Жанр: Научная фантастика
Проза.
...х и подозрительных улицах.
Девушка никогда не думала, что жизнь может выглядеть такой мрачной,
какой она предстала перед ней в начале ее поисков. Анна-Вероника вновь
столкнулась с одной из тех сторон жизни, о которых ее приучили не думать,
о которых, может быть, инстинктивно, она и не склонна была думать; о
чем-то, упорно лезущем в глаза, несмотря на все ее душевное сопротивление
и на предубежденность чистой и мужественной девушки, вышедшей из
Морнингсайд-парка так, как выходят из погреба в свободный и просторный
мир. Одна-две квартирные хозяйки отказали ей с непонятным для нее
притворно-добродетельным видом.
- Мы не сдаем дамам, - заявили они.
Анна-Вероника пошла окольным путем via [через (лат.)] Теобальд-роуд, в
район Титчфилд-стрит. Комнаты, которые она там осмотрела, были грязны до
неприличия, или невероятно дороги, или то и другое вместе. А некоторые
были украшены гравюрами, поразившими ее своей пошлостью и неуместностью, -
она до сих пор ничего подобного не видела. Девушка любила красоту, любила
также красоту обнаженную, но на этих картинах были изображены только
округлости женского тела, притом вульгарно подчеркнутые. Окна в комнатах
были затемнены портьерами, на полу лежали пестрые ковры; фарфоровые
статуэтки на камине также были особого рода. Несколько квартирных хозяек
сразу же заявили, что она им не подходит, и просто выпроводили ее. Это
тоже поразило Веронику.
На многих домах лежал таинственный отпечаток худосочного, пошлого и
застарелого порока; сквозь внешнюю любезность женщин, которые вели
переговоры о комнатах, проглядывали жестокость и пренебрежение. Одна
старая карга, близорукая, с трясущимися руками, назвала Анну-Веронику
милочкой и сделала какие-то замечания, туманные и вульгарные, смысл
которых, минуя слова, все же дошел до сознания молодой девушки.
На время она прекратила поиски жилья и просто шагала по мрачным,
грязным улицам, ошеломленная, встревоженная, видя жалкую изнанку жизни и
стыдясь своей глупой опрометчивости. Ее чувства напоминали переживания
индийца, прикоснувшегося к чему-то или попавшего в какое-то окружение,
оскорбительное для его касты. Она шла по улице мимо людей и глядела на них
со все растущим пониманием; ей повстречались девушки, одетые неряшливо и с
претензией, они вышли из этих кварталов и направлялись к Риджент-стрит. Ей
не пришло в голову, что они по крайней мере нашли способ зарабатывать
деньги на жизнь и имеют материальное превосходство над ней. Ей не пришло в
голову, что, за исключением случайностей воспитания и характера, у них
такая же душа, как и у нее.
Некоторое время Анна-Вероника продолжала идти своей дорогой,
разглядывая грязные, убогие улицы. Недалеко от северной части Юстон-роуд
низко нависшие, так сказать, моральные тучи стали рассеиваться, моральная
атмосфера изменилась; на окнах появились чистые шторы, у парадных дверей -
чистые ступеньки, в чистых, светлых окнах - опрятные объявления: "Сдаются
комнаты".
Наконец на одной улице вблизи Хемпстед-роуд Анна-Вероника нашла
необычно просторную и хорошо обставленную комнату, которую ей показала
высокая женщина с добрым лицом.
- Вы, вероятно, студентка? - спросила высокая женщина.
- Да, я учусь в Тредголдском женском колледже, - ответила девушка.
