Жанр: Научная фантастика
Тьма 2. Тьма сгущается
...лых кварталов Аспанга. И все
же городские торговцы и крестьяне из близлежащих сел привозили на рынок свой товар - иначе им
пришлось бы голодать. Без сомнения, многие из них докладывали об увиденном в городе
ункерлантским партизанам, не перестававшим нападать на альгарвейские тылы.
- Колбас! - крикнула Тразоне какая-то баба, размахивая серо-бурыми кольцами. - Хороши
колбас!
Солдат готов был прозакладывать последний медяк, что до войны баба ни слова не знала поальгарвейски.
- Сколько? - спросил он.
Альгарвейским солдатам приказано было не грабить местных на площади, хотя остальная часть
Аспанга считалась законной добычей. А колбаса на вид была повкусней той, что выдавали на полевой
кухне.
- Четыре колбас - один сребреник, - ответила баба.
- Воровка! - отрезал Тразоне и принялся торговаться.
Четыре колбасы обошлись ему меньше чем в половину суммы, которую грельцкая крестьянка
запросила вначале. Тразоне ушел с базара вполне счастливый. Что баба попросту не осмеливалась
всерьез торговаться с солдатом оккупационной армии, вдобавок вооруженным, ему в голову не пришло,
а если бы и пришло - какая разница? Главное - не переплатить.
Не успел он уйти с площади, как увидал идущего навстречу майора Спинелло и попытался, как
мог с охапкой колбас в свободной руке, отдать честь.
- Вольно, - отмахнулся Спинелло, приглядываясь к покупке Тразоне. - Солдат, это тебе
полагается ункерлантским девкам свою колбаску предлагать, а не у них отбирать последние!
- Ха! - фыркнул Тразоне. - Смешно, сударь.
Несмотря на бесконечные однообразные байки о каунианской девчонке, которую майор
обхаживал, прежде чем отправиться на западный фронт, Спинелло неплохо освоился на должности
батальонного командира.
- Хотя, на мой взгляд, - для пущей убедительности майор сдернул шляпу, изобразил ею некую
фигуру в воздухе и вновь залихватски набекрень пристроил на голове, - здешние бабы слишком
страшны, чтобы заслужить внимание настоящих альгарвейских парней!
Тразоне только плечами пожал.
- Лучше страшная баба, чем никакой.
Сам он не раз отстаивал очередь в бордель для низших чинов. Не лучшее развлечение - куда там!
- но все веселей, чем без женщин.
Спинелло не приходилось стоять по очередям в бардак: офицерские бордели были поприличней
солдатских. И все равно майор закатил глаза.
- Страшны как смерть! - заявил он. - Все до последней. Вот когда я служил в гарнизоне того
фортвежского городишки...
И он пустился вновь расписывать прелести своей ойнгестунской блондиночки. Тразоне только
ухмылялся. Язык у майора был подвешен что надо. Если хоть половина его рассказов была правдой,
каунианскую сучку он вышколил, как иной охотник - своих борзых. Правда, насчет баб все врут,
кроме самих баб, а те на мужиках отыгрываются.
На окраине Аспанга начали рваться ядра - далеко в стороне от базарной площади.
- Мальчики Свеммеля не отстают от графика, - заметил Спинелло, даже не обернувшись на
канонаду. Смелости ему было не занимать.
- Думаете, ункеры попытаются нас снова вышибить из города? - спросил Тразоне.
- По мне, так пусть пытаются, - ответил Спинелло. - С тех пор, как нас загнали в Аспанг, мы
так укрепили город, что пусть Свеммель хоть всю свою армию на нас бросит - мы все равно перебьем
ее до последнего солдата, прежде чем они вломятся на наши позиции.
Возможно, это было правдой: до сих пор Аспанг держался, невзирая на постоянные атаки
вражеских сил. Но слишком много альгарвейских солдат полегло, чтобы остановить напор
ункерлантцев.
- Кроме того, - Спинелло выразительно повел рукой, - снег тает. Следующие несколько
недель ни мы, ни они не сможем куда-то двигаться - разве что вниз, на дно болота.
