Жанр: Научная фантастика
Криптономикон 2
...орачивается к Ави, расправляет плечи и кланяется. Это самый низкий поклон, какой
Рэнди видел в своей жизни. Потом старик выпрямляется и садится.
Напряжение разрядилось. Всем полегчало. Каждый чувствует себя выжатым, как
лимон.
- Генерал Ин очень близок к тому, чтобы найти Голгофу, - произносит Рэнди,
выдержав приличную паузу. - Или он, или мы.
- Тогда пусть это будем мы, - говорит Гото Денго.
МИР ПРАХУ
Морпехи дали залп из винтовок, и эхо прокатилось по кладбищу, отскакивая от
надгробий, как шарики для пачинко*. [Пачинко - японская игра, наподобие детского
бильярда.] Гото Денго наклоняется и запускает руку в кучу рыхлой земли. Приятное
ощущение. Струйки песка сочатся между пальцами и стекают в отвороты по штанинам
новенькой, с иголочки, американской униформы. Он подходит к краю могилы и бросает
землю на казенный гроб с телом Бобби Шафто. Крестится, глядя на запачканную крышку,
затем с некоторым усилием поднимает глаза и устремляет взор на солнечный мир живых
созданий. Если не считать нескольких травинок и москитов, первое, что он замечает
живого - две ноги в сандалиях, сделанных из автомобильной покрышки. Ноги
принадлежат белому человеку в коричневом балахоне из грубой ткани, с капюшоном. Из
одеяния выглядывает сверхъестественно странная седовласая, рыжебородая голова Еноха
Роота. С тех пор как Гото Денго несет службу в Маниле, этот тип постоянно путается у
него под ногами, пугая своим диким взглядом. Они шагают вместе через быстро растущее
кладбище.
- Вы что-то хотите мне сказать? - спрашивает Енох.
Гото Денго поворачивается и смотрит Рооту в глаза.
- А мне говорили, что исповедальня - совершенно тайное место.
- Так и есть, - говорит Енох.
- Так откуда вы знаете?
- Что я знаю?
- По-моему, церковные братья сообщили вам больше, чем следует.
- Выбросьте эту мысль из головы. Тайна исповеди не нарушена. Я не говорил со
священником, который исповедовал вас, а если бы и говорил, он бы мне ничего не сказал.
- Тогда откуда вы знаете? - спрашивает Гото Денго.
- Есть несколько способов. Например, я знаю, что вы горняк. Инженер,
проектирующий большие шахты под землей. Мне это рассказал наш общий друг, отец
Фердинанд.
- Да.
- Японцам стоило огромного труда доставить вас сюда. Зачем же напрягаться, если
бы не требовалось вырыть что-то очень глубокое и важное?
- Мало ли какие для этого могут быть резоны.
- Да, но лишь немногие из них разумны.
Какое-то время они идут молча; одеяние Роота колышется в такт шагам.
- Я знаю еще кое-что, - продолжает он. - Чуть южнее к одному священнику
пришел человек и поведал, что напал на путешественника и отобрал у него мешочек с
алмазами. Жертва скончалась от ран. Убийца раскаялся и принес алмазы в церковь.
- Жертва - филиппинец или китаец? - спрашивает Гото Денго.
Енох Роот холодно смотрит на него.
- Китайцы тут тоже замешаны?
Они идут дальше. Роот готов идти хоть через весь Лусон, лишь бы разговорить Гото
Денго.
- К тому же у меня есть сведения из Европы, - говорит Роот. - Я знаю, что
немцы прячут казну. Ни для кого не секрет, что, пока мы говорим, генерал Ямасита
закапывает в горах награбленное на войне золото.
- Что вы хотите от меня? - спрашивает Гото Денго и внезапно разражается
потоками слез. - В церковь меня привели слова.
- Слова?
- "Вот Иисус Христос, который берет на себя грехи мира", - говорит Гото Денго.
