Жанр: Научная фантастика
Пища богов
...у них с мужем одно время
была даже своя ферма, только под конец им не повезло, потому что мало осталось
молодняка. "Выгода-то вся от молодняка", -
пояснила она.
Потом появился и мистер Скилетт; он сильно шамкал и косил так, что один его
глаз устремлялся куда-то поверх головы
собеседника; домашние туфли его были разрезаны во многих местах, что сразу
вызвало сочувствие мистера Бенсингтона, а в
одежде явно не хватало пуговиц. Рубаха и куртка разъезжались на груди, и мистер
Скилетт придерживал их одной рукой, а
указательным пальцем другой обводил золотые узоры на черной вышитой скатерти;
глаз же, не занятый скатертью, печально и
отрешенно следил за неким дамокловым мечом над головою мистера Бенсингтона.
- Штало быть, ферма вам нужна не для выгоды, шэр. Так, так, шэр. Это нам
вше едино. Опыты. Понимаю, шэр.
Он сказал, что переехать они с женой могут немедленно. В Дантон Грине он
ничем особенно не занят, так, портняжит
помаленьку.
- Я-то думал, тут можно заработать, шэр, а это шамое наштоящее захолуштье.
Так что, ежели вам угодно, мы шразу и
переберемшя...
Через неделю мистер и миссис Скилетт уже расположились на новой ферме, и
плотник, нанятый в Хиклибрау, мастерил
курятники и разгораживал участки под загоны, а попутно перемывались косточки
мистера Бенсингтона.
- Я покуда мало имел ш ним дела, - говорил мистер Скилетт, - а только,
шдаетшя мне, он дурак набитый.
- А по-моему, просто у него не все дома, - возразил плотник.
- Воображает шебя куриным знатоком, - сказал мистер Скилетт. - Его
пошлушать, так выходит, кроме него, никто в птице
ничего не шмышлит.
- Он сам на курицу смахивает, - сказал плотник. - Как поглядит сбоку через
очки - ну чистая курица.
Мистер Скилетт придвинулся поближе, печальным оком своим он уставился
вдаль, на деревню Хиклибрау, а в другом глазу
зажегся недобрый огонек.
- Велит каждый божий день их измерять, - таинственно шепнул он плотнику. -
Каждый день измерять каждого цыпленка -
где это шлыхано? Надо, говорит, шледить, как они раштут. Каждый божий день
измерять - шлыхали вы такое?
Мистер Скилетт деликатно прикрыл рот ладонью и захохотал, так и согнулся в
три погибели от смеха, только одно его
скорбное око не участвовало в этом приступе веселья. Потом, не вполне уверенный,
что плотник до конца понял, в чем тут
соль, повторил свистящим шепотом:
- Из-ме-рять!
- Да, этот, видно, еще почуднее нашего прежнего хозяина, - сказал плотник
из Хиклибрау. - Вот лопни мои глаза!
Научные опыты - самое скучное и утомительное занятие на свете (если не
считать отчетов о них в "Философских трудах"), и
мистеру Бенсингтону казалось, что прошла целая вечность, пока его первые мечты о
грандиозных открывающихся
возможностях сменились первыми крупицами осязаемых достижений. Опытную ферму он
завел в октябре, но проблески
успеха стали заметны только в мае. Сначала были испробованы Гераклеофорбия номер
один, номер два и номер три - и все
неудачно. На опытной ферме приходилось постоянно воевать с крысами, воевать
приходилось и со Скилеттами. Был только
один способ добиться, чтоб Скилетт делал то, что ему ведено: уволить его.
Услыхав, что ему дают расчет, Скилетт тер ладонью
небритый подбородок (странным образом, хоть он вечно был небрит, у него никак не
отрастала настоящая борода) и, уставясь
одним глазом на мистера Бенсингтона, а другим поверх его головы, изрекал:
- Шлушаю, шэр. Конечно, раз вы это шерьезно...
Но наконец забрезжил успех. Вестником его явилось письмо от Скилетта
листок, исписанный дрожащими кривыми
буквами.
