Жанр: Научная фантастика
Пища богов
..., что занимает столь важное
место в жизни.
Однажды воскресным вечером, в тот час, когда просыпаются звезды, летучие
мыши и страсти сельских жителей, парень с
девушкой отправились целоваться на Дорогу Влюбленных - эта укромная прогалина
среди густых высоких кустов вела к
Верхней Сторожке. Они самозабвенно целовались, в теплых сумерках им было уютно и
безопасно - что еще нужно
влюбленным?
Помешать мог только случайный прохожий, но они увидели бы его первыми;
высокая, в два человеческих роста живая
изгородь, уходившая к молчаливым меловым холмам, казалась им вполне надежным
укрытием.
И вдруг - непостижимо! - какая-то сила оторвала их друг от друга и от
земли.
Громадные руки осторожно держали обоих под мышки высоко в воздухе, и карие
глаза юного Кэддлса с недоумением
вглядывались в их разгоряченные лица. Неудивительно, что оба потеряли дар речи.
- Почему вам нравится так делать? - спросил Кэддлс.
Оторопев, они молчали, но потом парень вспомнил, что он мужчина, и
разразился подобающими случаю криками, угрозами
и проклятиями, требуя, чтобы Кэддлс опустил их на землю. Тут юный Кэддлс
вспомнил, как надо себя вести, очень вежливо и
осторожно посадил их на прежнее место, поближе друг к другу, чтобы они опять
могли целоваться, помешкал еще немного - и
исчез в сумерках...
- Ох и дурацкое положение! - признавался мне после парень. - Сидим, знаете,
стыдно друг другу в глаза поглядеть...
Принесла его нелегкая... Мы ведь целовались, сами понимаете... И вот смех, по ее
выходит - это я во всем виноват! До того
разозлилась - как шли домой, и говорить-то со мной не хотела!
Без сомнения, великан принялся изучать жизнь. Пытливый ум задавался все
новыми вопросами. Ответа Кэддлс пока искал
у немногих, но вопросы эти не давали ему покоя. Похоже, что порой он подвергал
мать самому настоящему допросу.
Он приходил к ней во двор, осторожно выбирал место, чтобы не передавить кур
и цыплят, медленно опускался на землю и
прислонялся спиной к амбару.
Тотчас к нему сбегались цыплята и с удовольствием выклевывали свалявшуюся
меловую пыль из швов и складок его
одежды; а порою несмышленый котенок миссис Кэддлс, ничуть не опасавшийся
великана, выгибал спину дугой и начинал
стремглав носиться взад и вперед: со двора в дом, в кухне - на печку, снова
кувырком вниз, во двор, и по ноге Кэддлса, по боку
ему на плечо... мгновенное раздумье... прыг! - и опять все сначала. Иногда,
расшалившись, зверек впивался когтями в лицо
Кэддлсу, но тот не решался его тронуть - такая кроха, еще раздавишь! Да он и не
боялся щекотки... А потом он ставил мать в
тупик каким-нибудь неожиданным вопросом.
- Матушка, - говорил он, - если работать - это хорошо, почему же не все
работают?
Мать поднимала на него глаза и отвечала:
- Это хорошо только для таких, как мы.
Сын задумывался.
- А почему? - спрашивал он. И, не получив ответа, продолжал:
- Для чего люди работают, матушка? Почему я день-деньской ломаю камень, ты
стираешь белье, а вон леди Уондершут
катается себе в коляске да разъезжает по красивым чужим краям, а нам с тобой их
сроду не видать?
- Потому что она леди, - отвечала миссис Кэддлс.
- А-а! - И юный Кэддлс опять погружался в раздумье.
- Благородные господа нам, беднякам, дают работу, - говорила миссис Кэддлс.
- А без них на что бы мы жили?
Эту мысль тоже надо было переварить.
- Матушка, - снова начинал сын, - если бы на свете не было господ, наверно,
все принадлежало бы таким, как ты и я, и
тогда...
- Господи помилуй! Чтоб тебе провалиться, парень! - восклицала миссис
Кэддлс (благодаря отменной памяти она после
смерти своей мамаши превратилась в такую же красноречивую и решительную особу).