Она почувствовала, что таким образом сможет избежать объяснений
относительно своего ухода из дому и поисков работы. Комната была оклеена
зелеными обоями, быть может, слегка выцветшими, с крупным рисунком, а
кресло и стулья обиты ситцем с ярким и веселым узором, из него же были
сделаны и занавески на окнах. Круглый стол был покрыт не обычной
"гобеленовой", а гладкой зеленой скатертью, которая более или менее
подходила к цвету обоев. В уголке около камина она увидела незастекленные
полки для книг. Ковер из драгета был не слишком потерт, а стоявшая в углу
кровать застелена белым покрывалом. На стенах не висело ни чепуховых
картинок, ни библейских изречений, а лишь удачная репродукция Валтасарова
пира да гравюра на стали, исполненная в ранневикторианской манере с
приятной чернью. И женщина, показывавшая комнату, была высокого роста, с
понимающим взглядом и спокойными манерами вышколенной служанки.
Анна-Вероника перевезла из гостиницы багаж, дала швейцару шесть пенсов
на чай, а кучеру переплатила восемнадцать пенсов; распаковав книги и вещи
и придав комнате более обжитой вид, она удобно уселась в кресло у камина.
Она договорилась о чае, вареном яйце и консервированных персиках на ужин и
обсудила с квартирной хозяйкой, которая охотно пошла ей навстречу, вопрос
о своем питании.
- А теперь, - сказала себе Анна-Вероника, оглядывая свое жилище с
незнакомым ей до сих пор чувством собственника, - каким должен быть
следующий шаг?
Вечером она написала письмо отцу - это было трудно - и Уиджетам, что
было легче. Письма ее очень подбодрили. Необходимость постоять за себя и
принять уверенный и спокойный тон во многом способствовала тому, что у нее
рассеялось чувство беззащитности в этом огромном и непонятном мире,
который был полон зловещих неожиданностей. Анна-Вероника надписала адреса
на конвертах, посидела над ними в задумчивости, затем вышла и опустила их
в почтовый ящик. Потом ей захотелось вернуть обратно свое письмо к отцу,
перечесть его и, если подтвердится ее впечатление, переписать.
Завтра он узнает ее адрес. Она подумала об этом с дрожью ужаса и вместе
с тем почему-то со смутным, затаенным чувством радости.
- Милый мой папочка, - сказала она, - он поднимет страшный шум! Ну что
ж, когда-нибудь это должно было случиться. Авось обойдется. Интересно
знать, что он скажет?
6. УГОВОРЫ
Следующее утро началось спокойно. Анна-Вероника сидела в своей комнате,
в своей собственной комнате, ела на завтрак яйцо и повидло и просматривала
объявления в "Дейли телеграф". Затем пришла телеграмма, а потом начались
уговоры и увещания, в которые пустилась тетка. Телеграмма напомнила
Анне-Веронике о том, что у нее для приема есть всего-навсего спальня;
отыскав квартирную хозяйку, она поспешно добилась ее разрешения
воспользоваться гостиной, находившейся на нижнем этаже и, к счастью,
пустовавшей. Девушка просила, чтобы ее гостью сразу проводили туда, так
как ей предстоит важная беседа. Тетка приехала в половине одиннадцатого,
одетая во все черное и в необычайно густой вуали с мушками. Она подняла
вуаль с видом заговорщика, снимающего маску, и открыла лицо, распухшее от
слез. Воцарилось молчание.
- Моя дорогая, - сказала она наконец, отдышавшись, - ты должна
немедленно вернуться домой.
Анна-Вероника бесшумно прикрыла дверь и остановилась.
- Эта история едва не убила твоего отца... Особенно после истории с
Гвен!
- Я же дала телеграмму.
- Он так тебя любит! Он так тебя любил!
- Я дала телеграмму о том, что все благополучно.
- Все благополучно! Мне никогда в голову не могло прийти ничего
подобного. Я и понятия не имела! - Она упала на стул, а ее руки безвольно
опустились на стол. - Ах, Вероника, - сказала она, - уйти из дому!
Тетка любила поплакать, заплакала она и на сей раз. Столь бурные
чувства ошеломили Анну-Веронику.
- Зачем ты это сделала? - твердила тетка. - Разве ты не могла открыться
нам?
- Что я сделала? - спросила Анна-Вероника.
- То, что ты сделала.
- Но что я сделала?