"Есть новый выводок, - писал Скилетт. - Что-то вид этих цыплят мне не
нравится. Больно они долговязые, совсем не как
прежние, которые были до ваших последних распоряжений. Те были ладные,
упитанные, покуда их кошка не сожрала, а эти
растут, что твой бурьян. Сроду таких не видал. И шибко клюются, достают выше
башмаков, толком не дают измерять, как
вы велели.
Настоящие великаны и едят бог знает сколько. Никакого зерна не хватает, уж
больно они прожорливые. Они уже
покрупнее взрослых бентамов. Если дальше так пойдет, можно их и на выставку
послать, хоть они и долговязые.
Плимутроков в них не узнать. Вчера ночью я напугался, думал, на них напала
кошка: поглядел в окно - и вот, лопни мои глаза,
она нырнула к ним под проволоку. Выхожу, а цыплята все проснулись и что-то клюют
да так жадно, а кошки никакой не
видать. Подбросил им зерна и запер покрепче. Какие будут ваши распоряжения, надо
ли корм давать прежним манером?
Который вы тогда смешали, уже, почитай, весь вышел, а самому мне смешивать
неохота, потому как тогда получилась
неприятность с пудингом. Мы с женой желаем вам доброго здоровья и надеемся на
вашу неизменную милость.
С уважением - Элфред Ньютон Скилетт".
A заключительных строках Скилетт намекал на происшествие с молочным
пудингом, в который попало немного
Гераклеофорбии номер два, что весьма болезненно отозвалось на Скилеттах и едва
не привело к самым роковым последствиям.
Но мистер Бенсингтон, читая между строк, понял по описанию необыкновенного
роста цыплят, что заветная цель близка. На
другое же утро он сошел с поезда на станции Аршот, неся в саквояже в трех
запечатанных жестянках запас Пищи богов,
которого хватило бы на всех цыплят графства Кент.
Стоял конец мая, утро было ясное, солнечное, даже мозоли почти не давали
себя знать - и мистер Бенсингтон решил
пройтись пешком через Хиклибрау. Всего до фермы было три с половиной мили -
парком, потом деревней, а потом зелеными
просеками Хиклибрауского заповедника. Поздняя весна сплошь осыпала деревья
зелеными блестками, весело цвели кусты
живых изгородей и целые чащи голубых гиацинтов и лиловых орхидей; и ни на минуту
не смолкал разноголосый птичий
гомон: заливались черные и певчие дрозды, малиновки, зяблики и всякие другие
птахи, а в одном уголке парка, на пригреве,
уже разворачивал свои завитки папоротник и весело прыгали лани.
От всего этого в душе мистера Бенсингтона встрепенулось давно позабытое
ощущение - радость бытия; будущее его
великолепного открытия представало в самом радужном свете, и вообще казалось,
что настал счастливейший день его жизни. А
потом он увидел залитую солнцем полянку возле песчаной насыпи, осененной ветвями
сосен, увидел цыплят, вскормленных
приготовленной им смесью, - огромных, нескладных, ростом уже перегнавших любую
почтенную семейную курицу и, однако,
все еще растущих, еще покрытых младенческим желтым пухом (только на спине
виднелись первые коричневые перышки), - и
понял, что этот его счастливейший день и вправду настал.
Мистер Скилетт затащил его в загон, но цыплята тут же больно клюнули его
раза два сквозь разрезы в башмаках, и он
поспешно отступил и стал разглядывать чудо-птенцов сквозь проволочную сетку. Он
близоруко припал к ней лицом и смотрел
за каждым их движением так, словно отродясь не видывал живого цыпленка.
- Ума не приложу, какие нее они выраштут, - сказал мистер Скилетт.
- С лошадь, - сказал мистер Бенсингтон.
- Да, видно, вроде того, - отозвался мистер Скилетт.
- Одним крылышком смогут пообедать несколько человек, - сказал мистер
Бенсингтон. - Их придется рубить на части, как
говядину.
- Ну, они же шкоро перештанут рашти, - сказал мистер Скилетт.
- Разве?
- Яшно, - сказал мистер Скилетт. - Знаю я эту породу. Шперва тянутшя, как
дурная трава, а потом перештают. Яшное дело.
Оба помолчали.
- Вот что значит хороший уход, - скромно заметил мистер Скилетт.
Мистер Бенсингтон сверкнул на него очками.
