Жанр: Научная фантастика
Пища богов
..., один я туда не поеду. Будь там хоть дешять мишшиш Шкилетт.
Вот ешли миштер Беншингтон...
- Чепуха! - оборвал его Редвуд. - Осы ночью спят. А уховертки вас не
тронут...
- Да, а крышы-то?
- Никаких там крыс нет, - сказал Редвуд.
Мистер Скилетт напрасно тревожился за свою супругу. Миссис Скилетт не
теряла времени зря.
Настурция, которая все утро, неслышно цепляясь усиками, карабкалась выше и
выше по стене, к одиннадцати часам
заслонила окно; в комнате становилось все темней и темней, и миссис Скилетт все
яснее понимала, что положение скоро
сделается невыносимым. Казалось, с отъезда мужа прошла целая вечность. Некоторое
время она пыталась сквозь темное окно,
сквозь завесу шевелящихся зеленых плетей и усиков рассмотреть, что делается
снаружи, потом тихонько отошла, осторожно
приотворила дверь спальни и прислушалась...
Ничто не нарушало тишины - и вот, высоко подобрав юбки, миссис Скилетт
бросилась в спальню, заглянула для верности
под кровать, потом заперлась и быстро и споро, как женщина привычная, стала
собираться в путь-дорогу.
Постель с утра осталась не застелена, на полу валялись куски настурции.
Скилетту с вечера пришлось обрубить побеги
топором, чтобы закрыть окно, но миссис Скилетт не замечала беспорядка. Она
достала более или менее приличную простыню и
увязала в нее самое необходимое: все свои платья, белье, вельветовую куртку,
которую Скилетт надевал в торжественных
случаях, непочатую банку маринада. Все это было вполне законно, но заодно она
прихватила и две наглухо закупоренные банки
с Гераклеофорбией номер четыре из тех, что привез в последний раз мистер
Бенсингтон. (Миссис Скилетт была женщина
честная, но она была еще и бабушка, и у нее сердце разрывалось оттого, что такой
отличный продукт приходилось скармливать
каким-то паршивым цыплятам.) Связав все свои пожитки в узел, она надела чепец,
сняла фартук, новым шнурком для ботинок
перевязала зонтик, постояла, прислушиваясь, у окна, потом у двери - и наконец
отворила ее и вышла в мир, полный неведомых
опасностей. Зонтик она держала под мышкой, а узловатыми руками упрямо сжимала
свои драгоценные пожитки. Чепец она
надела самый лучший, с лентами, расшитый бисером, а среди всего этого
великолепия вздымались и кивали два искусственных
мака, словно исполненные того же трепетного мужества, что и их хозяйка.
Над переносьем у нее прорезалась решительная складка. Хватит с нее! Не
станет она торчать тут одна! Скилетт, если угодно,
пускай возвращается, а она сыта по горло.
Она вышла через парадную дверь, глядевшую на Хиклибрау, - надо ей было в
противоположную сторону, в Чизинг Айбрайт,
где жила ее замужняя дочь, но дверь черного хода уже невозможно было отворить -
так разрослась тут взбесившаяся настурция
с того дня, как миссис Скилетт просыпала возле нее порошок. Минуту-другую она
прислушивалась, потом с величайшей
осторожностью закрыла за собою дверь.
Прежде чем обойти дом, она опасливо выглянула из-за угла и осмотрелась...
Широкая расселина, точно шрам, пересекала песчаный холм за соснами, там-то
и гнездились гигантские осы, и миссис
Скилетт испытующе посмотрела туда. Налетавшиеся с утра осы сейчас угомонились,
их не было видно, и вокруг стояла
тишина, доносилось лишь глухое гудение, как будто работала паровая лесопилка. Не
видать было и уховерток. Правда, на
огороде, среди грядок с капустой, что-то шевелилось, но, может, это просто кошка
подкрадывалась к какой-нибудь пичуге.
Несколько минут миссис Скилетт не сводила глаз с этого места.
Потом она завернула за угол, но через несколько шагов при виде загона с
цыплятами-великанами снова остановилась.