- Бежала. Ушла - и как ушла! У нас и в мыслях этого не было. Мы так
тобой гордились, возлагали на тебя такие надежды! Я считала, что ты самая
счастливая девушка на свете. У меня и мысли не было о том, что я ошибаюсь.
Я делала все, что могла! Твой отец не спал всю ночь. Наконец мне удалось
уговорить его лечь в постель. Он все собирался надеть пальто и ехать в
Лондон разыскивать тебя. Мы были убеждены, что повторилась история с Гвен.
Гвен хоть оставила письмо на подушечке для булавок. А ты, Ви, даже этого
не сделала, даже этого!
- Я же послала телеграмму, тетя, - ответила Анна-Вероника.
- Это был настоящий удар. Ты не дала себе труда написать поподробнее.
- Я сообщила, что все благополучно.
- Гвен тоже сообщила, что она счастлива. До получения телеграммы твой
отец даже не знал о твоем уходе. Он как раз начал сердиться, что ты
опаздываешь к обеду - ты ведь знаешь его, - и в это время принесли
телеграмму. Ничего не подозревая, он вскрыл ее, а прочитав, стукнул по
столу, отшвырнул столовую ложку и расплескал суп на скатерть. "Боже мой! -
сказал он. - Я разыщу их и убью его. Я разыщу их и убью его!" В первую
минуту я подумала, не от Гвен ли эта телеграмма.
- Но что же отец вообразил?
- Разумеется, он вообразил! Каждый бы это сделал на его месте. "Что
случилось, Питер?" - спросила я. А он стоял, держа в руке скомканную
телеграмму, и произнес ужасное слово! Затем сказал: "Анна-Вероника ушла и
последовала примеру своей сестры!" "Ушла?" - переспросила я. "Ушла! -
повторил он. - Прочти" - и он так швырнул мне телеграмму, что она угодила
в суповую миску. Когда я пыталась достать ее разливной ложкой, он
выругался и сообщил мне ее содержание. Потом отец сел и заявил, что людей,
которые пишут романы, следует вешать. Все, что мне удалось сделать, - это
помешать ему выбежать из дому и помчаться искать тебя. Со дней моей юности
я не видела твоего отца в таком волнении... "Ах, малютка Ви! - воскликнул
он. - Малютка Ви!" Потом закрыл лицо руками и долго сидел неподвижно, пока
опять не вскипел.
Анна-Вероника слушала тетку стоя.
- Вы хотите сказать, тетя, - сказала она, - что отец решил, будто я
сбежала с каким-то мужчиной?
- Что же _другое_ он мог подумать? Кому могла прийти мысль о том, что
ты окажешься настолько сумасшедшей и уйдешь одна?
- И это после того, что произошло накануне вечером?
- Ну к чему вспоминать старые обиды? Если бы ты видела отца в это утро,
его жалкое лицо, белое, как полотно, и все изрезанное бритвой! Он хотел
первым поездом ехать искать тебя, но я сказала ему: "Подожди почты!" И
действительно, пришло твое письмо. Его руки так дрожали, что он с трудом
вскрыл его. Затем бросил письмо мне и сказал: "Поезжай и привези ее домой;
это не то, что мы думали. Это просто шутка с ее стороны". И отправился в
Сити, мрачный и молчаливый, оставив на тарелке недоеденную свиную
грудинку, большой кусок, почти не тронутый. Он не завтракал, не обедал -
проглотил одну ложку супа - и это со вчерашнего чая.
Она умолкла. Тетка и племянница смотрели друг на Друга.
- Ты должна немедленно вернуться домой, - сказала мисс Стэнли.
Анна-Вероника опустила глаза на ее пальцы, лежавшие на бордовой
скатерти. Тетка вызвала в ней слишком живой образ отца, человека
деспотичного, властного, сентиментального, шумного и нецелеустремленного.
С какой стати он мешает ей развиваться и идти собственной дорогой? При
одной мысли о возвращении в ней снова проснулась гордость.