- Мы ш моей хозяйкой и раньше таких выращивали, - продолжал мистер Скилетт,
несколько увлекшись, и, словно призывая
небеса в свидетели, закатил здоровый глаз. - Разве, может, шамую капельку
поменьше.
Мистер Бенсингтон, по обыкновению, обошел всю ферму, но нигде не
задерживался и поспешил вернуться к новому
выводку. По правде говоря, он и надеяться не смел на подобный успех. Наука
развивается так медленно, и пути ее так
извилисты; вот выношена блестящая идея, но, пока она воплотится в жизнь, почти
всегда тратишь долгие годы труда и
изобретательности, а тут... тут не ушло и года на испытания - и вот она создана,
настоящая Пища богов! Замечательно, даже не
верится! Ему больше не надо питаться одними лишь смутными надеждами - неизменной
опорой ученого воображения! По
крайней мере так казалось Бенсингтону в тот час.
Он вернулся к проволочной сетке и снова и снова во все глаза глядел на свое
поразительное создание - на цыплят-великанов.
- Дайте-ка сообразить, - сказал он. - Им десять дней. А ведь они, если не
ошибаюсь, раз в шесть-семь больше обыкновенных
цыплят...
- Шамое время нам прошить прибавки, - сказал жене мистер Скилетт. Видишь,
он рад до шмерти! Больно мы ему угодили
тем выводком, что в дальнем загоне.
Он наклонился к самому уху миссис Скилетт, заслоняя рот ладонью.
- Думает, это они от его дурацкого порошка так вырошли.
И мистер Скилетт хмыкнул, подавляя смешок.
Поистине, в этот день мистер Бенсингтон чувствовал себя именинником. И ему
вовсе не хотелось придираться к мелочам.
Правда, при свете этого солнечного дня, как никогда, бросалось в глаза, что
Скилетты - неряхи и хозяйничают спустя рукава.
Но он ни разу не повысил голос. В изгородях загонов кое-где оказались дыры и
прорехи, но он удовольствовался объяснением
Скилетта, что тут виноваты "лиша или шобака, а может, еще какой зверь". Потом
мистер Бенсингтон заметил, что инкубатор
давно не чищен.
- Ваша правда, сэр, - со смиренной улыбочкой, скрестив руки на груди,
ответила миссис Скилетт. - Только когда ж нам их
чистить? Поверите, за все время минутки свободной не было...
Скилетт жаловался, что их одолевают крысы, надо ставить капканы, и мистер
Бенсингтон поднялся на чердак; норы и
впрямь оказались громадные, и вокруг - грязь и мерзость запустения, а ведь здесь
хранили и смешивали с мукой и отрубями
Пищу богов! Скилетты принадлежали к той породе людей, что никак не могут
расстаться с битой посудой, со старыми пустыми
коробками, банками и склянками, - весь чердак был завален этим хламом. В углу
медленно гнила сваленная Скилеттом на
хранение куча яблок; с гвоздя, вбитого в скошенный потолок, свисало несколько
кроличьих шкурок, на которых Скилетт
собирался испробовать свои скорняжные таланты ("по чашти мехов я первый знаток",
- сообщил он).
Глядя на этот хаос, мистер Бенсингтон неодобрительно морщился, но шум
поднимать не стал и даже при виде осы, которая
лакомилась из аптечной фарфоровой баночки Гераклеофорбией номер четыре, только
заметил кротко, что не следует держать
этот порошок открытым, не то он отсыреет.
А потом, забыв обо всех этих досадных мелочах, он сказал Скилетту то, что
все время было у него на уме:
- Знаете, Скилетт... надо бы зарезать одного из тех цыплят... как образец.
Давайте сегодня же и зарежем, и я его захвачу с
собой в Лондон.
Он притворился, будто разглядывает что-то в другой аптечной баночке, потом
снял очки и тщательно протер.
- Мне бы хотелось, - продолжал он, - очень бы хотелось сохранить что-нибудь
на память... такой, знаете, сувенир о
сегодняшнем дне... и об этом именно выводке... А кстати, вы не давали этим
цыплятам мяса? спросил он вдруг.
- Что вы, шэр! - обиделся Скилетт. - Не первый день за птицей ходим, видали
кур вшякой породы, ш чего бы это нам делать
такие глупошти.
