоть словом, если бы она и
заметила нашу мрачную озабоченность. Она поддерживала вялый разговор и,
помнится, рассказывала, что у мистера Рембота "неприятности" с его
каннами.
- Они не взошли и не взойдут. Он уже разговаривал с человеком, который
продал ему луковицы, и сейчас очень расстроен и сердится.
Спаниель очень надоедал всем, выклянчивая подачки, и проделывал свои
незамысловатые фокусы то у одного конца стола, то у другого. Никто из нас
уже давно не называл его по имени. Видите ли, мы звали его Мигглс, и в те
редкие дни, когда мы пускали в ход детский язык, наша троица состояла из
Матни, Мигглс и Минг.
Вскоре мы возобновили наш нелепый и тягостный разговор. Не могу
сказать, сколько времени он продолжался. Мы разговаривали с Марион в
течение трех или четырех дней - разговаривали, сидя на нашей кровати в ее
комнате, разговаривали, стоя в гостиной. Дважды мы совершали длительные
прогулки. Целый долгий вечер мы провели вместе. Нервы были истерзаны, и мы
испытывали мучительную раздвоенность: с одной стороны, сознание
совершившегося, непреложного факта, с другой (во всяком случае, у меня) -
прилив странной неожиданной нежности. Каким-то непонятным образом это
потрясение разрушило взаимную неприязнь и пробудило друг к другу теплое
чувство.
Разговор у нас был самый сумбурный, бессвязный, мы не раз противоречили
себе, возвращались все к той же теме, но всякий раз обсуждали вопрос с
разных точек зрения, приводя все новые соображения. Мы говорили о том,
чего никогда раньше не касались, - что мы не любим друг друга. Как это ни
странно, но теперь мне ясно, что в те дни мы с Марион были ближе, чем
когда-либо раньше, что мы в первый и последний раз пристально и честно
заглянули друг другу в душу. В эти дни мы ничего не требовали друг от
друга и не делали взаимных уступок; мы ничего не скрывали, ничего не
преувеличивали. Мы покончили с притворством и выражали свое мнение
откровенно и трезво. Настроение у нас часто менялось, но мы не скрывали,
какие чувства владеют нами в данную минуту.
Разумеется, не обходилось и без ссор, тяжелых и мучительных, в такие
моменты мы высказывали все, что накипело на сердце, старались безжалостно
уколоть и ранить друг друга. Помню, что мы пытались сопоставить свои
поступки и решить, кто из нас больше виноват. Передо мной всплывает фигура
Марион - я вижу ее бледной, заплаканной, с выражением печали и обиды на
лице, но непримиримой и гордой.
- Ты любишь ее? - спросила она, заронив в мою душу сомнение этим
неожиданным вопросом.
- Я не знаю, что такое любовь, - ответил я, пытаясь разобраться в своих
мыслях и переживаниях. - Она многообразна, она как спутанные нити пряжи.
- Но ты хочешь ее? Ты хочешь ее вот сейчас, когда думаешь о ней?
- Да, - ответил я после небольшого раздумья. - Я хочу ее.
- А я? Что будет со мной?
- Тебе придется примириться со своей участью.
- А что ты намерен делать?
- Делать! - воскликнул я в приступе величайшего раздражения от того,
что меня ожидало. - А что, по-твоему, я должен делать?
Сейчас, после пятнадцати бурно прожитых лет, я смотрю на эту историю
здраво и спокойно. Я смотрю со стороны, как будто речь идет о ком-то
постороннем, о двух других людях, близко мне знакомых и все же осужденных
мною с холодным равнодушием. Я вижу, как неожиданный удар, внезапное
жестокое разочарование пробудили разум и душу Марион; как она освободилась
от своих закоренелых привычек и робости, от шор, от ходячих понятий и
ограниченности желаний и стала живым человеком.
Вначале в ней преобладали негодование и чувство оскорбленной гордости.
Нужно было положить конец создавшемуся положению. Марион категорически
потребовала, чтобы я порвал с Эффи. Под впечатлением недавних встреч со
своей новой возлюбленной я ответил решительным отказом.