- Енох Роот, никто лучше меня не знает, что такое грехи мира. Я погряз в грехах, плавал
в них, тонул в них, горел в них. Я словно плыл в длинной пещере, наполненной черной
холодной водой. Надо мной сиял свет, и я плыл к нему - только бы добраться до
поверхности и глотнуть воздуха. Теперь я по-прежнему в грехе, но хотя бы могу дышать.
Вот кто я сейчас.
Роот кивает и ждет.
- To, что я видел и делал, - ужасно. Мне нужно было очиститься. Поэтому я и
пришел на исповедь. - Гото Денго глубоко, судорожно вздыхает. - Это была очень,
очень долгая исповедь. Теперь все кончено. Иисус Христос взял мои грехи на себя - по
крайней мере так обещал священник.
- Я рад, что вам помогло.
- А вы хотите, чтобы я снова вспоминал о них?
- Но есть и другие люди, - говорит Енох Роот. Он останавливается,
поворачивается и кивает. На вершине холма, по ту сторону от нескольких тысяч белых
надгробий, заметны силуэты двух мужчин в штатском. Они выглядят европейцами;
больше Гото Денго ничего не может о них сказать.
- Кто такие?
- Люди, которые тоже прошли через ад и вернулись. Люди, которые знают о
золоте.
- Что вы хотите?
- Выкопать его.
Тошнота охватывает все тело, словно мокрая простыня.
- Им придется пробиваться сквозь тысячу свежих трупов. Там могила.
- Весь мир - могила, - говорит Роот. - Могилы можно перенести, тела
перезахоронить. Достойно.
- А потом? Когда они получат золото?
- Мир истекает кровью. Ему нужны лекарства и бинты. Это стоит денег.
- Но ведь перед войной все это золото у мира было. И что произошло? - Гото
Денго содрогается. - Богатство, заключенное в золоте, мертво. Оно гниет и смердит.
Настоящее богатство создается каждый день людьми, что встают утром и идут на работу.
Школами, где дети учат уроки и совершенствуют дух. Скажи тем людям, что жаждут
богатства, пусть едут со мной в Японию после войны. Мы откроем дело и будем строить
дома.
- Ты истинный японец, - горько отвечает Енох Роот. - Вас не переиначить.
- Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду.
- А как быть с теми, кто не может утром встать и пойти на работу, потому что у
них нет ног? Со вдовами, у которых нет ни мужей, ни детей, которые заработают на
жизнь? С детьми, которые не могут совершенствовать дух, потому что нет ни школ, ни
учебников?
- Да хоть осыпьте их золотом. Оно все равно уйдет.
- Да, но часть его уйдет на бинты и книги.
На это Гото Денго нечего возразить, однако он выглядит скорее печальным и
усталым, нежели переубежденным.
- Что вы хотите? Вы думаете, я должен отдать золото церкви?
Енох Роот слегка ошарашен, словно мысль никогда раньше не приходила ему в
голову.
- Я думаю, это не худший вариант. У церкви двухтысячелетний опыт помощи
бедным. Она не всегда бывала идеальной, но тоже строила больницы и школы.
Гото Денго качает головой.
- Я принадлежу к вашей церкви всего несколько недель и уже начал сомневаться.
Для меня она - благо. Но дать ей столько золота... Не уверен, что это хорошая идея.
- Не ждите от меня слов в ее оправдание, - говорит Роот. - Меня лишили сана.
- Что же я должен делать?
- Возможно, отдать его на условиях.
- Каких?
- Можете оговорить, чтобы его использовали, например, только на образование.
- Это кладбище создали образованные люди, - говорит Гото Денго.
- Придумайте другие условия.
- Мое условие - пусть золото, если оно увидит свет, пойдет на то, чтобы никогда
не было войн, как эта.
- Как же его выполнить, Гото Денго?
Гото вздыхает.
- Вы взваливаете на мои плечи непосильную ношу.
- Нет. Не я взваливаю. Она всегда была на ваших плечах.
Енох Роот пристально и безжалостно смотрит в полные муки глаза Гото.