- А остатки от своего обеда вы им не бросали? Мне, знаете, показалось, что
там в дальнем углу валяются кости кролика...
Они пошли посмотреть и увидели дочиста обглоданный скелет, но не кролика, а
кошки.
- Никакой это не цыпленок, - сказала мистеру Бенсингтону кузина Джейн.
- Что же, по-вашему, я никогда в жизни цыплят не видела? - Кузина Джейн
начинала горячиться. - Во-первых, он слишком
большой, а во-вторых, сразу видно, что это не цыпленок. Это больше похоже на
дрофу.
- Что до меня, - нехотя сказал Редвуд, поняв по лицу Бенсингтона, что
отмолчаться не удастся, - судя по всем данным, я,
признаться...
- Ну, конечно... - сказала кузина Джейн. - Умные люди верят собственным
глазам, а вы тут с какими-то данными...
- Но позвольте, мисс Бенсингтон!..
- А, да что вас слушать! - сказала кузина Джейн. - Все вы, мужчины,
одинаковы.
- Судя по всем данным, эту птицу, безусловно, следует отнести к разряду...
без сомнения, она ненормально
гипертрофирована, однако же... тем более, что она вывелась из обыкновенного
куриного яйца... Да, мисс Бенсингтон, я
вынужден признать, что... что иначе, как цыпленком, эту птицу не назовешь.
- Так что же, по-вашему, это цыпленок?
- Думаю, что да, - сказал мистер Редвуд.
- Какая чепуха! - воскликнула кузина Джейн и смерила его гневным взглядом.
- Всякое терпение с вами лопается!
Она круто повернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью.
- И, должен сказать, для меня большое облегчение, что он остался просто
цыпленком, хоть и очень большим, - сказал
Редвуд, когда смолкло эхо захлопнувшейся двери.
Не дожидаясь приглашения мистера Бенсингтона, он уселся в низкое кресло
перед камином и признался в поступке весьма
опрометчивом даже для человека, далекого от науки.
- Вы, конечно, упрекнете меня в легкомысленной поспешности, Бенсингтон, -
сказал он, - но... но неделю тому назад я
положил немного Гераклеофорбии... совсем немножко, правда... в бутылочку моему
малышу.
- Как! - воскликнул мистер Бенсингтон. - А вдруг бы...
- Да, я знаю, - сказал Редвуд и покосился на огромного цыпленка на столе. -
Слава богу, все обошлось, - прибавил он и полез
в карман за сигаретами. Потом отрывисто стал рассказывать подробности. - Бедный
малыш совсем не прибавлялся в весе... я
так беспокоился... Уинклс не врач, а жулик... бывший мой ученик, но такой
проныра... Моя жена верит в него, как в господа
бога. Бывают, знаете, такие... величественные... важности хоть отбавляй... Ну, а
мне в доме никакой веры... И ведь это я его
учил... меня даже в детскую не пускают... Не могу же я сидеть сложа руки...
Прошмыгнул туда, пока няня завтракала... и
подсыпал в бутылочку.
- Но теперь он будет расти, - сказал Бенсингтон.
- Уже растет. За неделю прибавил двадцать семь унций... Вы бы послушали
Уинклса! Хвастает, что это все от хорошего
ухода.
- Ну, еще бы! Совсем как Скилетт!
Редвуд опять покосился на цыпленка.
- Теперь задача, как его дальше подкармливать. Меня одного в детскую не
пускают... помните, еще с тех пор, как я пытался
вывести кривую роста Джорджины Филис... Уж не знаю, как я ему дам вторую
порцию...
- А надо ли?
- Он уже два дня криком кричит... Ему теперь не хватает обычной еды.
Нужно добавлять Пищи.
- А вы скажите Уинклсу.
- К черту Уинклса! - сказал Редвуд.
- Столкуйтесь с ним, и пусть даст ребенку порошок...
- Да, видно, придется, - сказал Редвуд и, подперев кулаком подбородок,
уставился на огонь.
Бенсингтон стоял у стола, поглаживая пушок на боку цыпленка-великана.
- Огромные вырастут птицы, - сказал он.
- Да, - отозвался Редвуд, не сводя глаз с пламени.
- Наверно, с лошадь, - продолжал Бенсингтон.