- Едва ли я смогу это сделать, - сказала Анна-Вероника. Она подняла
глаза и почти беззвучно произнесла: - Извините меня, тетя, но этого я
сделать не могу.
Тогда, собственно, и начались уговоры.
На этот раз тетка убеждала ее в общей сложности в течение двух часов.
- Дорогая моя, - начала она, - это немыслимо! Об этом и речи быть не
может! Ты просто не имеешь права так поступить. - И, вдаваясь в
бесконечные рассуждения, упорно возвращалась все к тому же. Лишь
постепенно до ее сознания стало доходить, что Анна-Вероника настаивает на
своем решении. - Как же ты будешь жить? - взывала она. - Подумай, что
скажут люди. - Она повторяла это, как припев. - Подумай, что скажет леди
Пэлсуорси! Что скажет?.. Что мы скажем людям? Что я скажу твоему отцу?!
Вначале Анне-Веронике еще не было ясно, откажется она вернуться домой
или нет; она даже мечтала о капитуляции, которая принесет ей определенную
свободу, но когда тетка стала описывать ее побег с разных сторон, когда
она, путаясь в мыслях, непоследовательно и противоречиво хваталась то за
одно, то за другое соображение, смешивая обещания, убеждения и чувства,
девушке начало становиться все яснее, что очень мало или даже ничто не
изменится в ее жизни, если она вернется домой.
- А что скажет мистер Мэннинг? - спросила тетка.
- Мне все равно, кто и что подумает, - ответила Анна-Вероника.
- Не понимаю, что на тебя нашло! - воскликнула тетка. - Не могу взять в
толк, чего ты хочешь. Ты просто глупая девчонка!
Анна-Вероника промолчала. Где-то в глубине сознания еще смутно
шевелилась и смущала мысль о том, что ведь она сама не знает, чего хочет.
Но все же называть ее глупой девчонкой было несправедливо.
- Разве тебе не нравится мистер Мэннинг? - спросила тетка.
- Не понимаю, какое он имеет отношение к моему переезду в Лондон?
- Он? Да он благословляет землю, по которой ты ступаешь. Ты этого не
заслуживаешь, но это так. По крайней мере так было еще позавчера. Вот
тебе! - Тетка красноречивым жестом раскрыла ладонь и выпрямила пальцы,
затянутые перчаткой. - А я считаю, что все это сумасшествие, одно
сумасшествие! И все только из-за того, что отец не позволил тебе
ослушаться его!
Под вечер труд по увещеванию взял на себя сам мистер Стэнли. По мнению
отца Анны-Вероники, увещевать следовало достаточно резко и убедительно.
Сидя под газовой люстрой у стола, покрытого бордовой скатертью, на которой
лежали его шляпа и зонтик, разделявшие их, как жезл в парламенте, отец и
дочь жестоко поссорились. Она решила держаться величественно и спокойно;
но в нем с самого начала кипел гнев, и он тут же заявил, что бунт
подавлен, - а уж одно это было нестерпимо для нее, - и она должна покорно
вернуться домой. Его желание быть настойчивым и отомстить за страдания,
испытанные накануне вечером, быстро перешло в грубость; таким грубым она
видела его впервые.
- Я здорово переволновался из-за вас, сударыня, - сказал он, входя в
комнату. - Надеюсь, вы теперь удовлетворены?
Она испугалась: его гнев всегда пугал ее - и хотя скрыла страх под
видом величественного спокойствия, это притворство было противно ей самой.
Она ответила, что не хотела доставить ему боль своими поступками, которые
вынуждена была совершить, а он ответил, что хватит валять дурака. Она
попыталась защищаться и заявила, что была поставлена им в невозможное
положение. Тогда он закричал:
- Вздор! Вздор! Любой отец на моем месте поступил бы так же!
Затем добавил:
- Ну, ты пережила небольшое приключение, надеюсь, с тебя хватит.
Поднимись наверх и собери вещи, пока я пойду за кэбом.