Поглядела на них и со вздохом покачала головой. Цыплята были уже ростом со
страуса эму, но куда толще и массивнее. Их
оставалось пять, и все курочки; было еще два петушка, но они, подравшись, забили
друг друга до смерти. Курочки бродили
понурые, и миссис Скилетт задумалась.
- Бедненькие, - сказала она и опустила свой узел наземь. - Со вчерашнего
дня не поены, не кормлены! При эдаких-то
аппетитах!
И тут эта вечно грязная, неряшливая старушонка совершила, на мой взгляд,
истинный подвиг милосердия. Оставив узел и
зонтик на вымощенной кирпичом дорожке, она пошла к колодцу, налила в пустое
корыто целых три ведра воды и, пока
цыплята жадно пили, потихоньку отперла калитку загона.
После этого она с удивительным проворством подобрала свои пожитки,
перелезла через живую изгородь на краю огорода,
зашагала прямиком через некошеный луг, так что осиные гнезда остались в стороне,
и дальше направилась извилистой тропкой
к Чизинг Айбрайту.
Поднимаясь в гору с тяжелой ношей, она совсем запыхалась, часто
останавливалась передохнуть и всякий раз оглядывалась
на оставшийся позади, за елями, опустевший домик. Наконец, почти уже с вершины
холма, она увидела вдали трех огромных
ос: медленно, тяжело они поодиночке летели на запад, и это зрелище сразу
заставило ее прибавить шагу.
Скоро она вышла на открытое место, дальше тропинка шла по насыпи (здесь
миссис Скилетт почувствовала себя почти в
безопасности), а там показалась и долина, ведущая к холмам Хиклибрау. У подножия
холма, укрывшись в тени большого
дерева, миссис Скилетт посидела немного, переводя дух.
И опять решительно зашагала своей дорогой...
Видели бы вы ее - маленькую, черную, точно вставший на задние лапки
муравей, с белым узлом в руке, - как она торопливо
семенила по белеющей под жарким полуденным солнцем тропинке, пересекавшей
отлогие склоны холмов! Казалось, это
решительный, неутомимый нос ведет ее все вперед и вперед; маки, украшавшие
чепец, непрестанно дрожали и раскачивались,
башмаки на резинках все гуще покрывала белая дорожная пыль. В знойной тишине
только и слышались ее шаги - шлеп да
шлеп, зажатый под мышкой зонтик упрямо соскальзывал вниз и чуть не падал.
Сморщенные, увядшие губы под огромным
нависшим носом были поджаты с выражением непреклонной решимости, и старуха все
снова вздергивала зонтик повыше - да
не падай ты, прах тебя побери! - или мстительно встряхивала накрепко стиснутый в
руке узел. И порою бормотала что-то себе
под нос в предвкушении какого-то спора со Скилеттом.
А впереди, в дымке голубого неба, постепенно вырисовывалась колокольня, и
все яснее виднелся Чизинг Айбрайт - тихий
уголок, такой далекий от суеты нашего буйного мира; там никто и не помышлял о
Гераклеофорбии, что неотвратимо
приближалась к этой обители тишины и спокойствия, притаившись в белом узле.
Насколько я понимаю, куры-великанши нагрянули в Хиклибрау около трех часов
пополудни. Должно быть, они ни минуты
не теряли даром, хотя очевидцев не оказалось: на улице в ту пору никого не было.
О том, что стряслось неладное, первым
возвестил отчаянный вопль маленького Скелмерсдейла. Мисс Дар ген, почтмейстерша,
по обыкновению от нечего делать
глядевшая в окно, вдруг увидела огромную курицу, - та неслась по улице с
несчастным ребенком в клюве, а за нею по пятам -
еще две такие же громадины. Вы и сами, конечно, знаете, с какой невероятной
быстротой враскачку бегут к кормушке
выпущенные из курятника крепкие, сильные куры недавно выведенных пород. И
знаете, что от голодной курицы никак не
отвяжешься, она настойчиво требует своего. Как мне говорили, среди предков
Бенсингтоновых цыплят были плимутроки, а
они и без Гераклеофорбии долговязы и бегуны первоклассные.