- Слишком поздно, Марион, - заявил я. - Это уже невозможно.
- Тогда мы не сможем больше жить вместе, - сказала она. - Не так ли?
- Ну что же, - ответил я и, подумав, добавил: - Если ты этого хочешь.
- Но разве мы можем жить вместе?
- Может быть, ты останешься в этом доме... если я уйду?
- Не знаю... Мне кажется, что я не смогу жить здесь.
- Тогда... чего же ты хочешь?
Медленно, шаг за шагом, мы обсудили все возможные варианты, пока
наконец не произнесли слово "развод".
- Если мы не можем жить вместе, то мы должны быть свободны, - сказала
Марион.
- Я не имею понятия о разводе, - ответил я, - ты ведь, кажется,
говоришь о нем. Я не знаю, как это делается. Придется спросить у
кого-нибудь, посмотреть законы... Может быть, и в самом деле другого
выхода нет. Мы должны быть к этому готовы.
Некоторое время мы обсуждали наше будущее. Затем я побывал у юриста и
вернулся вечером домой, получив необходимые разъяснения.
- Сейчас с юридической точки зрения у нас нет предлога для развода, -
сообщил я Марион. - Очевидно, судя по букве закона, ты должна терпеть
создавшееся положение. Это глупо, но таков закон. Но все же развода можно
добиться. Помимо измены, должно быть обвинение в том, что муж бросил жену
или жестоко с ней обращался. Для этого я должен ударить тебя при
свидетелях или сделать еще что-нибудь в этом роде. Это невозможно. Проще
всего бросить тебя - в юридическом смысле слова. Мне придется уехать, вот
и все. Я буду посылать тебе деньги, а ты подашь на меня в суд для... - ну,
как это называется? - для восстановления супружеских прав. Суд обяжет меня
вернуться к тебе. Но я не вернусь. Тогда ты возбудишь ходатайство о
разводе и получишь условное расторжение брака. Затем суд сделает новую
попытку заставить меня вернуться. Если мы не помиримся в течение шести
месяцев, а ты своим поведением не скомпрометируешь себя, развод становится
окончательным. Вся волокита заканчивается. Такова процедура. Как видишь,
жениться проще, чем развестись.
- А потом... Как я буду жить? Что станется со мной?
- Ты будешь получать определенную сумму. Это называется алиментами.
Одну треть или даже половину моих доходов. Я согласен платить и больше,
если ты хочешь... Ну, скажем, триста фунтов в год. Деньги понадобятся
тебе, ты должна содержать стариков.
- А ты... ты будешь свободен?
- Да, мы оба будем свободны.
- И вся эта жизнь, которую ты ненавидел...
Я посмотрел на ее измученное, печальное лицо.
- Я не могу сказать, что ненавидел ее, - солгал я голосом,
прерывающимся от боли. - А ты?
Меня всегда поражала невероятная сложность жизни, всех происходящих
вокруг нас явлений, а также и человеческих взаимоотношений. Нет ничего
простого на этом свете. В любом злодеянии есть элементы справедливости, в
любом добром деле - семена зла. Мы были слишком молоды и не могли
разобраться в себе. Оба мы были потрясены, оглушены, в душе у нас царили
сумбур и противоречивые чувства. Порой нас охватывало яростное озлобление,
а вслед за тем уносил порыв нежности; мы проявляли бессердечный эгоизм, а
через минуту бескорыстную уступчивость.
Марион говорила на каждом шагу какие-то несуразные вещи, противоречила
себе, но по-своему была права и оставалась искренней. Теперь я понимаю,
что она тщетно пыталась разобраться во всем этом хаосе, вызванном
обрушившейся на нас катастрофой. Иной раз эти ее попытки прямо бесили
меня, и я отвечал ей крайне грубо.
- Ну да, - без конца твердила она, - моя жизнь сложилась неудачно.
- Я целых три года старался создать тебе счастливую жизнь, - обрывал ее
я. - Но ты все делала по-своему. И если я, наконец, отвернулся...