- Больше, - сказал Редвуд. - В том-то и загвоздка.
Бенсингтон повернулся к нему.
- Редвуд, - сказал он, - а ведь эти птицы поразят весь мир.
Редвуд кивнул, по-прежнему глядя в огонь.
- И ваш мальчик тоже! Вот честное слово! - выпалил Бенсингтон, блеснув
очками, и шагнул к Редвуду.
- Об этом я и думаю, - сказал Редвуд.
Он со вздохом выпрямился в кресле, швырнул недокуренную сигарету в камин и
глубоко засунул руки в карманы.
- Именно об этом я сейчас и думал. Надо будет обращаться с Гераклеофорбией
поосторожнее. Этот цыпленок, видно, рос уж
с такой быстротой...
- Если мальчик станет расти в таком темпе... - медленно произнес мистер
Бенсингтон и уставился на цыпленка. - Да, знаете
ли! Это будет настоящий великан!
- Я буду постепенно уменьшать дозы, - сказал Редвуд. - Придется действовать
через Уинклса.
- Смелый эксперимент, что и говорить.
- Да.
- Но, знаете, уж если быть откровенным... Рано или поздно ведь пришлось бы
испробовать это хоть на одном ребенке.
- Ну, на одном-то ребенке мы это, безусловно, испробуем.
- Вот именно, - сказал Бенсингтон, подошел к камину и, сняв очки, снова
принялся их протирать.
- Мне кажется, Редвуд, пока я не увидал этих цыплят, я даже отдаленно не
представлял себе, что мы, в сущности, делаем...
какие тут открываются возможности. Только сейчас передо мною начинают
вырисовываться... возможные последствия...
А между тем, поверьте, даже и в этот час мистер Бенсингтон имел весьма
смутное понятие о том, какую бочку с порохом
взорвет брошенная им искра.
Было это в начале июня. Потом несколько недель Бенсингтону мешал съездить
на опытную ферму воображаемый жестокий
бронхит, и вместо него пришлось там побывать Редвуду. Возвратился он еще больше
прежнего озабоченный судьбою сына.
Растут, непрерывно растут... уже целых семь недель...
А затем на сцене появились осы.
Первая гигантская оса была убита в конце июля, примерно за неделю до того,
как куры сбежали из Хиклибрау. Сообщение
об этом промелькнуло в нескольких газетах, но я не уверен, что оно попалось на
глаза мистеру Бенсингтону, и уж наверно он
не подумал, что появление огромного насекомого как-то связано с неряшеством,
царившим на его опытной ферме.
Теперь уже не приходится сомневаться, что, пока Скилетт потчевал цыплят
мистера Бенсингтона Пищей богов, множество
ос так же усердно, а может быть, и еще усерднее таскали ту же снедь своему
потомству, выведенному в начале лета среди
песчаных холмов, за хвойным лесом, окружавшим ферму. И, бесспорно, на таком
питании осиное потомство росло и
процветало ничуть не хуже Бенсингтоновых кур. В соответствии со своей природой
осы становятся вполне взрослыми быстрее,
чем домашняя птица, - и вот из всех живых тварей, которые по милости неряхи
Скилетта и его достойной супруги
воспользовались благами, предназначенными для кур, осы первыми вошли в историю.
По дошедшим до нас сведениям, первым, кто повстречался с чудовищной осой и
кому удалось ее убить, был некто Годфри,
лесничий в поместье подполковника Руперта Хика, близ Мейдстона. По колено в
зарослях папоротника он переходил полянку в
буковой роще - одном из живописных уголков в лесах подполковника Хика; у него
было с собой ружье - по счастью,
двустволка. И вдруг впереди показалось неведомое чудище - Годфри не мог толком
его разглядеть, так как оно летело против
солнца, но гудело оно "что твой мотор". По собственному признанию, Годфри
порядком струхнул.
Чудище было величиной с сову, а то и побольше, но опытный глаз лесничего
тотчас заметил, что летит оно как-то странно,
не по-птичьи быстро машет крыльями, так что их и не разглядишь. Движимый, как я
подозреваю, в равной мере инстинктом
самозащиты и давней привычкой, Годфри мигом сорвал с плеча двустволку и
выстрелил.