Быть может, мисс Дарген была не так уж изумлена. Как ни просил мистер
Бенсингтон Скилеттов держать язык за зубами, а
слухи об огромных цыплятах, выведенных на его ферме, ходили по деревне уже не
первую неделю.
- Боже милостивый! - воскликнула мисс Дарген. - Так я и знала, что этим
кончится!
Однако же она не растерялась. Мигом схватила опечатанный пакет с почтой,
приготовленный для отправки в Аршот, и
выбежала вон. И сейчас же в другом конце улицы показался мистер Скелмерсдейл, он
бежал бледный, как полотно, размахивая
лейкой, которую держал за носик. А еще через минуту, конечно, уже все жители
деревушки выглядывали из дверей и окон.
Завидев мисс Дарген, которая бежала к ней через дорогу, размахивая всей
дневной корреспонденцией всего Хиклибрау,
похитительница юного Скелмерсдейла остановилась. Помешкала секунду - и через
открытые настежь ворота вбежала во двор к
Фалчеру. Эта секунда промедления оказалась роковой. Подскочила вторая курица,
нацелившись клювом, выхватила у нее
добычу и через ограду перемахнула в сад к приходскому священнику.
В курицу, бежавшую позади, попала лейка, пущенная меткой рукой мистера
Скелмерсдейла, и она с отчаянным кудахтаньем
перелетела над домиком миссис Глю во двор к доктору, а остальные громадные птицы
тем временем мчались по лужайке
вдогонку за той, которая тащила ребенка.
- Господи боже! - вскричал священник (некоторые уверяют, что он выразился
более мужественно) и, грозно размахивая
крокетным молотком, бросился наперерез.
- Стой, негодяйка! - кричал он, словно гоняться за гигантскими курами было
ему не впервой.
А затем, видя, что не успеет перехватить воровку, изо всей мочи запустил в
нее молотком - и тот, описав изящную кривую в
каком-нибудь футе от головы Скелмерсдейла-младшего, угодил в стеклянную стенку
теплицы.
Дзинь, трах! Новенькая теплица! Так любовно и так недавно отстроенная женой
священника!
Звон разбитого стекла напугал курицу - тут бы всякий напугался, - и она
уронила свою добычу в куст португальского лавра.
Младенца вскоре оттуда извлекли, встрепанного, но целого и невредимого,
пострадала только его одежка. Она оказалась не
столь прочной, как ее хозяин. Курица подскочила, захлопала крыльями - и
очутилась на крыше Фалчеровой конюшни, но
неплотно лежавшая в этом месте черепица не выдержала, и беглянка, так сказать, с
неба свалилась в закуток, где в тихом
уединении пребывал мистер Бампс, паралитик; сейчас уже неопровержимо доказано,
что в эту критическую минуту своей
жизни мистер Бампс впервые без чьей-либо помощи вскочил, пересек сад, - и только
когда он захлопнул за собой дверь и
задвинул засов, к нему разом вернулись христианское смирение и беспомощность
опекаемого женою инвалида...
Остальным курам преградили дорогу другие игроки в крокет, и они кинулись
через огород священника во двор к доктору;
туда же явилась и пятая их товарка, горестно кудахтая после неудачной попытки
прогуляться по рамам с парниковыми
огурцами мистера Уизерспуна.
Куры постояли немного, копаясь в земле и раздумчиво кудахтая, потом одна
долго и упорно клевала и долбила клювом улей,
стараясь добраться до докторовых пчел, а затем все пять, неуклюже переваливаясь,
подскакивая, топорща перья и то ускоряя,
то замедляя шаг, двинулись полями к Аршоту, и больше их в Хиклибрау не видели.
Неподалеку от Аршота они набрели на
подходящую для себя еду - огромное поле брюквы - и принялись жадно клевать. Но
скоро они стали жертвами своей славы.
Поразительное вторжение в жизнь человеческую птиц-великанов пробудило в
людях буйную, неодолимую жажду вопить,
бегать и швырять чем попало, - и очень быстро все мужское население Хиклибрау и
даже несколько особ женского пола,
вооружась самыми разнообразными предметами, которыми можно размахивать, колотить
или кидать в цель, устроили облаву
на гигантских кур. Их загнали в Аршот, где как раз было в разгаре гулянье, и
жители Аршота встретили их как достойное
завершение праздника. Кур преследовали до Финдон Биче, тут кто-то начал в них
стрелять из мелкокалиберного ружья.