- Как прибрал бог твою бедную
бабушку, так с тобою никакого сладу не стало! Не лезь с вопросами, не то
наслушаешься вранья. Коли мне на твои вопросы
всерьез отвечать, так я со стиркой и до завтра не управлюсь, а кто отцу обед
сготовит?
Сын смотрел на нее с удивлением.
- Ладно, матушка, - говорил он. - Я ведь не хотел мешать тебе.
И продолжал размышлять.
Так же размышлял он и в тот день, четыре года спустя, когда его в последний
раз видел священник - человек уже не просто
зрелых лет, а перезрелый. Представьте себе этого почтенного джентльмена: он
несколько постарел и расплылся, голос у него
немного осипший, память дырявая и речь не очень внятная, уже не столь уверенны
его движения и не столь тверды принципы,
но, несмотря на все треволнения, которые доставила ему и его приходу Пища богов,
глаза его по-прежнему смотрят бодро и
весело. Да, немало пережито страхов и тревог, а все-таки он остался жив и здоров
и верен себе, а за пятнадцать долгих лет -
целая вечность! - и к треволнениям можно притерпеться.
- Достаться-то нам досталось, - говаривал он, - и многое изменилось с тех
пор... сильно изменилось. Прежде, помню, любой
мальчишка мог прополоть огород, а теперь без лома и топора не обойдешься, -
особенно поближе к чащобе. И нам, старикам,
по сю пору непривычно, что вся долина и даже старое русло реки засеяны пшеницей,
вон она какая этим летом вымахала
двадцать пять футов вышиной! Лет двадцать назад у нас тут жали по старинке,
серпами, и то-то радости было, когда урожай
заполнял целую телегу... Добрые старые обычаи! Чарка доброго вина да простая,
бесхитростная любовь... Бедная леди
Уондершут! Она не признавала новшеств... аристократка старого закала. В ней было
что-то от восемнадцатого века, я всегда это
говорил. А какой язык: сочность, прямота, выразительность!.. К концу жизни она
порядком обеднела. Эти огромные сорняки
заполонили весь ее сад. Не то чтобы у нее была уж такая страсть к садоводству,
но она любила, чтобы там был порядок, чтобы
все росло, где полагается и как полагается. А оно как взялось, выше да выше
миледи и растерялась... И еще наш урод ей
досаждал, - под конец ей уж стало казаться, будто он вечно глазеет на нее через
забор... И досаждало, что он ростом чуть ли Не с
ее дом... оскорбляло ее вкус и чувство меры... бедняжка! Не думал я ее пережить.
Не вытерпела, сбежала от тех огромных
майских жуков, целый год мы не могли от них избавиться. Вывелись из большущих
личинок там, в долине... этакая мерзость...
с крысу, не меньше...
Да и муравьи тоже ее угнетали...
Все перевернулось, не стало здесь мира и покоя, - ну, она и объявила, что
уж лучше жить в Монте-Карло. Взяла и укатила.
Говорили, она там крупно играла. Умерла в гостинице. Печальный конец!
На чужбине... Да, не ведает человек, что ему уготовано... Такой был
старинный род, всегда повелевали своими
соотечественниками... И вот вырвана из родной почвы... Так-то!
- А все равно, - гнул он свое, - дело-то свелось к пустякам. Мешает,
конечно. Детишкам негде побегать, как бывало, - уж
очень пошли кусачие муравьи и прочая живность. А вообще-то невелика разница...
Помню я, поговаривали, что порошок этот
весь мир перевернет... Но, видно, есть на свете такие твердыни, что их никакими
новшествами не пошатнешь...
Толком-то не скажу, я ведь не из нынешних философов... Эти вам все на свете
растолкуют. Эфир да атомы... эволюция... Как
бы не так! То, о чем я говорю, никакими вашими науками не объяснишь. Здесь все
дело в разуме, а не в знании. Высшая
мудрость, Человеческая природа. Называйте как хотите, но это - atre perennius.
И вот наконец настал тот последний раз.