Вероятно, оттого, что мишень была уж очень необычная, он промахнулся: лишь
небольшая часть заряда попала в цель;
чудище упало было с яростным жужжанием, по которому безошибочно узнаешь осу, но
сразу опять взлетело, желтые и черные
полосы заблестели в солнечных лучах. И сейчас же оса бросилась на Годфри. С
двадцати ярдов он выстрелил из второго ствола,
отшвырнул ружье, пробежал несколько шагов и нырнул в густой папоротник, стараясь
увернуться от врага.
Оса пролетела в каком-нибудь ярде над ним, ударилась оземь, снова взлетела
и, снова упав уже ярдах в тридцати от него,
стала корчиться в агонии, извиваясь и пронзая воздух своим жалом. Годфри
подобрал ружье, всадил в издыхающую осу еще
два заряда и только после этого решился подойти близко.
Потом он измерил мертвую осу: размах крыльев достигал двадцати семи с
половиной дюймов, длина жала - трех дюймов.
Дробь изуродовала туловище и разорвала брюшко, но Годфри прикинул, что от головы
до жала было восемнадцать дюймов, и
почти не ошибся. Глаз осы оказался величиной с монету в один пенни.
Таковы первые достоверные сведения о появлении гигантских ос. На следующий
день велосипедист, который без педалей
катил с холма между Семью дубами и Тонбриджем, едва не наехал на другую осувеликана,
она переползала дорогу. Шорох
шин, видно, встревожил ее, и она взлетела, гудя, точно механическая пила. Руль в
руках перепуганного седока дрогнул,
велосипед вильнул и съехал на обочину, а когда седок, осмелев, оглянулся, оса
летела над лесом в сторону Уэстерхема.
Велосипедист еще немного проехал, с трудом удерживаясь в седле, потом
затормозил, спешился (его так била дрожь, что,
слезая, он упал вместе со своей машиной) и сел на обочине, чтобы хоть немного
опомниться. Ехал он в Эшфорд, но в тот день
добрался только до Тонбриджа...
Как ни странно, после этого целых три дня о громадных осах не было ни
слуху, ни духу. Может быть, потому, что, как я
обнаружил, сверяясь с метеорологическими сводками, в те дни погода стояла
пасмурная и холодная, а кое-где шел проливной
дождь. А на четвертый день прояснилось, засверкало солнце, и с этим совпало
невиданное нашествие ос-великанов.
Сколько их появилось в тот день, невозможно подсчитать. Сообщалось по
меньшей мере о пятидесяти случаях. Была даже
одна человеческая жертва: некий владелец бакалейной лавки застиг гигантскую осу
в бочонке с сахаром и, когда она взлетела,
сгоряча кинулся на нее с лопатой. Первым ударом он свалил ее на пол, а вторым
рассек пополам, но она успела ужалить его
через башмак - и из них двоих он умер первым.
Больше всего поразило публику появление осы-великана в Британском музее:
средь бела дня она ринулась на одного из
бесчисленных голубей, которые постоянно кормятся во дворе музея, взлетела с ним
на карниз и там без помехи сожрала свою
жертву. Затем она некоторое время ползала по крыше, через открытое окно
забралась внутрь, жужжа, закружилась под
стеклянным куполом читального зала (перепуганные читатели толпами кинулись к
выходу) и, наконец, вылетела в другое окно
и скрылась из глаз, причем после ее гудения наступившая тишина показалась людям
оглушительной.
Почти всех остальных ос видели издали, на лету, большого вреда они не
причинили. Одна обратила в бегство компанию
гуляющих, которая расположилась закусить на Олдингтонском бугре, и уплела все
сласти и варенье; другая, неподалеку от
Уитстейбла, убила и растерзала щенка на глазах перепуганной хозяйки.
В тот вечер на улицах газетчики надрывались от крика, всюду бросались в
глаза заголовки, набранные самым крупным
шрифтом: "Гигантские осы в графстве Кент!" В редакциях люди бегали по винтовым
лестницам, выкликая все новые вести о
крылатых чудищах. В пять часов вечера профессор Редвуд вышел из своего колледжа
на Бонд-стрит, разгоряченный бурной
схваткой, которую ему пришлось выдержать с коллегами из-за чересчур больших
расходов на телят, и купил газету; развернув
ее, он побледнел, мгновенно забыл и о телятах и о коллегах, вскочил в первый
попавшийся наемный экипаж и поспешил к
Бенсингтону.