На это только и можно было ответить:
- Я домой не вернусь.
- Не вернешься?
Несмотря на намерение сохранить твердость, Анна-Вероника, ужаснувшись
самой себе, расплакалась. Разговоры с отцом обычно кончались слезами,
потому что он всегда вызывал ее на неожиданно решительные слова и
действия. Она испугалась, как бы он не принял ее слезы за слабость, и
поспешила сказать:
- Я домой не вернусь. Я лучше умру.
После этого заявления разговор на минуту прервался. Затем мистер Стэнли
сложил руки на столе, в позе скорее подходящей для адвоката, чем для
просителя, грозно глянул на дочь сквозь очки и произнес с нескрываемой
злобой:
- В таком случае осмеливаюсь спросить, что ты собираешься делать? Как
ты намереваешься жить?
- Как-нибудь проживу, - всхлипывая, ответила Анна-Вероника. - Можешь не
беспокоиться! Я устроюсь!
- А я _не могу_ не беспокоиться, - сказал мистер Стэнли. - Я
беспокоюсь. Ты думаешь, мне все равно, если моя дочь будет бегать по
Лондону, искать случайной работы и унижать себя?
- Я не возьму случайной работы, - ответила Анна-Вероника, вытирая
слезы.
И с этой минуты они начали пререкаться с нарастающим озлоблением.
Мистер Стэнли со всей своей властностью приказал Анне-Веронике ехать
домой, на что она, разумеется, ответила отказом; тогда он предупредил ее,
предупредил весьма торжественно не оказывать ему открытого неповиновения и
снова повторил свое приказание. Потом добавил, что если она не повинуется
ему, то "никогда не переступит его порога", и вообще держался крайне
оскорбительно. Эта угроза привела Анну-Веронику в ужас, и, продолжая
всхлипывать, она страстно заявила, что никогда больше не вернется домой, и
тогда в исступлении они заговорили одновременно, перебивая друг друга. Он
спросил ее, отдает ли она себе отчет в своих словах, и разъяснил ей, что
она не получит ни одного пенса до тех пор, пока не вернется домой, - ни
единого пенса... Анна-Вероника ответила, что ей и не нужны его пенсы.
Тогда мистер Стэнли вдруг переменил тон.
- Бедная девочка! - сказал он. - Неужели ты не понимаешь всего
безрассудства твоих поступков? Подумай! Подумай, от какой любви и
привязанности ты отказываешься! Подумай о тете, заменившей тебе мать.
Подумай, что сказала бы твоя мать, будь она жива?
Мистер Стэнли, глубоко взволнованный, умолк.
- Если бы моя мама была жива, - всхлипнула Анна-Вероника, - она бы
поняла меня.
Разговор становился все бесполезнее и мучительнее. Девушка
почувствовала себя неопытной, не умеющей держаться с достоинством,
отвратительной и, в отчаянии, все более ожесточенно и враждебно спорила с
отцом, придумывая язвительные ответы, будто он ей не отец, а брат. Это
было ужасно, но что можно было сделать? Она стремилась жить по-своему, а
он с оскорбительным презрением стремился помешать ей в этом. Все, что
теперь говорилось, Анна-Вероника воспринимала или только так, или как
обходный маневр.
Позднее, размышляя обо всем случившемся, она была поражена тем, как
быстро все разлетелось вдребезги в то время, когда она уже в душе
согласилась вернуться домой, но только на определенных условиях. Ожидая
его прихода, Анна-Вероника представляла себе, как ей казалось, со всей
полнотой и ясностью свои настоящие и будущие отношения с отцом. Она
надеялась на свое объяснение с ним. Вместо этого разразились буря, крики,
рыдания, пошли угрозы вперемежку с неуместными просьбами. Беда была не
только в том, что ее отец наговорил много нелепого и вздорного, но что
она, непонятно почему, заразившись его тоном, отвечала ему тем же. Он
утверждал, что основным предметом спора был ее уход из дому - все
вертелось только вокруг этого - и что другого выхода, кроме ее покорности,
быть не может. А она отчаянно боролась, и сопротивление казалось ей уже
вопросом чести. Кроме того, он позволил себе несколько раз самым
чудовищным и недопустимым образом намекнуть на то, что во всем замешан
какой-то мужчина... Мужчина!