- Иисус Христос принимает на себя грехи всего мира, но мир остается: физическая
реальность, в которой мы обречены жить, пока смерть не заберет нас. Вы исповедались и
прощены, и огромная часть ноши снята с ваших плеч милостью божьей. Однако золото
все еще там, под землей. Неужели вы подумали, что оно обратилось в прах, как только вы
проглотили хлеб и вино? Не это мы называем пресуществлением.
Енох Роот разворачивается и уходит, оставив Гото Денго одного на светлых улицах
в городе мертвых.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
"Я ВЕРНУСЬ" - написал Рэнди в первом электронном письме Ами из Токио.
Вернуться на Филиппины - не самая разумная затея, прежний уравновешенный Рэнди
даже не стал бы ее обдумывать. Тем не менее вот он на берегу султаната Кинакуты, перед
личной цитаделью Тома Говарда, с ног до головы обмазанный кремом против загара и под
завязку накачанный таблетками от морской болезни, готовится к возвращению. Чтобы его
не опознали по эспаньолке, он побрился, потом, решив, что в конце пути (три наиболее
вероятные возможности: джунгли, тюрьма, дно морское) волосы будут лишней помехой,
еще и постригся под машинку. Пришлось срочно искать шляпу во избежание солнечного
ожога головы. Во всем доме Тома Говарда на Рэнди налезла только одна, соломенная,
оставленная каким-то австралийским субподрядчиком (очевидно, мегацефалом) после
того, как ее сильно погрызли мыши.
На песок вытащена лодка, и десятка два маленьких баджао носятся по берегу, в
точности как американские ребятишки, которых выпустили из машины и через десять
минут загонят обратно. Корпус лодки выдолблен из цельного ствола, ни много ни мало
пятьдесят футов длиной. Даже в самом широком месте Рэнди, сидя посередине, может
дотянуться руками до обоих бортов. Большую часть корпуса закрывает навес из
пальмовых листьев, побуревших и просоленных от времени, хотя в одном месте старуха
латает их свежей зеленью и пластиковым шпагатом. Бамбуковые балансиры соединяются
с корпусом бамбуковыми же выносными балками. Над носом выдается что-то вроде
мостика. Он разрисован алыми, зелеными и желтыми завитками, похожими на завихрения
воды, в которых отразились краски тропического заката.
Солнце, кстати, скоро сядет. Из прао готовятся вытащить последнюю партию золота.
Берег такой крутой, что дороги в бухточку нет; оно и к лучшему - дальше от
посторонних глаз. Однако при строительстве Тому пришлось завозить морем много всего
тяжелого, поэтому он соорудил короткую узкоколейку: два стальных рельса, уже немного
заржавевшие, на полузасыпанных бетонных шпалах протянулись на пятьдесят ярдов по
сорокапятиградусному склону до пологого участка, куда подходит частная дорога. Здесь
он установил дизельную лебедку, чтобы втаскивать стройматериалы по рельсам. Этого
более чем достаточно, для сегодняшней задачи: перетащить пару центнеров золота
(последнюю партию с затонувшей подлодки) из прао в домашний сейф. Завтра Том с
помощниками спокойно отвезут слитки в центр Кинакуты и обратят в очень длинные
цепочки битов с замечательными криптографическими характеристиками.
Баджао проявляют ту же обидную несклонность к экзотике, которую Рэнди
наблюдал повсюду в своих путешествиях. Главный велел обращаться к нему "Леон", а
дети постоянно принимают восточные боевые стойки и кричат: "Кияяя!" Рэнди знает, что
они играют в Могучих Рейнджеров, поскольку дети Ави делали в точности то же самое,
пока отец им строго не запретил. Леон бросает с высокого мостика первый ящик золотых
слитков, и тот до половины уходит в мокрый песок. Ави встает над ящиком и пытается
прочесть какую-то древнееврейскую поминальную молитву, но тут два маленьких баджао,
сочтя его неподвижным предметом, пристраиваются по бокам и с воплями: "Кияяя!"
начинают, как из-за укрытия, наскакивать друг на друга. Ави не настолько зациклен,
чтобы не увидеть юмора ситуации, но и не настолько сентиментален, чтобы ему не
захотелось придушить их на месте.