С порога его оглушил голос Скилетта: тот вопил на всю квартиру и размахивал
руками так, что, кроме него, уже ничего не
было видно и слышно.
Скилетт то жалобно взвизгивал, то чуть не рычал от злости.
- Мы больше не можем там оштаватьшя, шэр! Мы уж и так терпели, думали,
штанет легче, а штановитшя чаш от чашу хуже.
Там не одни ошы, шэр, там еще и уховертки завелишь - во-он такие (он вытянул
жирную, грязную руку и отмерил на ней
длину уховертки - чуть не до локтя). Мишшиш Шкилетт как увидела, чуть в обморок
не упала. А крапива у загонов, шэр, штрах
как жжетшя, и вше раштет и раштет! И наштурция тоже - заползла в окно и чуть не
шпутала мишшиш Шкилетт ноги. А вше
ваш порошок виноват, шэр. Где капельку прошыплешь, там вше раштет и раштет,
шроду я такого не видал. Не можем мы
оштатьшя до конца мешяца, шэр. Нам пока еще жизнь не надоела. А там коли ошы не
заедят, так наштурция задушит. Вы и не
поверите, шэр, пока швоими глазами не увидите...
Он устремил здоровый глаз куда-то в потолок над головой Редвуда.
- Почем знать, может, крышы тоже добралишь до этого порошка! Вот чего я
боюшь, шэр. Пока что больших крыш не
видать, но кто его знает.
Уховерток-то мы видели и напугалишь до шмерти - их было две, шэр, каждая ш
хорошего омара... да еще эта наштурция...
уж больно быштро она вырошла. А как я ушлыхал ош, шэр, как ушлыхал, так шразу и
понял, что к чему. Шразу шхватилшя - и
к вам, только и задержалшя пуговицу пришить, пуговица у меня отлетела. У меня и
шейчаш душа не на меште, шэр. Штрах
берет за мишшиш Шкилетт. Там эта наштурция вешь дом заплела... вот провалитьшя
мне, шэр, надо глядеть в оба, а то
шхватит и удавит, как змея... и уховертки раштут, как на дрожжах, и ошы... вдруг
ш нею что шлучитшя, шэр, а у нее и
завещание не шоштавлено.
- А цыплята? - спросил мистер Бенсингтон. - Как цыплята?
- До вчерашнего дня мы их кормили, шэр, вот чтоб мне провалитьшя. А нынче
утром побоялишь. Там ошы так жужжат,
прошто штрах. Налетели тучей, да большущие такие. Ш курицу. Я ей и говорю,
пришей, говорю, мне парочку пуговиц, не могу
же я в таком виде в Лондон ехать. Вот поеду к миштеру Беншингтону и рашшкажу ему
вше, как ешть. А ты, говорю, шиди
дома и не выходи, пока я не вернушь, да шмотри окна не открывай.
- Если бы не ваша возмутительная неаккуратность...
- Ох, не говорите так, шэр, - возразил Скилетт. - У меня и без того душа
болит за мишшиш Шкилетт. Я даже шлушать этого
не могу, шэр, вот провалитьшя, не могу. У меня, шэр, одни крышы на уме... я вот
ш вами тут разговариваю, а вдруг, они уже
шьели мою штаруху?
- Там должны быть такие поразительные кривые роста, а вы не сделали ни
единого измерения! - сказал Редвуд.
- До того ли было, шэр! Знали бы вы, какого мы ш женой штраху натерпелишь
за этот мешяц! Ума приложить не могли, что
же это такое делаетшя. Цыплята раштут, как шумашшедшие, и уховертки, и
наштурция. Не припомню, шэр, говорил я вам про
наштурцию?..
- Да, да, говорили, - сказал Редвуд. - Что нам делать, Бенсингтон, как, повашему?
- А нам-то что делать? - взмолился Скилетт.
- Вы возвращайтесь на ферму, - сказал Редвуд. - Нельзя оставлять миссис
Скилетт одну на всю ночь.
- Ну нет, шэр
...Закладка в соц.сетях