А в заключение всей этой сцены - фигура отца в дверях, дававшего ей
последнюю возможность одуматься: он держал шляпу в одной руке, зонтик - в
другой, потрясая им, чтобы придать еще большую силу своим словам, и
говорил:
- Значит, ты понимаешь? Ты понимаешь?
- Понимаю, - ответила Анна-Вероника. Лицо ее было мокро от слез и
горело от волнения, но ей, к ее собственному удивлению, удалось выстоять в
этой схватке как равной. - Понимаю. - Она подавила всхлипывания. - Ни
пенса, ни одного пенса, и я никогда не переступлю твоего порога!
На следующий день тетка вновь приехала и стала ее уговаривать. Но как
только она произнесла: - Это же неслыханная вещь, чтобы девушка ушла из
дому, как это сделала Анна-Вероника! - появился отец, которого ввела
приветливая хозяйка.
Отец принял новое решение. Положив на стол шляпу и зонтик, он
подбоченился и решительно посмотрел на Анну-Веронику.
- Пора, - сказал он спокойно, - прекратить эти глупости.
Анна-Вероника хотела ответить ему, но он продолжал с неумолимым
спокойствием:
- Я здесь не для того, чтобы ссориться с тобой. Хватит этого вздора. Ты
поедешь домой.
- По-моему, я объяснила...
- Ты, кажется, не расслышала меня, - сказал он. - Я же велел тебе ехать
домой.
- По-моему, я объяснила...
- Поехали домой!
Анна-Вероника пожала плечами.
- Что ж, хорошо, - сказал отец. - Полагаю, что вопрос исчерпан. - И он
повернулся к сестре: - Не будем же мы умолять ее. Пусть сама наберется
ума, если так господу богу угодно.
- Но, дорогой Питер! - сказала тетка.
- Нет, - отрезал мистер Стэнли, - не дело родителя уговаривать свое
дитя.
Мисс Стэнли встала и пристально посмотрела на Анну-Веронику. Девушка
стояла перед ними, заложив руки за спину, мрачная, решительная,
задумчивая, прядка темных волос упала ей на глаз, черты лица казались
нежнее обычного, и она более, чем когда-либо, напоминала упрямого ребенка.
- Она же не знает.
- Знает.
- Не могу понять, почему ты так рассердилась на все и на всех, -
сказала мисс Стэнли своей племяннице.
- Какой толк от этих разговоров? - прервал ее брат. - Пусть идет своей
дорогой. В наше время дети больше не принадлежат отцу. Это факт. Они
восстают против него... Пагубное влияние дрянных романов и всяких
негодяев. Мы не в состоянии защитить наших детей даже от них самих.
Казалось, после этих слов огромная пропасть открылась между отцом и
дочерью.
- Я не понимаю, - проговорила Анна-Вероника, задыхаясь, - почему
родители и дети... не могут быть друзьями.
- Друзьями?! - воскликнул отец. - Когда мы видим, что непослушание
заводит вас черт знает куда! Пошли, Молли, пусть делает что хочет. Я
пытался воздействовать на нее своей отцовской властью. Она же бросает мне
вызов. Что еще можно сказать? Она мне бросает вызов!
Это было невероятно. И вдруг Анну-Веронику охватило чувство огромного
сострадания; она отдала бы все на свете, чтобы выразить в словах свои
чувства, воззвать к сердцу отца, высказаться и преодолеть пропасть,
разделившую их, но этих искренних и трогательных слов она не находила.
- Отец, - крикнула она, - мне ведь жить надо!
Он неправильно понял ее.
- Это, - неумолимо сказал он, уже взявшись за ручку двери, - твое
личное дело, если ты не хочешь жить в Морнингсайд-парке.