Джон Уэйн с сигаретой и помповым ружьем патрулирует прибойную полосу. Дуглас
Макартур Шафто считает водолазный десант маловероятным: золота в прао всего на два с
половиной миллиона долларов. Слишком мало для такой сложной и дорогостоящей
операции. Джон Уэйн здесь на случай, если кто-то по ошибке вообразил, будто в прао
смогли запихнуть в десять-двадцать раз больше. Это невозможно с точки зрения
гидродинамики, однако Дуг говорит, что переоценивать умственные способности
противника опаснее, чем недооценивать. Он сам, Том Говард и Джекки By со
штурмовыми винтовками охраняют дорогу. Том даже прохаживается взад-вперед. Все его
фантазии воплотились в этой маленькой сценке.
На песок падает пластмассовая коробка, раскрывается, из нее высыпается кучка
битых кораллов. Рэнди подходит и видит золотые пластинки с дырочками, обросшие
коралловой коркой. Для него дырочки интереснее золота.
Однако все реагируют по разному. Дуг Шафто рядом с большим количеством золота
становится подозрительно спокойным и задумчивым, как будто всегда знал, что оно здесь,
но прикосновение к металлу наводит его на размышление, кто, когда и почему доставил
сюда слитки. Гото Денго при виде одного-единственного бруска едва не стошнило
мраморным мясом. В глазах Эберхарда Фёра (сейчас он лениво плавает на спине в
бухточке) золото - материальное воплощение денежной стоимости, которая для него, как
и для большинства эпифитовцев, по большей части математическая абстракция -
прикладной случай такого-то подподподраздела теории чисел. Оно интересно ему с чисто
научной точки зрения, как кусок лунной породы или зуб динозавра. Том видит в нем
воплощение неких политических принципов, почти таких же абстрактных и оторванных
от реальности, как теория чисел. К этому примешивается некоторое чувство личной
защищенности. Для "морского цыгана" Леона золото - просто груз, который надо
доставить из точки А в точку Б и получить за это что-то более практичное. Для Ави -
неразделимая смесь святого и сатанинского. Для Рэнди (если бы кто-нибудь узнал, он бы
страшно смутился и сам посмеялся бы над собственной гнилой сентиментальностью) оно
- единственная физическая связь с любимой, которая доставала слитки с субмарины
всего несколько дней назад. Во всех остальных смыслах оно ему глубоко по барабану. С
тех пор как несколько дней назад он решил заплатить Леону и тайком переправиться через
море Сулу на Южный Лусон, ему пришлось не раз напоминать себе, что истинная цель
путешествия - Голгофа.
После того как золото выгружено, а Леон затарился кое-какими припасами, Том
достает бутыль односолодового виски, отвечая тем самым на вопрос Рэнди, кто же делает
покупки в магазинчиках дьюти-фри. Все собираются в кружок. Рэнди немного не по себе;
он не знает, за что пить, если его попросят сказать тост. За раскопки Голгофы? За это он
пить не может. Тогда между Ави и Гото Денго как будто проскочила искра - внезапная,
ослепительная, немного пугающая - и как вольтовой дугой высветила их общее
понимание, что все это золото в крови, что Голгофа - могила, которую они собираются
осквернить. Так что тема для тоста неподходящая. Может, выпить за какой-то
абстрактный символ?
На этот счет у Рэнди тоже есть пунктик; пока он стоял под бетонной крепостью
Тома Говарда, до него постепенно дошло: безграничная свобода, которую Том обрел на
Кинакуте, - срезанный цветок в хрустальной вазе, прекрасный, но мертвый. Мертвый
потому, что его вырвали из родной почвы. Что это за почва? В первом приближении
можно сказать "Америка", но все немного сложнее. Америка - лишь самый заметный
образчик философской и культурной системы, которую можно видеть и в некоторых
других местах. Не во многих. Точно не на Кинакуте. До ближайшего форпоста рукой
подать; филиппинцы, при всех их недостатках в области прав человека, глубоко впитали
западную концепцию свободы и в итоге экономически значительно отстали от других
азиатских стран, где на права человека кладут с прибором.