Священник не подозревал о том, что его ожидает. Он совершал свою обычную
прогулку среди холмов по той нее дорожке,
по которой гулял уже лет двадцать, и направлялся к месту, откуда всегда наблюдал
за юным Кэддлсом.
Слегка запыхавшись, он поднялся на край карьера. Куда девался молодецкий
шаг его юности! Но Кэддлса в карьере не было;
священник обогнул заросли гигантских папоротников, чья густая тень уже начинала
заслонять Хэнгер, и увидел великана: тот
сидел на холме и, казалось, размышлял над судьбами мира. Он облокотился на
поднятые колени, склонил голову набок и
подпер щеку ладонью. Священник видел только его плечо и не мог разглядеть
недоумевающих глаз. Должно быть, юноша
глубоко задумался: он сидел так тихо, неподвижно...
И он не обернулся. Он так никогда и не узнал, что священник, сыгравший
такую важную роль в его жизни, смотрел на него
в самый последний раз;
Кэддлс его даже не заметил. (Как часто именно так и расстаются люди!) А
священника в тот миг поразила догадка, что
никто, в сущности, и понятия не имеет, какие думы бродят в мозгу великана, когда
он отдыхает от своих нелегких трудов. Но
сегодня старик слишком устал, чтобы обременять себя новой темой, и мысль его
опять свернула на проторенную дорожку.
- Aere perennius, - прошептал он, медленно шагая домой по тропинке, которая
теперь уже не пересекала луг напрямик, как в
былые годы, а извивалась, огибая молодые купы гигантских трав. - Нет, ничто не
изменилось. Суть не в размерах. Извечный
круг жизни, тот же неизменный путь...
И в ту же ночь, сам того не заметив, он тихо ушел тем же неизменным путем
из мира таинственных перемен, которые
отрицал всю свою жизнь.
Его похоронили на чизинг-айбрайтском кладбище под самой большой ивой, и
скромную могильную плиту с надписью,
которая кончалась словами: Ut in Principio nuns est et semrer "...ныне и присно
и во веки веков (лат.)" мгновенно скрыла от глаз
поросль гигантской травы, траву эту не брал серп и не могли сглодать овцы, ее
серые пушистые метелки наползали на деревню,
как туман, поднимавшийся с тучных влажных низин, оплодотворенных Пищей богов.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПИЩА ПРИНОСИТ ПЛОДЫ
Глава 1
ПРЕОБРАЖЕННЫЙ МИР
Вот уже двадцать лет действовали в мире новые силы. В жизнь большинства
людей перемены входили постепенно, час за
часом, хоть и заметные, но не столь резкие, чтобы подавлять своей внезапностью.
Однако нашелся человек, глазам которого все
то новое, что внесла Пища в облик мира за два десятилетия, открылось сразу, в
один день. Будет очень кстати, если мы
проведем с ним этот день и расскажем обо всем, что он увидел.
То был преступник, осужденный на пожизненную каторгу (за что именно для нас
неважно), но теперь, через двадцать лет,
закон счел возможным его помиловать. И вот в одно прекрасное летнее утро
бедняга, чьим уделом с двадцати трех лет был
унылый, изнурительный труд и жесткие тюремные правила, вновь очутился в
изумительном мире свободы. Ему вернули
вольную одежду, от которой он давно отвык; за последние недели волосы у него
отросли, их уже удается расчесать на пробор; и
вот он стоит, весь обновленный и оттого жалкий, растерянный и неуклюжий, глаза
ему слепит солнечный свет, душу слепит
нечаянная улыбка судьбы. Он снова на воле, он силится постичь непостижимое - он
вновь, пусть ненадолго, возвращен к
жизни! Даже не верится, он к этому совсем не готов! По счастью, у него был брат,
который все еще не забыл об их далеком
детстве и сейчас приехал за ним и обнял его; этот бородатый преуспевающий
мужчина ничем не напоминает того мальчонку,
каким он был двадцать лет назад, даже глаза стали другие.
И вместе с этим незнакомцем, близким ему по крови, вчерашний узник приехал
в Дувр; дорогой они больше молчали, хотя
и думали о многом.