- Что-то в этом есть, - согласился Тразоне. - Ункерлант бьет все рекорды по количеству
дорожной грязи. Кубок вручали прошлой осенью. Силы преисподние, да если бы не здешняя распутица,
мы бы в Котбус вошли, не сбавляя шага!
Спинелло покачал пальцем. Тразоне нахмурился - что такого может возразить этот офицеришка,
когда его осенью и в Ункерланте-то не было? В то время майор отсиживался в Фортвеге, обрабатывая
свою ковнянскую шлюшку. Однако Спинелло нашел слова.
- Подумай, приятель, - проговорил он менторским тоном. - Осенью дороги развозит от
дождей. Весной дороги развозит от дождей - и оттого, что начинает таять скопившийся за зиму снег.
Как думаешь, что хуже?
Тразоне, как ему было приказано, подумал. Потом присвистнул неслышно.
- Да мы в грязи до жопы завязнем! - воскликнул он.
- Глубже, - пообещал Спинелло. - Как и ункеры. Покуда грязь не подсохнет, на фронте будет
затишье. А потом посмотрим, кто ударит первым и где. Будет любопытненько...
Сейчас он больше походил на ученого, нежели на солдата.
- Мне уже до смерти надоело отступать, - только и ответил Тразоне. - Я бы лучше на запад
двинул.
Общая картина кампании не волновала его так, как собственный маленький участок фронта. Если
Тразоне отступал - Альгарве проигрывала войну. Если наступал - побеждала.
- На запад мы и двинемся, - уверенно предрек Спинелло. И у него были причины для такой
уверенности: - Если думаешь, что ункерлантские чародеи хитрее наших, - подумай еще раз.
- Ага. - Тразоне кивнул и хмыкнул. - К тому времени, как эта драная война закончится, мы так
всех кауниан изведем.
И если в их число попадет и девка, которую драл в свое время майор, Тразоне не прольет по ней
ни слезинки.
- И всех ункерлантцев заодно, - добавил Спинелло. - Кого мы не пристрелим, того
Свеммелевы чародеи зарежут. Ну и поделом. Прескверный народец. И уродливый вдобавок. - Он
вытянулся по стойке "смирно". - Мы достойны победы, ибо мы красивы!
Всерьез он это или фантазирует, как это с ним бывало, Тразоне не мог сказать, да и не пытался.
Спинелло доказал свое мастерство на поле боя и пока оставался хорошим командиром - пускай хоть с
ума сходит.
Майор огрел Тразоне по спине:
- Давай, солдат! Колбаса ждет!
И он двинулся прочь через всю площадь, вышагивая, точно бойцовый петушок. Тразоне поглядел
ему вслед почти с отеческой приязнью. Потом развернулся и зашагал в сторону театра, где сейчас
расквартирована была его рота. У входа еще болталась афиша с названием спектакля, который давали
на здешней сцене перед тем, как альгарвейцы вошли в Аспанг, - во всяком случае, так кто-то сказал
Тразоне, потому что сам солдат не знал ункерлантского и не умел читать здешние письмена - от
альгарвейских они сильно отличались.
Сержант Панфило припас несколько луковиц и, что было еще важнее, сковородку. Из соседнего с
театром дома рота вынесла железную печурку. За зиму снабжение не раз подводило бойцов, и если уж
тем удавалось добыть еды, ее приходилось еще и готовить самим. Очень скоро над сковородкой повис
мясной дух.
На запах явился один из рядовых, тощий парень по имени Кловизио, и уставился грустными
собачьими глазами на шипящие колбаски. В животе у Тразоне бурчало так, что солдат забыл о
вежливости.
- Если думаешь выклянчить у нас объедков - катись лучше отсюда... колбасой! - прорычал он.
Выражение обиды на физиономии Кловизио было столь же напускным, как и мигом сброшенный
жалостный вид.
- Приятель, - с достоинством промолвил он, - я могу внести свою долю.
Он снял флягу с пояса и осторожно поболтал. Забулькало. На лицах Тразоне и Панфило
расплылись улыбки.
- Вот это дело! - заметил сержант, перевернул колбасы острием ножа, окинул оценивающим
взором и снял сковороду с огня. - Можно и поделиться.