Порой она припоминала неприятности и столкновения, происходившие еще до
нашей свадьбы.
- Как ты должен ненавидеть меня! Я заставила тебя долго ждать. Ну
что... теперь ты отомстил.
- Отомстил! - вторил я ей.
Затем она снова начинала говорить о будущем.
- Мне придется самой зарабатывать себе на хлеб, - настаивала она. - Я
хочу быть совершенно независимой. Я всегда ненавидела Лондон. Возможно, я
займусь птицеводством и пчелами. Мне не хочется быть тебе в тягость. А
потом...
- Все это мы уже обсудили, - отвечал я.
- Мне кажется, ты все равно будешь ненавидеть меня...
Бывали моменты, когда она относилась к нашему разводу совершенно
равнодушно и принималась мечтать о том, как устроит свою жизнь, как будет
пользоваться всеми благами обретенной свободы.
- Я буду всюду ходить со Смити, - говорила она.
Однажды она бросила глубоко возмутившую меня фразу - я до сих пор не
могу простить ее Марион.
- Воображаю, как твоя тетка будет рада. Она никогда меня не любила...
На фоне воспоминаний об этих трудных и скорбных днях передо мной встает
фигура Смити. Она так горячо переживала все происшедшее, что, завидев меня
- ужасного злодея и главного виновника, - начинала задыхаться от
негодования и теряла способность к членораздельной речи. У нее с Марион
происходили долгие, обильно окропленные слезами секретные переговоры;
проявляя свое сочувствие Марион, Смити все время льнула к ней. Я видел по
глазам Смити, что только абсолютное отсутствие дара речи мешало ей как
следует "поговорить" со мной. О, чего бы она не наговорила мне! Помню
также, как медленно пробуждалась миссис Рембот, - все внимательнее
приглядывалась она к окружающему, пытаясь уловить, что носилось в воздухе,
и в глазах ее появилось выражение озабоченности. Только давнишний страх
перед Марион не давал ей высказать все, что она думала...
И вот наконец в разгар этих тягостных волнений как неуловимое
предопределение судьбы наступил день нашей разлуки с Марион.
Я ожесточил свое сердце, потому что иначе не смог бы уйти. Наконец-то
Марион поняла, что она расстается со мной навсегда. Это заслонило все
пережитые страдания и превратило наши последние часы в сплошную муку. На
время она позабыла о предстоящем переезде в новый дом, о своей
оскорбленной гордости. Впервые она проявила ко мне настоящее сильное
чувство и, вероятно, впервые испытывала его. Я вошел в комнату и застал ее
в слезах, распростертой на кровати.
- Я не знала! - воскликнула она. - О! Я не понимала! Я была глупа. Моя
жизнь кончена... Я остаюсь одна!.. Матни! Матни! Не покидай меня! О Матни!
Я не понимала...
Волей-неволей приходилось мне ожесточиться, ибо в эти последние часы
перед нашей разлукой произошло, хотя и слишком поздно, то, чего я всегда
так страстно желал: Марион ожила. Я угадал это по ее глазам - они
призывали меня.
- Не уходи! - кричала она. - Не оставляй меня одну!
Она прижималась ко мне и целовала меня солеными от слез губами.
Но я был связан теперь другими обязательствами и обещаниями и сдерживал
себя, наблюдая за этим запоздалым пробуждением ее чувства. И все же, мне
кажется, были моменты, когда еще одно восклицание Марион, одно ее слово, и
мы соединились бы с ней на всю жизнь. Но разве это было возможно? Трудно
думать, что в нас произошел бы полный моральный перелом; вернее всего,
через какую-нибудь неделю мы уже почувствовали бы прежнюю отчужденность и
полное несоответствие темпераментов.
Трудно ответить сейчас на эти вопросы. Мы уже слишком далеко зашли. Мы
вели себя, как любовники, осознавшие неизбежность разлуки, а между тем все
приготовления шли своим чередом, и мы пальцем не пошевельнули, чтобы их
остановить. Мои сундуки и ящики были отправлены на станцию. Когда я
упаковывал свой саквояж, Марион стояла рядом со мной. Мы походили на
детей, которые, затеяв глупую ссору, обидели друг друга и теперь не знают,
как исправить ошибку. В эти минуты мы полностью, да, полностью
принадлежали друг другу.