Они посидели часок в трактире; брат отвечал, а узник все расспрашивал о
родных и знакомых, удивляя собеседника давно
устаревшими взглядами, отмахиваясь от новых понятий и новых воззрений; а потом
настало время идти на вокзал, на
лондонский поезд. Имена братьев и семейные дела, которые они обсуждали,
несущественны для нашей повести. Нам важны
лишь перемены да странные новшества, которые бросились в глаза бедной заблудшей
овце, вернувшейся в некогда хорошо
знакомый мир.
В самом Дувре он почти ничего не заметил, вот только пиво в оловянных
кружках было отличное, он никогда не пил такого,
и на глазах у него выступили слезы благодарности. "Пиво, как и прежде, хоть
куда!" - сказал он, а про себя подумал, что оно
стало несравненно лучше...
Лишь когда колеса поезда громыхали уже за Фолкстоуном, он несколько
справился с волнением и начал замечать
окружающее. Он выглянул в окно.
"Солнышко светит, - повторял он в двадцатый раз. - Денек выдался на славу!"
И тут впервые он заметил какие-то странные
несоразмерности и несообразности.
- Ух ты! - воскликнул он и выпрямился. Лицо его впервые оживилось. - Ну и
чертополох же вымахал там на берегу, под
ракитами! Неужто и вправду такой огромный чертополох? Или я путаю?
Но это и в самом деле был чертополох, а то, что он принял за ракитовые
кусты, оказалось простой травой, в ее чаще рота
солдат (как и прежде, в красных мундирах) проводила учения согласно уставу,
частично пересмотренному после Бурской
войны. И вдруг - бац! - поезд нырнул в туннель и выкатил прямо к Сэндлингскому
вокзалу; здесь теперь все утопало в
зарослях рододендронов, они добрались сюда из близлежащих садов и заполонили всю
долину; от них в Сэндлинге стало так
темно, что фонари горели круглые сутки. На запасном пути стоял товарный поезд,
груженный рододендроновым кругляком, и
здесь наш блудный сын впервые услыхал о Чудо-пище.
Поезд уже снова мчался по знакомым, ничуть не изменившимся местам, а братья
все еще говорили на разных языках.
Старший жадно расспрашивал, и его вопросы казались младшему бессмысленными. Сам
он никогда и не пытался понять и
обобщить происходящее, а потому ответы его звучали бессвязно и невразумительно.
- Это все Чудо-пища, - сказал он, исчерпав все свои познания. - Неужто ты
не слыхал? И никто тебе даже не обмолвился?
Чудо-пища! Понял?
Чу-до-пища. Из-за нее и с выборами такая кутерьма. Ученая штука! Неужто
так-таки и не слыхал?
И он подумал: как же брат отупел там, в тюрьме, - не знает самых простых
вещей.
Так и шла эта игра в вопросы и ответы. Между разговорами старший брат
смотрел в окно. Сначала новости интересовали его
смутно, лишь в общих чертах. Его больше занимало, что скажет ему при встрече
такой-то, как теперь выглядит такая-то и как
бы всем и каждому изобразить по возможности благовидно поступок, из-за которого
его двадцать лет назад "засадили".
Чудо-пища мелькнула сперва невразумительными строчками в газете, потом
помешала им с братом понимать друг друга. И
вдруг он обнаружил, что этой Пищи не миновать, о чем бы они ни заговорили.
В ту переходную пору мир напоминал собой лоскутное одеяло, и Новое явилось
свежему глазу, как цепь поразительных,
кричащих контрастов.
Перемена совершалась не везде одинаково, очаги распространения Пищи
вспыхивали то тут, то там. Страна словно
покрылась разноцветными заплатами - большие области, до которых Пища еще не
добралась, а рядом - края, где она уже
пропитала землю и воздух, внезапная и вездесущая. Она, словно новая, дерзкая
мелодия, разливалась среди древних,
освященных веками песен.