Трое солдат быстро расправились с колбасой и жареным луком, прихлебывая по очереди
огненный ункерлантский самогон из фляги Кловизио.
- Неплохо, - заключил Тразоне, гоняя ножом по сковородке последние колечки лука, и
похлопал себя по животу. - Уж получше, чем мясо с костей замерзшего до смерти бегемота.
- Или мяса с костей бегемота, который сначала сдох, а уже потом замерз. И не сразу, - добавил
Кловизио.
Тразоне кивнул, поморщившись: тошнотворно-сладковатый привкус подтухшего мяса был знаком
ему не хуже, чем любому альгарвейскому солдату на западном фронте.
- И уж куда лучше, чем лапу сосать! - закончил сержант Панфило, чтобы не отставать от
товарищей.
- Ага, - поддержал Тразоне, и все трое серьезно кивнули.
Голодать тоже приходилось любому альгарвейцу в Ункерланте. Солдат обернулся к Кловизио:
- Во фляге осталось что-нибудь?
Кловизио тряхнул флягу. Внутри все еще булькало. Тразоне сделал глоток, но допивать не стал, а
отдал фляжку сержанту, и тот, воспользовавшись своим высоким чином, выцедил себе в пасть
последние капли.
Несколько минут все трое сидели неподвижно, глядя на опустевшую сковородку. Потом Тразоне
кивнул, как бы в согласии с невысказанными словами товарищей.
- Неплохо, - повторил он. - Брюхо набили, за воротник заложили...
- И никто не пытается нас спалить, - добавил Кловизио.
- Да, могло быть хуже, - заключил сержант. - На своих шкурах проверено.
Оба рядовых кивнули - действительно, проверяли.
- Даже когда было совсем паршиво, - заметил Тразоне, - можно было хотя бы отстреливаться.
Я предпочту оказаться на своем месте, чем на месте какого-нибудь вшивого ковнянина в этих... как их
называют - в трудовых лагерях, ждать, пока тебя пустят на чародейное сырье.
- Я по-любому лучше окажусь на своем месте, чем на месте вонючего ковнянина, - объявил
Кловизио. - Чем больше их пойдет под нож, тем скорей мы надерем задницы ункерам и разойдемся по
домам.
- Домой, - мечтательно протянул Тразоне и встряхнулся, будто неохотно пробуждаясь от сна.
- Я уже и не помню, каково это - оказаться дома. Слишком долго на фронте пробыл. Как воевать -
помню. А остальное...
Он пожал плечами. Панфило и Кловизио опустили головы.
Отцовский взгляд Леофсигу положительно не нравился. Хестан набрал в грудь воздуху и
неспешно выдохнул, как бы растягивая печальный вздох.
- Сынок, но почему? - спросил он. - Наша семья и родные Фельгильды обсуждали ваш союз
уже не один месяц, и ты прекрасно знаешь об этом. Ее отец - торговец не из бедных, даже по
нынешним скорбным временам. Наш союз с родом Эльфсига пойдет на пользу обеим сторонам. - Он
поднял бровь. - А Фельгильда по тебе сохнет. Ты, я думаю, заметил.
- О да, отец! - заверил его Леофсиг.
Они сидели вдвоем в гостиной. Леофсиг поминутно оглядывался на двери и посматривал во двор:
не подслушивают ли дядя Хенгист и особенно Сидрок. Хотя и матери с сестрой слушать эту беседу не
тоже следовало бы. Собственно говоря, Леофсиг пожалел, что отец вообще завел разговор о свадьбе.
Однако отец вмешался - а когда Хестан брался за что-то, то обыкновенно доводил дело до конца.
- Мне казалось, - продолжил он, - что и тебе девочка нравится.
- Ну да, отец, да, - подтвердил Леофсиг.
Слово "нравится" было не совсем точным, однако вполне заменяло приходившие на ум более
грубые.
- Ну и?.. - поинтересовался Хестан с небывалым для него раздражением. - Почему ты
отказываешься жениться на девочке? Тогда бы...
Он оборвал себя, но Леофсиг догадывался, что должно было прозвучать: "Тогда бы вы могли
тешиться сколько захотите".
- Нет, - отрезал Леофсиг, хотя прекрасно представлял, чем хочет заняться с Фельгильдой, и
догадывался, что она не против.