Но, конечно, в птицу такого размера можно сколько угодно палить дробью она
ничего и не почувствует. Где-то близ Семи
дубов куры бросились врассыпную, и одну из них чуть погодя видели у Тонбриджа. С
громким кудахтаньем она суматошливо
бежала по берегу, все время держась немного впереди быстроходного катера и
несказанно изумляя пассажиров.
В тот же день около половины шестого двух из этих кур ловко поймал владелец
тонбриджского цирка: разбросав по полу
куски хлеба и пирога, он заманил их в клетку, которая пустовала после смерти
овдовевшей верблюдицы...
Когда злосчастный Скилетт сошел в тот вечер с поезда на станции Аршот, уже
смеркалось. Поезд опоздал - правда,
ненамного, - и мистер Скилетт поставил это на вид начальнику станции. Быть
может, ему почудилось, что начальник станции
как-то особенно на него посмотрел, и, помедлив секунду в нерешимости, Скилетт
прикрыл рот ладонью и вполголоса
осведомился, не случилось ли "чего-нибудь этакого".
- Какого еще "этакого"? - переспросил начальник станции, голос у него был
громкий и резкий.
- Ну, может, ошы или еще что...
- Тут было не до "ош", - сказал начальник станции. - Нам и с вашими
окаянными курами хлопот хватало.
И он обрушил на Скилетта рассказ о похождениях его цыплят, точно град
камней в окно политического противника.
- А как мишшиш Шкилетт, не шлыхали? - все же спросил Скилетт, оглушенный
этими новостями и нелестными
комментариями.
- Еще чего! - отрезал начальник станции, ясно показывая, что судьба этой
дамы его ничуть не занимает.
- Надо мне узнать, как и что, - сказал Скилетт и поспешно ретировался, а
вдогонку ему летели не слишком лестные
замечания о дураках, которые перекармливают кур и обязаны за это ответить...
Когда Скилетт проходил через Аршот, его окликнул работник из Хэнки и
спросил, уж не ищет ли он своих кур.
- А как там мишшиш Шкилетт, не шлыхали? - снова осведомился незадачливый
супруг.
Собеседник выразился в том смысле, что его куда больше интересуют куры, но
подлинные слова его повторять не стоит.
Было уже совсем темно, во всяком случае, настолько, насколько может быть
темно в Англии в безоблачную июньскую ночь,
когда мистер Скилетт заглянул в дверь кабачка "Веселые возчики" (вернее,
заглянула одна только его голова).
- Эй, друзья! - сказала голова. - Не шлыхали, что там за шказки
рашшказывают про моих кур?
- Как не слыхать! - отозвался мистер Фалчер. - Одна сказка проломила крышу
моего сарая, а другая вдребезги расколотила
парники... то бить, как их... оранживеи у жены священника...
Тут Скилетт вылез из-за двери.
- Мне бы подкрепитьшя, - сказал он. - Горячего бы джину ш водой в шамый
раз.
И тогда все наперебой стали ему рассказывать, что натворили его цыплята, а
он слушал и только повторял:
- Боже милоштивый!
Потом, улучив минуту, когда все умолкли, спросил:
- А как там мишшиш Шкилетт, вы не шлыхали?
- Не слыхали, - сказал мистер Уизерспун. - Не до нее нам тут было. Да и не
до вас тоже.
- А вы разве нынче дома не были? - спросил Фалчер, поднимая голову от
пивной кружки.
- Если какая-нибудь из этих подлых кур ее клюнула разок-другой...
Мистер Уизерспун не договорил, он предоставил слушателям вообразить себе
ужасную картину.
В эту минуту все охотно пошли бы со Скилеттом поглядеть, не случилось ли и
впрямь чего-нибудь с его супругой, - это ли
не развлечение на закуску, достойное столь богатого событиями дня! Неожиданности
следуют одна за другой, было бы жаль
что-нибудь упустить...