К маленьким железным воротам подъехал кэб.
- Прощай! - сказал я.
- Прощай!
Мы держали друг друга в объятиях и целовались, как это ни странно, с
искренней нежностью. Мы слышали, как маленькая служанка прошла по коридору
и отперла дверь. В последний раз мы прижались друг к другу. В эту минуту
не было ни возлюбленных, ни врагов, а только два существа, спаянных общей
болью.
Я оторвался от Марион.
- Уйди, - сказал я служанке, заметив, что Марион спустилась по лестнице
вслед за мной.
Разговаривая с кучером, я чувствовал, что Марион стоит позади меня.
Я сел в кэб, твердо решив не оглядываться, но, когда мы тронулись, я
вскочил и высунулся в окошко, чтобы бросить взгляд на дверь.
Она оставалась широко раскрытой, но Марион уже не было.
Я решил, что она убежала наверх.
Я расстался с Марион расстроенный и удрученный и уехал, как было
условлено, к Эффи, которая ожидала меня в снятой мною квартире около
Орпингтона. Я припоминаю ее стройную, легкую фигурку на станционной
платформе, когда она шла вдоль поезда и искала меня глазами. Помню, как мы
брели в сумерках через поля: я думал, что испытаю огромное облегчение,
когда разлука с Марион будет уже позади, но обнаружил, что истерзан
морально и что меня мучает сознание какой-то непоправимой ошибки. Вечерние
сумерки сливались в моем представлении с мрачной фигурой Марион, и оттого
казалось, что все вокруг дышит ее горем. Но я должен был не отступать от
своих намерений и оправдать доверие Эффи, той Эффи, которая не ставила мне
никаких условий, не требовала никаких гарантий, а просто бросилась в мои
объятия.
Мы молча шли через вечерние поля, туда, где небо было окрашено золотом
и пурпуром угасающего заката. Эффи прижималась ко мне и порой заглядывала
мне в лицо.
Она понимала, что я тяжело переношу разлуку с Марион и что наша встреча
не может быть радостной. Она не возмущалась и не ревновала. Странно, но
она относилась к Марион без всякой враждебности. За все время, что мы
провели вместе, она не сказала о ней ни одного дурного слова...
Эффи решила во что бы то ни стало рассеять мое мрачное настроение и
делала это с таким же искусством, с каким мать утешает капризного ребенка.
Она добровольно взяла на себя роль моей покорной красивой рабыни и в конце
концов успокоила меня. И все же я помнил свою глупенькую Марион, ее слезы
и горе, и все еще чувствовал себя глубоко несчастным при мысли о своей
погибшей любви.
Все это, как я уже говорил, и сейчас еще кажется мне непонятным. Я
мысленно возвращаюсь в страну воспоминаний, посещаю ее отдаленные уголки,
взгорья, уединенные горные озера, и она кажется мне причудливой. Вначале я
думал, что поселюсь с Эффи в каком-то чувственном раю. Однако разлитое в
природе желание исчезает бесследно, когда оно удовлетворено, подобно тому,
как исчезает день в сумраке ночи. Все события и проявления жизни
становятся мрачными и холодными. Я словно поднялся на какую-то вершину, в
область печальных вопросов, и увидел мир с новых сторон и с новых точек
зрения; страсть и любовь остались где-то далеко-далеко.
Я испытывал глубокое недоумение. Впервые я бросил ретроспективный
взгляд на свою жизнь, попытался охватить ее в целом.
Я решительно ничего не достиг. Но тогда что же я делал! И во имя чего я
жил?
Я много разъезжал по делам Тоно Бенге, то есть по делам, которыми
занялся, чтобы связать себя с Марион, и которые все еще держали меня в
плену, хотя мы и разошлись с ней; иногда мне удавалось провести в
Орпингтоне конец недели или ночь, но и там меня мучили неотвязные вопросы.