- Но почему?! - Отец повысил голос, а это с ним бывало совсем редко.
- Потому, - ответил Леофсиг, - что не самое мудрое - брать в жены девушку, которая может
ничтоже сумняшеся выдать альгарвейцам, где сейчас Эалстан и с кем. Вот почему. Не могу я его
подвести, холера!
Удивление свое Хестан тоже выказывал нечасто.
- О-о... - выдохнул он и, помолчав, пробормотал: - Ого. Вот так, значит, да?
- Ага, - хмуро кивнул Леофсиг. - Не любит она кауниан и всех, кому они по нраву, тоже не
любит. Силы горние свидетели, вообще-то Фельгильда славная девушка, - он ясно вспомнил ее
восхитительные ласки, - но у нас в семье и без того слишком много тех, кому нельзя доверить всякую
тайну.
- Не всякий поставил бы судьбу брата выше семейного счастья. - Хестан склонил голову. - Ты
льстишь мне: после твоих слов я начинаю думать, что приложил руку к твоему воспитанию.
- Ну, тут не знаю, - ответил Леофсиг, пожав плечами, - но девушек на свете много, а брат у
меня один.
Про себя он недоумевал, куда же подевались в таком случае все эти девушки. Фортвежки из
хороших семей в Громхеорте были уже почти все сговорены - как и Фельгильда. Каунианки из
хороших семей в последние месяцы торговали собой на улицах - альгарвейцы не позволяли им
зарабатывать на хлеб иным способом. Мысль о том, чтобы воспользоваться их услугами, одновременно
пугала Леофсига и вводила в искушение.
Отец вздохнул.
- А мне теперь придется объяснять Эльфсигу, что о помолвке объявлять не время... и еще
придумать какую-нибудь причину, чтобы он не принялся докапываться - отчего.
- Прости, отец, - промолвил юноша. - Я правда не хотел, чтобы до этого дошло.
Женившись на Фельгильде, он мог бы затащить ее в постель без всяких сложностей. Леофсиг
отчаянно завидовал брату, который не поддался трудностям - дважды не поддался, поскольку его
возлюбленная была каунианкой.
- Верю. Себя помню в твои годы, - ответил Хестан и хмыкнул - должно быть, вспомнил о чемто.
Леофсиг попытался представить отца похотливым юнцом. Не получилось.
- Но тебе не за что извиняться - передо мной, во всяком случае, - продолжал Хестан. - Я уже
сказал, что горжусь тобой.
Он погладил бороду, задумчиво глядя в пространство. Леофсиг как-то вдруг заметил, что
отцовская борода почти совсем поседела, хотя волосы оставались темными, - и сам изумился.
Перемены произошли с начала войны; вот и еще одна беда на ее счету...
- Ну и что нам делать? - пробормотал Хестан.
- Что-нибудь придумаю, - ответил Леофсиг.
Отец покачал головой.
- Ты не бери в голову. Так или иначе, мы с матушкой разберемся. И - так или иначе -
успокоим Эльфсигову душу.
- Скажи ему, что я в солдатском бардаке подхватил дурную болезнь, - посоветовал Леофсиг.
- На это альгарвейцы постоянно жалуются, - ответил Хестан, презрительно фыркнув. -
Правда, раз никто другой в их бордели не наведывается, они и не спрашивают, от кого у девочек дурная
болезнь. - Он усмехнулся. - Не, думаю, твоему несостоявшемуся тестю мы скажем что-нибудь
другое.
- А что?
Леофсиг не был настолько склонен волноваться попусту, как его отец или брат, но распрощаться с
девушкой, на которой уже почти собрался жениться, - это вам не фунт оливок!
- Что-нибудь подходящее, - твердо промолвил отец. - Мы с мамой придумаем, что. А ты не
волнуйся. Если столкнешься с Фельгильдой на улице, делай вид, будто ничего не знаешь.
- Ну ладно. - Какой из него выйдет лицедей, Леофсиг тоже не знал, но надеялся, что выяснять
не придется. Юноша широко зевнул. Нет, все треволнения придется отложить до утра. - Доброй ночи,
отец, - проговорил он, вставая из-за стола. - Спасибо.