В то время контраст был особенно разителен на пространстве от Дувра до
Лондона. Поезд пересекал места, какие вчерашний
узник помнил с детства: полоски полей за живой изгородью, такие крохотные,
словно их вспахали карликовые лошади;
узенькие дороги, на которых трем повозкам уже, пожалуй, не разъехаться; в полях
кое-где пятнышками темнеют вязы, дубы и
тополя, вдоль речушек жмутся ивы; стога сена не выше сапога какого-нибудь
великана; игрушечные домики с крохотными
окошками; кирпичные заводы; кривые деревенские улочки, дома побольше - жилища
жалких местных "тузов"; поросшие
цветами насыпи и палисадники железнодорожных станций. Вся эта мелкота осталась
от ушедшего в прошлое девятнадцатого
столетия и еще сопротивлялась наступлению гигантизма. Кое-где виднелись пучки
занесенного ветром огромного
взлохмаченного чертополоха, не поддающегося топору; кое-где высился
десятифутовый гриб-дождевик или торчали
обуглившиеся стволы на выжженном участке гигантской травы; но это были
единственные признаки наступления Пищи.
На протяжении нескольких десятков миль ничто больше не предсказывало, что в
каких-нибудь десяти милях от дороги, за
холмами, в чизинг-айбрайтской долине, скрываются чащи гигантской пшеницы и
могучих сорняков. И вдруг снова появлялись
приметы Пищи. Новый, невиданно огромный виадук протянулся у Тонбриджа, где
заросли гигантского тростника задушили
реку Мидуэй и превратили ее в болото. Дальше опять пошли маленькие поля и
деревушки, но по мере того, как из тумана
проступала каменная россыпь громады - Лондона, все явственней и настойчивей
бросались в глаза усилия человека сдержать
натиск гигантизма.
В те времена в юго-восточной части Лондона, где жили Коссар и его дети,
Пища таинственным образом прорвалась сразу в
сотне мест; жизнь пигмеев продолжалась тут среди ежедневных знамений Нового, и
лишь неторопливость его поступи да сила
привычки мешали людям понять их грозный смысл. Но узник, вышедший на свободу,
иными глазами увидел этот мир, куда
властно вторглась Пища; его поразила изрытая, обугленная земля, большие
уродливые валы и укрепления, казармы и склады
оружия - все, что поневоле понастроили люди, защищаясь от наступления упорной
хитроумной силы.
Опять и опять, только в больших масштабах, повторялось то, что некогда
произошло в Хиклибрау. Новые силы и новые
формы жизни проявились прежде всего в случайных мелочах - они буквально
вырастали под ногами и на пустырях, невзначай
и словно бы ни с того ни с сего. В огромных зловонных дворах за высоченными
заборами поднимались непроходимые
джунгли сорняков: их использовали как топливо для гигантских машин (лондонские
мальчишки собирались сюда и совали
грош сторожу, чтобы он дал поглазеть на маслянистые, лязгающие металлом
громады), там и тут протянулись дороги и
рельсовые пути, сплетенные из волокон небывало огромной конопли, и по ним ездили
тяжелые повозки и автомобили; на
сторожевых вышках были установлены паровые сирены, готовые в любую минуту
взреветь, предупреждая людей о нашествии
каких-нибудь новых хищников; особенно странно было видеть башни древних церквей,
также украшенные механическими
гудками. На открытых местах виднелись выкрашенные в красный цвет блиндажи и
укрытия, из них можно было вести огонь
ярдов на триста, и солдаты ежедневно упражнялись здесь в стрельбе охотничьими
патронами по мишеням, изображавшим
крыс-великанов.
Со времен Скилеттов гигантские крысы уже шесть раз совершали набеги на
Лондон, и всегда из канализационных труб на
юго-западе. И к этому тоже все привыкли: ведь никого не удивляет, что в дельте
Ганга, под самой Калькуттой, водятся тигры...
В Сэндлинге младший брат машинально купил газету, и под конец она привлекла
внимание недавнего узника. Он развернул
ее. Ему показалось, что страниц в газете стало больше, а сами они меньше и шрифт
не тот. А потом он увидел бесчисленные
фотографии вещей, до того непонятных, что даже неинтересно было смотреть, и
длинные столбцы статей под заголовками,
настолько для него темными, словно они были на чужом языке: "Замечательная речь
мистера Кейтэрема", "Законы о Чудопище".