Зря он дергался. Дуглас Макартур Шафто предлагает выпить за успешное плавание.
Два года назад это показалось бы Рэнди банальным и узколобым. Сейчас он воспринимает
тост как кивок в сторону моральной неоднозначности мира и одновременно
упреждающий маневр с целью пресечь всякую высокопарность. Рэнди выпивает виски
одним глотком и говорит: "Ну, поехали", что тоже до ужаса банально, но все это
собирание в кружок на берегу его нервирует. Он вступал в деловое предприятие, а не в
клику заговорщиков.
Четыре дня они плывут на прао. Лодка пыхтит днем и ночью с постоянной
скоростью десять километров в час, держась прибрежного мелководья по периферии моря
Сулу. Погода благоприятствует. Дважды останавливаются на Палаване и один раз на
Миндоро - заправиться топливом и что-то на что-то выменять. Груз укладывают в
корпус, люди ходят над ним по палубе из уложенных поперек досок. Так одиноко Рэнди
чувствовал себя разве что в бытность школьным "ботаником", но его это ничуть не
печалит. Он много спит, потеет, пьет воду, прочитывает пару книжек и возится с новой
джи-пи-эской. Самая ее выдающаяся черта - грибообразная антенна для приема слабых
сигналов, полезная вещь в трехъярусных джунглях. Рэнди ввел в ее память широту и
долготу Голгофы; теперь, нажав пару кнопок, он может получить азимут и оставшееся
расстояние. От бухточки была почти тысяча километров. Когда прао утыкается в песок у
Южного Лусона, и Рэнди на манер Макартура спрыгивает в воду, расстояние всего сорок
км. Однако впереди высятся вулканы, черные, окутанные облаками, и он по опыту знает,
что сорок километров по бездорожью будут труднее, чем первые девятьсот шестьдесят.
Неподалеку над кокосовыми пальмами вздымается колокольня старой испанской
церкви, сложенная из вулканического туфа; ее уже красит розовым очередной до тошноты
красивый тропический закат. Прихватив несколько бутылок воды и попрощавшись с
Леоном и его семьей, Рэнди берет курс на церковь. По пути он стирает координаты
Голгофы из джи-пи-эски на случай, если ее конфискуют или сопрут.
Следующая мысль Рэнди явственно говорит о состоянии его ума: когда смотришь на
гроздь разбухших молодых кокосов в темном волосатом паху пальмы, отчетливо
понимаешь, что они - гениталии дерева. Удивительно, как испанские миссионеры не
приказали вырубить их под корень.
По дороге Рэнди приобретает эскорт из полуголых филиппинских детишек, явно не
привыкших к появлению белых людей. Он не паникует, но надо будет позаботиться,
чтобы никто не вызвал полицию.
Перед церковью стоит спортивный японский автомобиль с пугающе смещенным
вверх центром тяжести. Вся деревня сбежалась полюбоваться на это диво. Да уж,
конспирация на уровне. Немолодой водитель оперся на передний бампер, курит и болтает
с деревенской знатью: священником и, черт возьми, полицейским, вооруженным
берданкой. Практически все курят "Мальборо", которым, надо думать, угостил их шофер.
Рэнди надо настроиться на филиппинский образ мыслей: чтобы тайно проникнуть в
страну, не нужно вползать на берег по-шпионски, безлунной ночью, в матовом черном
гидрокостюме. Люди не дураки, они тебя увидят - их надо просто к себе расположить.
Рэнди закуривает. Он в жизни не курил, пока несколько месяцев назад не понял, что
это - ритуал, что некоторые люди обижаются, когда ты отказываешься от предложенной
сигареты, и что несколько затяжек точно его не убьют. Местные жители, за исключением
шофера и священника, ни слова не говорят по-английски, и это для него - единственный
способ общения. И вообще, учитывая все прочие перемены, почему бы уж заодно не стать
курильщиком? Может, на следующей неделе он начнет колоться героином. Для
смертельной отравы сигареты на удивление приятны.