- Рано благодарить, когда ничего еще не сделано, - молвил Хестан. - Но, думаю, мы на твою
беду найдем управу.
Когда на следующее утро Леофсиг явился на кухню, собираясь позавтракать овсянкой и
прихватить приготовленные сестрой на обед хлеб с маслом, лук и сыр, матушка уже месила тесто. Печь
хлеб самим было дешевле, чем покупать у пекаря; с тех пор, как рыжики заняли Громхеорт, Эльфриде и
Конберге все чаще приходилось вставать к печи. Тесто было какого-то неправильного цвета - должно
быть, пшеничную муку разбавили овсяной. Спасибо, хоть не молотым горохом или чечевицей, как в
самые голодные месяцы минувшей зимы.
- Кажется, мы с отцом нашли чем успокоить семью Фельгильды, чтобы те не слишком
обижались, когда мы разорвем вашу помолвку, - заметила Эльфрида. - Придется раскошелиться -
но для чего еще нужны деньги, как не для того, чтобы подмазать нужных людей.
- На меня и так потратили слишком много, - пробурчал Леофсиг, набив овсянкой рот, потом
отхлебнул кислого красного вина и продолжил: - Сколько народу вам пришлось подмазать, когда я
удрал из лагеря для военнопленных?
- Неважно, - ответила мать. - Кроме того, те, кому мы заплатили, уже сгинули кто куда. А
нынешние альгарвейские жандармы и не заподозорят неладного.
Спорить он не стал - времени не было. Прихватив полотняный мешок с обедом и жестяную
флягу, наполненную тем же кислым вином, юноша поспешил к дверям.
В лучах утреннего солнца Громхеорт казался таким же сонным, каким чувствовал себя Леофиг.
Лишь немногие прохожие могли слышать птичье пение, которым стаи пернатых встречали рассвет.
И кауниан среди этих немногих не было. Почти всех светловолосых жителей города согнали в
отдельный квартал - с четверть того района, что занимали они прежде, - и вдоль ограды этих
выселок прохаживались альгарвейские жандармы, выпуская в город только тех, кто выходил на
заработки. Дорожные рабочие относились к этой категории. Шлюхи тоже.
Леофсиг махнул рукой Пейтавасу, который спорил о чем-то с жандармом у ворот. Светловолосый
дорожник помахал ему в ответ и, когда жандарм наконец отвязался, вместе с Леофсигом двинулся к
западным городским воротам.
- Тебе не следовало бы обходиться со мною как с человеком, - промолвил Пейтавас на своем
языке. - Этим ты настроишь против себя и своих соплеменников, и рыжиков.
"Как с человеком". Каунианский язык мог временами быть безжалостно точен. Во всяком случае,
тонкие оттенки смысла он передавал лучше, чем безалаберный фортвежский.
- Я бы не сказал, что это противоречит истине, - ответил Леофсиг тоже по-кауниански.
- Знаю, - отозвался Пейтавас. - Это доказывает мою правоту, не так ли?
Больше он ничего не сказал, как Леофсиг ни пытался его разговорить, и нарочно забрался в
другую подводу, чтобы не ехать вместе с юношей. Тот пробурчал себе под нос что-то нелестное. И что
прикажете делать с человеком, который не желает, чтобы с ним обходились по-людски? Что каунианин
может пытаться защитить его, юноше даже в голову не пришло.
К тому времени, когда они добрались до места, и тем более когда рабочий день закончился,
Леофсигу уже было все равно. Когда рабочие ехали обратно в Громхеорт, на одной подводе с юношей
не оказалось ни единого каунианина, но и это его не смутило. Протаскав булыжники целый день,
Леофсиг почти засыпал на ходу.
В надежде не только смыть грязь и пот, но и слегка встряхнуться, окатившись сначала горячей, а
потом ледяной водой, он раскошелился на медяк и заглянул по дороге в общественную баню близ
герцогского замка. Стоя под дырявым ведром, Леофсиг даже не пытался представить себе обнаженных
красавиц на женской половине бани и лишь тогда понял, как сильно устал.