Но тут Скилетт (он в это время, устремив один глаз на буфет, а другой в
вечность, тянул у стойки свой джин) сам же
расхолодил компанию.
- Надо думать, эти большие ошы нынче никого не тревожили? - спросил он с
нарочитой небрежностью.
- Нам было не до них, мы с вашими курами возились, - отозвался Фалчер.
- Надо думать, они уже куда-нибудь улетели, - сказал Скилетт.
- Кто, куры?
- Да нет, я больше про ош, - пояснил Скилетт.
А затем, тщательно выбирая слова и делая чуть ли не на каждом
многозначительное ударение, он спросил с напускной
небрежностью, которая заставила бы насторожиться и грудного младенца:
- Надо думать, про других каких-нибудь больших животных у наш ничего не
шлыхать, а? Про шобак, или, шкажем, кошек,
или вроде того? Раз уж появляютшя такие большущие куры и ошы...
И он захохотал: мол, сами понимаете, это я так болтаю, для потехи.
Но почтенные жители Хиклибрау разом помрачнели. Фалчер первым высказал
вслух общую мысль:
- Ежели кошка да под стать этим курам...
- Н-да-а, - сказал и Уизерспун. - Этакая кошка...
- Это уж будет не кошка, а тигр, - сказал Фалчер.
- А то и побольше... - сказал Уизерспун.
И вот наконец Скилетт зашагал одинокой полевой тропинкой, что вела от
Хиклибрау в гору, а потом ныряла в осененную
хмурыми соснами ложбину, где в безмолвии и мраке мертвой хваткой сдавили опытную
ферму Бенсингтона плети гигантской
настурции... Но шагал он в одиночестве.
Его проводили до подножия холма - на большее сочувствия и любопытства не
хватило, - видели, как он поднялся на
вершину, как мелькнул его четкий силуэт на бледно-золотом фоне согретых закатом
небес и снова канул в сумрак, откуда,
казалось, ему уже нет возврата. Он ушел в неизвестность. И по сей день никто не
знает, что случилось с ним после того, как он
скрылся за холмом. Немного погодя у обоих Фалчеров и Уизерспуна разыгралось
воображение, и они тоже поднялись на
вершину и поглядели на север, куда ушел Скилетт, но тьма уже поглотила его.
Трое провожатых придвинулись ближе друг к другу и молча стояли и смотрели.
- Вроде там все в порядке, - сказал наконец Фалчер-младший.
- Что-то ни одного огонька не видать, - сказал Уизерспун.
- А отсюда их и не увидишь.
- Да еще туман нынче, - сказал Фалчер-старший.
Они еще постояли в раздумье.
- Было бы что неладно, так он бы воротился, - сказал Фалчер-младший.
Это прозвучало вполне убедительно, и еще немного погодя старик Фалчер
сказал:
- Ладно, пошли.
И все трое отправились домой спать - правда, на обратном пути они были
какие-то притихшие и задумчивые.
В ту ночь пастух, который остановился со своими овцами неподалеку от фермы
Хакстера, слышал громкий визг и решил,
что это лисицы, а наутро недосчитался барашка - и отыскал его наполовину
обглоданные кости на дороге в Хиклибрау...
Самое непонятное, что никаких останков, по которым можно было бы опознать
Скилетта, так и не нашли!
Месяца через полтора среди обугленных развалин опытной фермы, в разных
концах ее, найдены были кости, похожие,
пожалуй, и на человеческие лопатка и еще одна, длинная, быть может, берцовая,
тоже изглоданная до неузнаваемости. А у
ограды со стороны Айбрайта, возле перелаза, нашли стеклянный глаз, и тут-то
многим стало ясно, что именно этому
сокровищу Скилетт был в немалой мере обязан своим обаянием. Стеклянный глаз
смотрел на белый свет с тем же
отрешенным, суровым и скорбным выражением, которое когда-то придавало
значительность весьма заурядной физиономии
мистера Скилетта.