Мисс Стэнли обернулась к ней.
- Ви, вернись домой, пока не поздно.
- Идем, Молли, - сказал мистер Стэнли уже в дверях.
- Ви, - произнесла мисс Стэнли, - ты слышала, что сказал отец?
Мисс Стэнли боролась с охватившим ее волнением. Она сделала какое-то
странное движение в сторону племянницы, затем вдруг судорожно бросила
что-то на стол и повернулась, чтобы последовать за братом. Анна-Вероника
посмотрела с удивлением на темно-зеленый предмет, звякнувший при падении.
Это был кошелек. Она сделала шаг вперед.
- Тетя! - крикнула она. - Я не могу...
Но тут же, заметив испуг и мольбу в голубых глазах тетки, остановилась,
и дверь за ними захлопнулась.
Через минуту раздался стук парадной двери.
Анна-Вероника почувствовала, что она одна на свете. Теперь они ушли
окончательно, и это было ужасно. Она боролась со страхом, побуждавшим ее
бежать за ними и сдаться.
- Господи, - сказала она наконец, - с этим покончено! Ладно! - Она
взяла изящный сафьяновый кошелек, открыла его и проверила содержимое.
В нем лежали три фунта, монеты в шесть и в четыре пенса, две почтовые
марки, маленький ключик и теткин обратный билет до Морнингсайд-парка.
После этого свидания Анна-Вероника решила, что формально путь домой ей
отрезан. История с кошельком подтвердила это. Однако увещания
продолжались. Брат Родди, занятый в машиностроительной промышленности,
пришел уговаривать ее; написала сестра Алиса. И мистер Мэннинг нанес ей
визит.
Очевидно, сестра Алиса, жившая в Йоркшире, стала очень набожной, и ее
мольбы не произвели впечатления на Анну-Веронику. Алиса заклинала ее не
превращаться "в одно из тех бесполых мыслящих существ - не то мужчину, не
то женщину".
Анна-Вероника задумалась над этой фразой.
- Это _он_, - сказала она. - Бедная моя Алиса!
Родди пришел к ней, потребовал чаю и попросил рассказать о положении
дел.
- Ну, старик, пожалуй, перехватил, а? - сказал Родди, который у себя в
автомобильном цехе усвоил особую грубовато-добродушную манеру говорить.
- Не возражаешь, если я закурю? Мне не совсем ясно, куда ты гнешь, Ви,
но я полагаю, что загвоздка где-то есть.
- Чудаки мы, - продолжал Родди. - Алиса... Алиса рехнулась и наплодила
ребят. Гвен - я видел ее на днях - красится еще больше прежнего. Джим по
уши ушел в учение Махатмы и в теософию, Высшее Мышление и во всякую труху
и пишет письма почище Алисы. А теперь ты развоевалась. Должно быть, я
единственный здравомыслящий член семьи. Старик - такой же помешанный, как
и вы, несмотря на всю респектабельность: в нем нет ни капли правдивости,
ни капли.
- Правдивости?
- Ни капли! И он с самого начала гнался за восемью процентами. Пойми:
за восемью процентами! По-моему, он когда-нибудь потерпит крах. Он уже раз
или два был к нему близок. И это измотало ему нервы. Все мы люди, но
какова же ценность священного института семьи? Хороша родня! А?.. Право,
Ви, я почти целиком согласен с тобой; только не представляю, как ты
справишься с трудностями, в этом все дело. Дом может стать чем-то вроде
клетки, но все-таки это дом. Он дает тебе право сидеть на шее у старика,
пока тот не обанкротится. Девушке здорово трудно раздобывать средства к
жизни. Но это не мое дело.
Он стал задавать ей вопросы и слушал рассказы о ее планах.
- Я бы на твоем месте, Ви, бросил эту затею. А я на пять лет старше
тебя и, как мужчина, несравненно опытнее. То, что ты задумала, слишком
рискованно, осуществить это чертовски трудно
...Закладка в соц.сетях