Одной из этих красавиц, как обнаружилось на выходе, была Фельгильда. Расчесывая еще мокрые
волосы, она вышла с женской половины как раз в тот момент, когда Леофсиг переступил порог. Юноша
сделал вид, что не заметил ее. Это помогло - на пару секунд, не больше.
- Леофсиг! - резко окликнула она.
- О... Фельгильда!.. - отозвался юноша, пытаясь изобразить удивление. Так страшно ему не
было с того дня, как альгарвейцы разгромили его полк вскоре после начала войны. - Э... как дела?
Он догадывался, что сейчас услышит нечто. Во всех подробностях.
- Видеть тебя больше не желаю! - выпалила Фельгильда. - Слышать тебя больше не желаю!
Чтобы ты провалился! После всего, что между нами было... - Будь у нее в руках нож, она не
раздумывая вонзила бы его Леофсигу в грудь. - Как у твоего отца наглости хватило!
Поскольку Леофсиг понятия не имел, что там придумали его родители, он промолчал с самым
невинным видом. Похоже было, что помолвка разорвана надежно. Юноша надеялся, что Фельгильда
сама объяснит, в чем ему следовало чувствовать себя виноватым, и девушка его не разочаровала.
- Как у твоего отца наглости хватило! - повторила она. - Такого приданого, что он запросил, и
за герцогиней не дали бы! И вообще, твоя семья богаче нашей. - Она фыркнула. - Догадываюсь,
почему: твой отец, небось, навозную кучу готов разгребать ради ломаного гроша!
Должно быть, она хотела уязвить Леофсига. Тот и вправду обиделся, но напустил на себя
покаянный вид.
- Прости, Фельгильда, - пробормотал он почти искренне: по меркам большинства фортвежцев,
ее поведение было вполне резонно. - Когда речь заходит о деньгах, с ним спорить просто невозможно.
Фельгильда вскинула голову:
- Ха! Не очень ты и пытался. А раз так - прощай!
И, задрав нос, она двинулась прочь.
Леофсиг глядел ей вслед, и на душе у него кошки скребли - но все ж ему казалось, что он
избежал капкана. За эту мысль он и цеплялся, шагая по холодным улицам домой.
Увольнение. Иштван готов был петь это слово вслух. Слишком долго пробыл он на фронте да в
дальних гарнизонах, лишенный возможности вернуться хоть ненадолго в родную долину. Наконец это
время пришло - и солдат звездами поклялся себе не упустить ни мгновения.
От станции, где высадил его становой караван, пришлось несколько часов шагать по горной
дороге - мерным, быстрым походным шагом, какому он научился в дьёндьёшской армии. Ближе к
долине ни одна становая жила не пролегала. И теперь с высоты перевала солдат мог окинуть взглядом
места, где прошла вся его жизнь до того, как войско державы призвало его в свои ряды.
Иштван встал как вкопанный - скорей от изумления, чем от усталости. "Какая она маленькая! -
подумал он. - И... тесная". В детстве долина казалась ему огромной. Солдат пожал плечами и двинулся
дальше. Его деревня лежала ближе остальных к перевалу. Еще до заката он будет на месте.
На склонах окружавших долину гор еще лежал снег. Когда весна сменится летом, белый покров
отступит к вершинам, но это случится еще не скоро, не скоро. А пока дыхание окружало Иштвана
облачками пара.
И в долине, там, куда не заглядывало с севера солнце, лежали последние сугробы. Желтела
прошлогодняя трава, и кое-где проглядывала свежая поросль.
Седобородый старик укладывал камни в стену на границе двух полей: границе, отмеченной, без
сомнения, кровью, что пролилась здесь несколько поколений назад.
- Ты кто таков, парень? - окликнул он прохожего, прищурившись, - и был в своем праве,
поскольку мундир и гетры цвета хаки не давали понять, к какому клану тот принадлежит. Да и вообще
Иштвана в форме даже знакомые не признавали.
- Я Иштван, сын Альпри, - ответил солдат, - из деревни Кунхедьеш.
- А-а, - протянул старик и кивнул. - Тогда добро пожаловать, сородич. Ясных звезд тебе.
- И тебе, сородич, пусть светят они ярко и долго. - Иштван поклонился и зашагал прочь.