После тщательных розысков среди развалин обнаружили металлические ободки
двух полотняных пуговиц, еще три такие
нее пуговицы, сплющенные, но уцелевшие, и одну металлическую, из тех, которым в
нашем туалете отнюдь не полагается быть
на виду. Авторитетные лица сочли эти находки неопровержимым доказательством
того, что Скилетт был убит и растерзан в
куски, но меня это не убеждает. Признаться, памятуя о явном его отвращении ко
всяким застежкам, я предпочел бы для
верности найти меньше пуговиц, но больше костей.
Правда, стеклянный глаз - как будто доказательство бесспорное, но, если он
и в самом деле принадлежал Скилетту (а даже
миссис Скилетт и та не знала наверняка, был ли неподвижный глаз мужа
стеклянным), то цвет его странным образом
изменился и из светло-карего стал небесно-голубым. А лопатка - свидетельство
совершенно ненадежное; прежде чем признать
этот огрызок частью человеческого скелета, я хотел бы сравнить его для
наглядности с изгрызенными лопатками каких-нибудь
овец или телят.
А кстати, куда девались башмаки мистера Скилетта? Может быть, у крыс очень
странный, даже извращенный вкус, но
неужели они, которые бросили недоеденного барашка, пожрали бы Скилетта целиком,
не оставив ни волос, ни костей, ни зубов,
ни башмаков?
Я тщательно расспросил всех, кто сколько-нибудь близко знал Скилетта, и все
в один голос твердили, что не родился еще на
свет такой зверь, который бы сожрал Скилетта. Некий отставной моряк, арендатор
одного из коттеджей мистера
У.У.Джейкобса в Дантон Грин, с загадочным и глубокомысленным видом, обычным для
здешних жителей, высказал мнение,
что прикончить мистера Скилетта зверь, пожалуй, мог, но съесть - никак: даже у
самого лютого отшибло бы аппетит. Окажись
Скилетт на плоту посреди океана в числе потерпевших кораблекрушение, уж ему-то
не грозила бы смерть от руки
изголодавшихся спутников. "Неохота мне про него худо говорить, - прибавил
отставной моряк, - но что правда, то правда". А
уж надеть сшитый Скилеттом костюм он, моряк, нипочем бы не согласился - для
этого надо окончательно рехнуться. Судя по
всем этим разговорам, навряд ли какое-нибудь живое существо могло счесть
Скилетта лакомым блюдом.
Скажу вам, читатель, прямо и откровенно: не верится мне, чтобы Скилетт
возвратился на ферму. Скорее всего он долго
бродил в нерешимости по окрестным полям и лугам, а когда поднялся непонятный
визг, разбудивший пастуха, избрал
простейший выход из затруднительного положения: канул в неизвестность.
Так, в неизвестности - в нашем, а быть может, в каком-то ином, неведомом
нам мире - он, вне всякого сомнения, упорно
остается и поныне.
Глава 3
ГИГАНТСКИЕ КРЫСЫ
На третью ночь после исчезновения мистера Скилетта доктор из Подберна ехал
в своей двуколке по дороге к Хэнки. Долгие
часы провел он в хлопотах, помогая еще одному ничем пока не примечательному
гражданину войти в наш странный мир, - и
теперь, усталый и сонный, возвращался восвояси. Было уже около двух часов
пополуночи, всходил тонкий серп убывающей
луны. В эту пору и летом становится прохладно, и вокруг стлался белесый туман,
скрадывая очертания предметов. Доктор ехал
один, без кучера, - тот накануне слег; вокруг ничего не видно и не слышно, лишь
бегут навстречу в желтом свете фонарей
двуколки таинственно-темные живые изгороди, да дробно стучат лошадиные копыта и
колеса, и им вторит эхо среди кустов.
Лошадь дорогу знает, на нее можно положиться, как на самого себя, - не
удивительно, что доктор задремал...
Вам, конечно, знакомо это состояние: сидишь и клюешь носом, покачиваясь в
лад мерному стуку колес, голова совсем
опускается на грудь - и вдруг вздрогнешь и встрепенешься...
Цок, цок, цок... - стучат копыта, стучат колеса.
Но что это?
Совсем близко кто-то пронзительно взвизгнул - или только почудилось?
Доктор совсем было проснулся. Выбранил лошадь, которая вовсе этого не
заслужила, и огляделся по сторонам. И постарался
сам себя успокоить: наверно, это взвизгнула лисица или, может быть, крольчонок,
попавший в зубы хорьку.