Водителя зовут Мэтью: как выясняется, он не столько шофер, сколько
харизматический утрясатель, умасливатель и сглаживатель всевозможных острых углов.
Рэнди пассивно наблюдает, как он шутками и прибаутками вытаскивает их с
импровизированной сельской сходки. Вероятно, это было бы невозможно, если бы не
очевидная поддержка священника. Полицейский смотрит на того, словно спрашивая, как
быть; священник взглядами и жестами выражает какую-то сложную мысль, после чего
Рэнди пробирается на пассажирское сиденье, а Мэтью садится за руль. Уже в темноте они
выезжают из деревни по отвратной грунтовой дороге. Местные ребятишки бегут, держась
рукой за машину, как секретные агенты в кино, и отстают только через несколько
километров, когда дорога становится чуть получше и Мэтью может наконец
переключиться с первой передачи.
Это не та часть мира, где разумно колесить по ночам, но Мэтью явно не хотел
застрять на ночь в деревне. Рэнди неплохо представляет, что будет дальше: многочасовая
езда окольными дорогами, препятствия в виде свежесобранных кокосов и досок,
уложенных поперек на манер "лежачих полицейских", чтобы машины не разгонялись и не
давили детей и собак. Он откидывается на сиденье.
Яркий свет заливает кабину, и Рэнди думает: блокпост, полицейские, прожекторы.
Свет заслоняет черный силуэт. В стекло стучат. Рэнди поворачивается и видит, что
шоферское место пусто, ключей в зажигании нет. Мотор выключен. Он выпрямляется и
трет лицо, отчасти спросонок, отчасти - поскольку, вероятно, разумнее держать руки на
виду. Стук в стекло становится более нетерпеливым. Окна запотели, видны только
размытые очертания. Рэнди хватается за ручку, чтобы опустить стекло, но окно
автоматическое и не открывается при выключенном двигателе. Он еле-еле находит, как
открыть дверцу - и кто-то забирается в машину.
В следующий миг она у Рэнди на коленях, боком, головой у него на груди. "Закрой
дверцу", - говорит Ами. Рэнди повинуется. Она изворачивается к нему лицом, ее
тазовый центр тяжести безжалостно трется о ту область между пупком и ляжками,
которая за последние месяцы превратилась для Рэнди в один огромный половой орган.
Ами двумя руками стискивает его шею и вцепляется в подголовник. Он полностью
обездвижен. Очевидно, за этим должен последовать поцелуй; Ами делает рывок в сторону
Рэнди, но передумывает, видимо, решив, что задача номер один - хорошенько его
рассмотреть. Целую минуту они смотрят друг на друга. Это не томный взгляд и уж точно
не сияющий, скорее он означает: "Во что мы, черт побери, вляпались?" Обоим понастоящему
важно, что каждый понимает всю серьезность происходящего.
Эмоционально, да, но и с правовой и, за отсутствием лучшего термина, с военной точки
зрения. Как только Ами убеждается, что ее парень все просекает, она позволяет себе чуть
скептическую усмешку, которая постепенно расползается до ушей, а затем смешок,
который у девушки более мирных наклонностей можно было б назвать хихиканьем.
Потом, просто чтобы прекратить смех, она изо всех сил тянет за стальные опоры
подголовника и прижимается лицом к лицу Рэнди. Десять сердцебиений она трется о его
щеки, потом находит губы. Это целомудренный поцелуй, проходит долгое время, прежде
чем ее губы приоткрываются, в полном согласии с осторожно-скептическим подходом
Ами ко всему, и гипотезой, которую Рэнди высказал в Уитмене, что она девственница.