Уже по дороге он осознал, что даже разговаривает теперь не так, как старик. Родной местный
говор за годы службы стал казаться грубым и простецким. Теперь Иштван изъяснялся изящней, глаже.
Среди сослуживцев он мог сойти за деревенщину, но дома каждое слово выдавало в нем горожанина.
Кунхедьеш, как любая дьёндьёшская деревня, прятался за внушительным частоколом. Сколько
было известно солдату, его родной поселок жил в мире с двумя соседними деревнями, а вся долина - с
лежащими рядом, однако спокойствие это могло быть нарушено в мгновение ока. Голос часового на
вышке прозвучал весьма сурово - прохожему велено было назваться по имени.
- Я Иштван, сын Альпри, - ответил солдат, - и если ты, Чоконаи, сию секунду меня не
впустишь, я тебе так врежу - света белого не взвидишь!
- А ты что, и войско с собой приволок? - со смехом поинтересовался часовой, он же
двоюродный брат солдата, но держать Иштвана под воротами не стал и, ссыпавшись по ступеням,
отворил калитку.
Когда ворота закрылись за спиной солдата, молодые люди обнялись.
- Звезды пресветлые, - воскликнул Чоконаи, - как же я рад тебя видеть!
- Звезды пресветлые, - в тон ему отозвался Иштван, - как же я рад, что ты меня видишь!
Чоконаи рассмеялся. Иштван - тоже, хотя вовсе не шутил: в бою ему не единожды казалось, что
в родной деревне его больше не увидят.
За оградой дома Кунхедьеша стояли как прежде: приземистые, суровые, каменные или кирпичные,
под остроконечными крышами (чтобы не скапливался снег), крытыми сланцевой плиткой (чтобы факел
не смог их поджечь). И стояли они не впритык - чтобы от врага отбиваться было сподручней. А всетаки
теперь деревня казалась Иштвану тесной - не то что прежде, когда он не видывал еще мира.
"Сначала долина мне мала показалась, теперь в деревне тесно, - подумалось солдату. - Да что это со
мной?"
- Ты, верно, рад, что вернулся, - заметил Чоконаи.
- Еще бы, - невнятно пробурчал Иштван, хотя сейчас это занимало его меньше всего.
- Ну так не стой столбом! Я тебя провожу до дому - вряд ли еще кто объявится. У нас и одногото
путника за день не дождешься, а о двоих и говорить нечего.
Судя по улыбке, Чоконаи был вполне доволен жизнью в такой глуши. Иштван когда-то и сам так
думал. Сейчас он оглядывал лавки и корчмы - неужели все и прежде было таким маленьким? Таким
убогим. Как же он раньше этого не замечал? И не представлял, что можно жить иначе. А теперь узнал
- и родной Кунхедьеш будто съежился, как садится шерстяная кофта после стирки.
Навстречу им шел здоровенный мужик лет на десять старше Иштвана. Звали мужика Короши, и в
прежние времена он попортил Иштвану немало крови. Как и раньше, Короши шагал нагло и развязно,
но с тех пор, как и все в деревне, сильно сдал в размерах. Иштван шел ему навстречу, не напрашиваясь
на ссору, но и не собираясь уступать - и Короши покорно уступил дорогу, даже не огрызнувшись.
- С возвращением, Иштван, - промолвил он. - Ясных звезд тебе.
- И тебе того же, - отозвался солдат, поперхнувшись от неожиданности, и покосился на
Чоконаи - того дружеское приветствие Короши удивило не меньше.
"Должно быть, все дело в мундире". Солдат не сразу сообразил, как выглядит в глазах
односельчан: как боевой ветеран, повидавший немало сражений и готовый развязать еще одно.
- Вон твой дом, - указал Чоконаи. - Не забыл? А я побежал обратно. Если заметят, что у ворот
никого нет, мне влетит.
- Да чтобы я родной дом забыл? - воскликнул Иштван. - Если ты думаешь, что я такой дурак,
может, и правда надрать тебе уши?
Чоконаи удрал.
Странно, но родной дом был совершенно таким же, каким запомнился. Поразмыслив, солдат
понял, почему - для него этот дом уменьшился уже давно: в мла
...Закладка в соц.сетях