- А кто такой Кейтэрем? - спросил он, пытаясь вновь завязать разговор.
- Ну, этот - человек надежный! - ответил младший брат.
- Вон как! Политик, что ли?
- Хочет скинуть правительство. Давно пора!
- Вот как! - Он задумался. - А те, что были при мне - Чемберлен, Розбери, -
все, наверно... Чего ты?!
Брат вдруг схватил его за руку и показал пальцем:
- Гляди, Коссары!
Бывший узник посмотрел в окно и увидел...
- О господи!
Вот теперь он был поистине ошеломлен. Он забыл обо всем на свете, газета
упала на пол. За деревьями, свободно и
непринужденно, расставив ноги и подняв руку с мячом, готовясь его бросить, стоял
великан добрых сорока футов ростом.
Одежда его, сотканная из нитей белого металла, и широкий стальной пояс так и
сверкали на солнце. В первую секунду бывший
узник видел только эту сверкающую живую статую, потом заметил поодаль второго
великана - тот готовился поймать мяч. Так,
значит, вся эта обширная котловина меж холмами к северу от Семи дубов изрыта и
изрезана не случайно: тут хозяйничают
гиганты!
Огромная укрепленная насыпь окружала известковый карьер, на дне его стоял
дом - громадное плоское здание в египетском
стиле, которое Коссар выстроил для сыновей, когда гигантская детская отслужила
свою службу; за домом, в тени навеса, под
которым свободно уместился бы целый собор, то вспыхивали, то гасли пляшущие
красноватые блики и гремели
оглушительные удары молота...
Но тут исполин кинул в небо огромный деревянный мяч, скрепленный железными
обручами.
Братья привстали с мест и смотрели во все глаза. Мяч казался величиной с
бочку.
- Поймал! - воскликнул старший.
Великана, кинувшего мяч, заслонило дерево.
Все это лишь на мгновенье мелькнуло в окнах вагона, и тотчас поезд миновал
деревья и нырнул в туннель у Чизлхерста.
- О господи! - снова вырвалось у бывшего узника, когда вокруг сомкнулась
тьма. - Ну и ну! Этот парень был ростом с дом!
- Это они самые и есть, молодые Коссары, - откликнулся брат и выразительно
мотнул головой в ту сторону. - От них-то и
пошла вся беда...
Поезд выскочил из туннеля, и снова мимо побежали сторожевые вышки,
увенчанные паровыми сиренами, и красные
казармы, потом пошли загородные виллы. За двадцать лет искусство рекламы ничуть
не забылось, и с бесчисленных рекламных
щитов, со стен домов, с заборов и иных видных мест взывали к избирателям пестрые
афиши: бурная предвыборная кампания
проходила под знаком Чудо-пищи. Опять и опять повторялись слова "Кейтэрем",
"Чудо-пища". "Джек-Потрошитель
великанов" и огромные карикатуры и шаржи - злые перья и кисти на все лады
издевались над сверкающими гигантами, что
промелькнули за окнами вагона всего несколько минут назад.
Младшему брату пришла в голову великолепная мысль: достойно отметить
возвращение старшего к жизни праздничным
обедом в каком-нибудь шикарном ресторане, а затем насладиться всеми волнующими
впечатлениями, какими только мог
порадовать в те годы мюзик-холл. Отличная программа действий.
Предполагалось, что волна радостей жизни омоет вчерашнего узника и унесет
воспоминания о тюремных годах; однако
вторую часть программы пришлось изменить. После обеда виновником торжества
овладело чувство, пересилившее жажду
зрелищ и способное отвлечь человека от мрачных воспоминаний куда вернее любого
театрального представления, - неуемное
любопытство: его слишком поразили Чудо-пища и ее дети - новая, невиданная
людская поросль, которая словно возвышалась
над всем миром.
- Не пойму я их, - сказал он. - Разбередили они меня.
У младшего брата хватило деликатности: он не стал настаивать на своем плане
развлечений. "Сегодня твой праздник,
старина, - сказал он. - Что ж, попробуем попасть на митинг в Зал собраний".