Я думал о них в поездах, стал рассеян и забывчив и теперь уже далеко не с
прежним рвением относился к своим обязанностям. Ясно припоминается мне
один вечер. Я сидел на зеленом склоне холма, обращенном к Севеноксу,
рассеянно любовался расстилавшимся передо мною широким простором и
размышлял о своей судьбе. Я мог бы записать все мысли, какие роились у
меня в голове в тот вечер. Эффи - неугомонная маленькая горожанка -
бродила внизу, в кустарнике, и собирала букет, находя все новые,
неизвестные ей раньше цветы. В кармане у меня лежало письмо от Марион.
Накануне я предпринял несколько попыток примириться с ней. Одному богу
известно, как горячо я стремился к этому, но холодное, небрежное письмо
Марион оттолкнуло меня. Я понял, что никогда не смогу вернуться к прежней,
нудной, безотрадной жизни с ее постоянными разочарованиями. Это было
невозможно. Но что же предпринять? Я не видел перед собой честного,
прямого жизненного пути.
- Как я теперь буду жить? - этот вопрос неотвязно преследовал меня.
Неужели все люди такие же, как и я, рабы случая, минутного порыва,
пустых традиций и так же подчиняются самым противоречивым побуждениям?
Должен ли и я раз навсегда придерживаться того, что сказал, сделал,
избрал? Неужели мне не оставалось ничего другого? Неужели я должен
обеспечить Эффи, вернуться с раскаянием к Марион, вновь заняться продажей
той же самой или какой-нибудь новой дряни и так провести остаток своих
дней? Я ни на секунду не мог согласиться с этим. Но что же мне оставалось
делать? Возможно, что случай со мной типичен для многих мужчин. Может
быть, и в прошлые века люди так же опрометчиво пускались в свое жизненное
странствие без путеводителей и карт? В средние века, в дни расцвета
католицизма, человек шел к священнику, и тот выносил свое непререкаемое
решение: поступай так, делай это. Но разве и в средние века я подчинился
бы беспрекословно такому решению?..
В одну из таких минут Эффи подошла ко мне и присела рядом на маленький
ящик, который стоял у окна в нашей комнате.
- Хмуренький, - сказала она.
Я улыбнулся, но тут же позабыл о ней и, подперев руками голову,
продолжал неподвижно смотреть в окно.
- Ты так сильно любил жену? - тихо прошептала она.
- О! - воскликнул я, выведенный из задумчивости ее вопросом. - Право,
не знаю. Я не понимаю, что такое любовь. Жизнь, дорогая, жестоко ранит!
Она наносит нам раны без всякого смысла и без всякой причины. Я совершил
грубую ошибку. Я не понимал. Во всяком случае, тебе я не хочу причинять
страданий.
Я повернулся, привлек ее к себе и поцеловал в ушко... Да, это было
тяжелое время. Мне казалось, что тогда я утратил живость своего
воображения. У меня не было жизненной цели, куда я мог направить свою
энергию. Я искал. Я неутомимо и беспорядочно читал. Я обращался и к Юарту,
но помощи не получил. В те дни разочарования и безразличия ко всему я
впервые познал самого себя. До этого я видел только окружавший меня мир и
некоторые вещи в нем и стремился к ним, забывая обо всем на свете,
поглощенный своим порывом. Теперь я имел возможность заняться многими
интересными делами, которые могли бы развлечь меня, доставить
удовлетворение, но во мне уже не оставалось никаких желаний.
Бывали минуты, когда я серьезно подумывал о самоубийстве. По временам
моя жизнь представала передо мной в каком-то мрачном, зловещем свете,
казалась цепью грубых ошибок, падений, проявления невежества и жестокости.
Мной овладело то, что в прежние времена теологи называли "сознанием своей
греховности". Я стремился к спасению, может быть, не руководствуясь
формулой, какую подсказал бы мне методический проповедник, но все же к
спасению.
В наши дни люди обретают спасение иной раз самым неожиданным путем.