По сути, жизнь Рэнди в эти мгновения достигла наивысшей точки. Он наконец
осознал, что свет за окном - заря, а не прожектор, и теперь пытается прогнать мысль
"хорошо умереть в такой день", поскольку ясно: он может разбогатеть, прославиться, что
угодно, но ничего важнее этих минут с ним уже не произойдет. Ами тоже это понимает и
длит поцелуй, пока у нее не заканчивается дыхание, а потом приникает лбом к ключицам
Рэнди: изгиб его горла и линия ее головы повторяют друг друга, как побережья Африки и
Южной Америки. Рэнди почти не в силах удерживать ее тяжесть. Он упирается ногами в
пол и пытается сдвинуться на сиденье.
Ами резко и решительно хватает левую штанину его свободных шортов и задирает
почти до пупка вместе с боксерскими трусами. Рэнди, ощутив свободу, устремляется
вверх, к ней; он пульсирует с каждым ударом сердца и пышет здоровым (без ложной
скромности) жаром. На Ами какая-то легкая запашная юбка, которую она бросает Рэнди
через голову, так что на мгновение он оказывается как в палатке. Однако Ами уже
сдергивает трусики; не успевает Рэнди поверить своим ощущениям, как она уже садится
на него, резко, пробуждая почти электрический шок. Тут она замирает, передавая
инициативу ему.
Рэнди упирается ногами так, что трещат суставы, поднимает себя вместе с Ами и
чувствует некую синэстетическую галлюцинацию вроде знаменитого
"гиперпространственного прыжка" в "Звездных войнах". А может, внезапно раскрылась
подушка безопасности?.. Тут из него выбрасывается примерно английская пинта семени.
В бесконечной череде эякуляций каждая следующая порождается лишь безумной верой в
свое приближение; а потом, как всегда в жизни, вера и надежда подводят, и Рэнди долго
сидит неподвижно, пока не осознает, что уже очень долго не вдыхал. Он вбирает воздух
полной грудью, расправляя легкие, и это почти так же хорошо, как оргазм, потом
открывает глаза. Ами смотрит на него с изумлением, но (слава богу) без ужаса или
отвращения. Он опускается на сиденье, мягкая обивка, прогибаясь, легонько ласкает
ягодицы. Между сиденьем снизу и Ами сверху ему никуда не хочется двигаться, только
немножко страшно, что она скажет - уж ехидством ее бог не обидел. Ами упирается
коленом, привстает и вытирается полой его гавайки. Потом толкает дверцу, дважды
хлопает Рэнди по щетине, говорит: "Побрейся" и выскальзывает из машины. Теперь
Рэнди видит, что подушка безопасности не раскрылась. Тем не менее у него то же чувство
кардинальной перемены в жизни, какое бывает у выживших в автомобильной катастрофе.
Все мокрое. По счастью, сумка на заднем сиденье, в ней есть запасная рубашка.
Через минуту Рэнди наконец вылезает из запотевшего автомобиля и оглядывается по
сторонам. Он в поселке, выстроенном на наклонном плато. Между домиками торчат
несколько редких, очень высоких кокосовых пальм. Южнее и ниже - растительность, в
которой Рэнди узнает трехъярусные посадки: ананасы на земле, кофе и какао на уровне
головы, кокосы и бананы вверху. Особенно заманчиво выглядят желтовато-зеленые
листья банановых пальм, такие большие, что на них хочется вытянуться и позагорать. На
севере джунгли пытаются сровнять гору.
Поселок новый; видно, что его размечали настоящие геодезисты, проектировали
образованные люди и финансировал кто-то, кому по карману гофрированная жесть,
стандартизованная канализация и нормальная электропроводка. Общее с обычным
филиппинским поселком то, что он выстроен вокруг церкви. В данном случае церковь
маленькая; Рэнди и сам увидел бы, что ее строили последователи финской школы, даже
если бы не слышал это раньше от Еноха Роота. Чувствуется экотехнологичность
Бакминстера Фуллера. Множество натянутых тросов, отходящих от трубчатых распорок,
помогают удерживать крышу, которая представляет собой не единую плоскость, а целую
систему изогнутых лепестков. На взгляд Рэнди (он оценивает здания исключительно с
точки зрения сейсмостойкости), лучше и быть не может. Роот рассказы
...Закладка в соц.сетях