Бывшему узнику посчастливилось: хоть и не сразу, но он протиснулся в битком
набитый зал и глядел во все глаза на
небольшие, ярко освещенные подмостки у дальней стены, под галереей и органом.
Пока публика валом валила в зал, органист
наигрывал что-то такое, отчего ноги сами начинали топать в такт, но затем музыка
прекратилась.
Не успел новоявленный гражданин устроиться поудобнее, осадив несносного
соседа, несколько раз заехавшего ему локтем в
бок, как появился Кейтэрем.
Из темноты на середину ярко освещенных подмостков вышел жалкий пигмей.
Издали эта черная фигурка казалась совсем крошечной, вместо лица - розовое
пятно, хотя в профиль отчетливо выделялся
орлиный нос. И этот карлик вызвал бурю приветствий! Да еще какую! Крики и
рукоплескания искорками вспыхнули там, у
подмостков, перекинулись дальше, охватили пожаром весь зал и даже толпу,
обступившую здание снаружи. Как они кричали!
Ур-ра!
Ур-ра!
И среди этих восторженных толп горячее всех рукоплескал наш бывший узник.
По щекам его струились слезы, и замолчал
он лишь тогда, когда совсем задохнулся от крика. Только тот, кто сам двадцать
лет провел в тюрьме, способен понять или хотя
бы почувствовать, что значит снова оказаться среди людей и единой грудью кричать
вместе со всеми. (Кстати, он вовсе не
обманывал себя и не прикидывался, будто понимает, отчего все так беснуются.) -
Ур-ра! - вопил он. - Бог ты мой! Ур-ра!
Затем стало почти тихо. Кейтэрем с подчеркнутым терпением ждал, а какие-то
незначительные личности что-то бормотали и
делали все, что полагается в таких случаях, но никто их не слушал и не обращал
на них внимания. Их голоса доносились словно
сквозь шелест весенней листы.
Бу-бу-бу. Кому это интересно? В зале переговаривались. Бу-бу-бу... неслось
с подмостков. Неужто этот седеющий болван
никогда не кончит? Ему мешают? Как не мешать! Бу-бу-бу... А вдруг и Кейтэрема
будет так же плохо слышно?
Хорошо, что Кейтэрем тут же, на подмостках, можно стоять и издали
вглядываться в лицо великого человека. Оно так и
просилось на карандаш, и весь мир давно уже созерцал его на ламповых стеклах,
детской посуде, на медалях и флажках
противников Чудо-пищи, на кайме простых и шелковых платков и на подкладке добрых
старых кейтэремских шляп. Шаржами
на Кейтэрема пестрят все газеты того времени. Вот он - матрос - подносит запал с
надписью "Законы против Чудо-пищи" к
старинной пушке, нацеленной на огромное злобное и безобразное морское страшилище
- Чудо-пищу; либо в блестящих
доспехах, с крестом св.Георгия на щите и шлеме бросает вызов исполинскому
трусливому Калибану, сидящему в гнусной
грязи у входа в мерзкую пещеру, и на рыцарской перчатке - надпись: "Новые
постановления о Чудо-пище"; либо Персеем на
крылатом коне спасает закованную в цепи прекрасную Андромеду (на поясе которой
четко написано: "Цивилизация") от
алчного морского чудища, на головах и клешнях которого видны надписи "Безверие",
"Жестокое себялюбие", "Бездушие",
"Уродство" и тому подобное.
Но толпа прозвала его "Джек-Потрошитель великанов", и именно таким
сказочным богатырем с предвыборных плакатов -
сейчас представлялся вчерашнему узнику человечек на далеких подмостках.
Бу-бу-бу внезапно оборвалось.
Наконец-то кончил. Садится. Теперь он! Нет! Да! Это Кейтэрем! Кейтэрем!
И снова зал рукоплещет.
Только в многотысячной толпе возможна такая тишина, которая наступила за
этой бурей оваций. Когда ты один в пустыне,
конечно, все кругом молчит, но ты слыш
...Закладка в соц.сетях