Разумеется, тут дело не в словесных формулах. Непременно нужно к чему-то
стремиться, чем-нибудь увлекаться. Я знал одного человека, который нашел
спасение в фабрике фотопластинок, а другой с этой целью начал писать
историю какого-то поместья. В конце концов не все ли равно, чем
забавляться? Многие сейчас увлекаются социализмом, насколько он доступен
их пониманию, или же социальными реформами. В моем же представлении
социализм всегда был связан с деятельностью недалеких людей, и это
настораживало меня. Тут слишком много человеческого. Я не был равнодушен к
забавным сюрпризам, грубоватым шуткам, какие преподносит жизнь, умел
подмечать ее гримасы, ее смешную сторону, любил приключения, но для меня
не это самое главное. У меня нет подлинного чувства юмора. Я отношусь ко
всему на свете с одинаковой серьезностью. Я спотыкаюсь и барахтаюсь, но
знаю, что за всеми этими веселыми пустяками скрывается нечто серьезное,
нечто огромное, светлое и прекрасное - реальность. Я не обладаю и чувством
реального, но тем не менее реальность существует. Я как уличный мальчишка,
влюбленный в какую-то невообразимую красавицу. Я никогда не видел своей
богини и никогда не увижу, и это обедняет в моих глазах жизнь, лишает ее
привлекательности, делает излишне суровой.
Но боюсь, что читатель не поймет, о чем я говорю, да и сам я не
слишком-то понимаю. Но все же кое-что связывает и примиряет меня с
реальным миром: солнечный закат или другое величественное явление природы,
любовь или какое-нибудь другое страстное увлечение, высокое небо над моей
головой; это "кое-что" я улавливал во внешности Марион, находил и терял в
картинах Мантеньи; оно сквозит в контурах кораблей, которые я строю (вы
должны посмотреть мой последний и самый лучший корабль - "Икс-2").
Я не могу объяснить, что именно я собой представляю. Быть может, я
просто-напросто озлобленный, нравственно неполноценный и грубый человек,
не по заслугам наделенный острым умом. Конечно, я не могу это принять как
окончательный приговор. Во всяком случае, мной владело чувство
обреченности, невыносимое сознание собственной никчемности, и занятие
воздухоплавательной техникой на время успокаивало меня...
К концу этого тяжелого кризиса я снова отдался науке, увлекся техникой.
Я решил, что найду здесь свое спасение и смогу удовлетворить все свои
запросы. Я вынырнул наконец из окружающего меня мрака, цепляясь за свое
решение, как за якорь спасения.
Как-то раз (это было накануне того дня, когда Марион возбудила перед
судом ходатайство о восстановлении супружеских прав) я внезапно явился в
кабинет к дяде и уселся против него.
- Послушай, - сказал я, - мне надоело все это.
- Хелло! - ответил он, откладывая в сторону какие-то бумаги. - Что
случилось, Джордж?
- Творится сущая чепуха!
- Как так?
- Моя жизнь пошла кувырком, все полетело к черту, - сказал я.
- Марион - глупая девица, Джордж, и отчасти я понимаю тебя. Но ты
покончил с этим, и солнце сияет по-прежнему...
- О, дело совсем не в этом! - воскликнул я. - Это еще полбеды. Мне
осточертело, до смерти осточертело это проклятое мошенничество.
- Что? Что? - спросил дядя. - Какое мошенничество?
- Ты же знаешь. Я хочу настоящего дела. Иначе я сойду с ума. Я из
другого теста, чем ты. Ты плаваешь в этом море лжи, а я барахтаюсь, как
мышь в ушате с мыльной пеной, - вверх и вниз, туда-сюда. Я не могу этого
выдержать. Я должен поставить ногу на что-то твердое... или я не знаю, что
со мной будет...
Я улыбнулся, так как на лице дяди появилось выражение ужаса.
- Я говорю серьезно, - сказал я. - Я все обдумал, принял решение.
Спорить бесполезно. Я хочу заняться работой, настоящей работой! Нет! У нас
здесь не работа, а сплошное надувательство. У меня есть идея! Она не нова,
я думал о ней н
...Закладка в соц.сетях