Цок, цок, цок... - стучат копыта, шуршат кусты живой изгороди.
Что такое?
Опять ему что-то почудилось. Он встряхнулся и прикрикнул на лошадь.
Прислушался, но ничего не услышал.
Ничего? Так ли?
Что за странность, кажется, его кто-то подстерегает - над изгородью
мелькнула странная голова какого-то животного.
Большая, с круглыми ушами!
Доктор напряг зрение, но ничего не разглядел.
- Вздор, - сказал он и выпрямился.
Наверно, это привиделось во сне. Доктор легонько тронул лошадь кнутом,
велел ей поторапливаться и опять поглядел на
кусты. В неверном свете фонарей, в пелене тумана все очертания казались смутными
и зыбкими. Но нет, там, за кустами, не
может таиться опасность, иначе лошадь почуяла бы и шарахнулась... И все же
доктору стало тревожно.
А потом он явственно расслышал шлепанье мягких лап: кто-то вскачь догонял
его.
Доктор не поверил своим ушам. Оглянулся, но ничего не увидел за крутым
поворотом дороги. Хлестнул по лошади и опять
покосился через плечо. И тут луч фонаря попал на такое место изгороди, где кусты
были пониже, - и за ними мелькнула
изогнутая спина... спина какого-то большого животного, доктор не понял какого;
быстрыми, резкими скачками оно нагоняло
двуколку.
Тут ему вспомнились старые сказки о колдовстве, рассказывал после доктор, -
уж слишком не похож был неведомый зверь
на всех известных ему животных; он испугался, что испугается лошадь и понесет, и
крепче сжал вожжи. И хоть он человек
образованный, но в ту минуту, по собственному признанию, подумал: а вдруг это -
привидение, вот оно и явилось ему одному,
а лошадь ничего не видит?
Впереди, уже недалеко, черным силуэтом в лучах встающей луны маячила
деревушка Хэнки; хоть в окнах не было ни
огонька, вид ее успокоил доктора, он щелкнул кнутом и снова крикнул, погоняя
лошадь, - и тут крысы кинулись на него!
Мимо мелькнули ворота, и в этот миг передняя крыса одним прыжком
перемахнула через изгородь. Прежде она скрывалась
в темноте, а теперь вся оказалась на виду: острая, жадная морда, закругленные
уши, длинное туловище - вытянутое в прыжке,
оно показалось доктору еще огромнее; особенно поразили его розовые передние лапы
зверя. И, может быть, самое страшное -
что зверь был неведомый, ни на что не похожий. Крысу доктор в этом чудище не
признал, сбитый с толку его размерами.
Лошадь в испуге шарахнулась от метнувшегося к ней большого темного тела. На
узкой дорожке меж двух живых изгородей
поднялся шум, доктор, закричал, захлопал кнутом. Все словно понеслось с
головокружительной быстротой.
Цокот копыт, шлепанье мягких лап, шуршанье кустов...
Доктор вскочил, крикнул и что было силы стегнул крысу кнутом. Она
вздрогнула и вильнула в сторону - при свете фонаря
видна была даже вмятина на шкуре от удара кнута, - и доктор без памяти хлестал
снова и снова, не замечая, что еще одна крыса
догоняет его с другой стороны. Потом оглянулся и выронил вожжи: третья крыса
мчалась за ним по пятам...
Лошадь рванулась вперед. Двуколка подскочила на рытвине. Одно безумное
мгновенье доктору казалось, что все вокруг
скачет и мчится...
А потом лошадь упала, - по счастью, это случилось, когда доктор уже въехал
в деревню, но не успел ее миновать.
Споткнулась ли лошадь, или ее свалила вторая крыса, рванул с налету острыми
зубами и повиснув на ней всей своей
тяжестью, никто не знает; доктор далее не заметил, что и сам ранен, он обнаружил
это только после, в домике каменщика, и
никак не мог вспомнить, когда же это случилось, хотя укус был болезненный - две
глубокие борозды на левом плече, словно
...Закладка в соц.сетях
