Жанр: Научная фантастика
Zeitgeist
...ными календарями с полуголыми пляжными красотками, сувенирными индейскими
стрелами, изготовленными в оккупированной Японии на станках, с которых раньше сходили
снаряды, окаменевшими струями трансмиссионного масла, выпотрошенными соломенными
тюфяками, разлохмаченными лебедочными ремнями, готовыми распасться на атомы после
многолетней нещадной эксплуатации, погнутыми медными заклепками, радужной токарной
стружкой, норовящей проткнуть подметку, шестью ведерками с деревянными ручками, краска в
которых давно превратилась в резину, бесцветными твердыми отложениями неясного
происхождения, кедровыми дровами, изрядно подпорченными крысами, порожними мешками
из-под муки, пустыми бутылками из-под виски "Джим Бим" и из-под текилы "Дос Чамукос",
безнадежно перекрученным и наполовину погребенным в песке садовым шлангом...
Они продрожали ночь на цементном полу, разведя костер и отплясывая перед ним, чтобы
согреться, однако старик так и не появился.
- Жаль, что он не показался, - молвил побежденный Старлиц при первых проблесках
зари. - Кажется, это будет труднее, чем я думал. Собственно, я другого и не ожидал, век-то
совсем на исходе, но тогда напрасно мы столько старались. Придется попытаться еще, только
теперь уже не жалея сил.
- Дедушка не знает, что мы здесь? Старлиц поскреб в жирных волосах.
- Откуда ему от этом знать? Попытаемся подманить его Рождеством. Все
рождественские праздники в двадцатом веке одинаковые. С каждым годом Рождество
становится все более потребительским событием, иудео-христианские ценности потускнели, но
его по-прежнему привлекают праздники. На Рождество обычно слабеет бдительность. Люди
напиваются, ссорятся с родственниками, до чужаков им нет дела. Газеты становятся тоньше, с
телеэкрана не слезают старые актеры. Раньше, когда я часто видел отца, он всегда появлялся на
Рождество. Вроде как приходил в город, чтобы навестить меня в праздник... Обычно во
Флориде.
- Ты из Флориды, папа?
- Да. Нет. Может быть. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, моя мать
угодила в больницу и больше оттуда не вышла, а меня забрал один старикан из Таллахасси, мы
называли его Профессором.
Женщина, с которой он жил, - наверное, мне надо было звать ее мачехой, - нас
кормила. А я помогал ему с его великим проектом. - Старлиц не заметил, что забрел в
масляное пятно. - Использование детского труда в лесной глуши, флоридский вариант.
- У него был великий проект? Мне бы тоже хотелось иметь великий проект. Что это
было?
- Ничего особенного. У таких типов, как Профессор, конечно, не все дома, зато они
вечно носятся с грандиозными замыслами, когда у них есть силенки... Если ты не в курсе, этот
замысел может показаться тебе полнейшим сумасшествием. Но если ты посвящен в суть дела,
то понимаешь, что это серьезно, что это может перевернуть мир. Профессор не хотел выпадать
из общего повествования, понимаешь, вот и цеплялся за него... Накапливал физические
свидетельства своего существования. Он, видишь ли, задумал создать якорь для персональной
реальности. Материалом ему служили детали с подержанных машин и огромные куски
кораллов - у берегов Флориды бывают такие, на все пять-шесть тонн. Он дожидался темноты,
чтобы никто не видел, как он перетаскивает их руками. Вокруг принимали это за искусство,
придорожный аттракцион - так выглядел навороченный им огромный каменный лабиринт с
кусками кипарисовых корней. Вот где я жил в детстве.
- Почему же мы не едем туда! Там гораздо лучше, чем в этом вонючем гараже. Флорида
- это класс! Однажды я там была. Там тепло!
- Все уничтожил торнадо. Его самого, мачеху, все вокруг: домики, трейлеры, рекламные
проспекты, сувенирный киоск, все! - Старлиц поскреб в голове. - Во всяком случае, когда
все стихло, это назвали торнадо... А все потому, что бедняга слишком высунулся наружу. Уже
готовился телевизионный сюжет и все такое...
Зета насупилась.
- Почему?
- Так действует реальность, вот и все.
- Почему она так действует, папа?
- Таковы законы природы. Птицы и пчелы.
- Это я знаю, папа, - сказала Зета, вздрогнув. - Меня заставили прочесть "О вас и
вашем теле" в семь лет.
- Если бы все было так просто! Это не "реальность". Понимаешь, глубокая реальность
соткана из языка. - Зета молчала. - Люди этого не понимают. Даже если они это говорят, то
наверняка не знают, что это значит. А значит это, что никакой "правды" не существует. Есть
только язык. И "факта" нет. Нет ни правды, ни лжи, есть всего лишь доминантные процессы, из
которых сложена социальная реальность. В мире, состоящем из языка, ничто другое
невозможно.
Зета покопалась в песке и показала ржавый гвоздь.
- Это тоже язык?
- Да. Это "ржавый гвоздь" настолько, насколько выстроена концептуальная сущность
под названием "ржавый гвоздь" в нашем культурном пространстве в данный момент истории.
- Он выглядит реальным. Видишь, я испачкала им пальцы.
- Слушай меня, Зета. Это по-настоящему важно. "Отец любил девочку, но она все равно
умерла ужасной смертью, потому что наступила на ржавый гвоздь". Это тоже язык.
Зета сморщилась от страха и поспешно швырнула гвоздь в темноту.
- Объективной реальности не существует. По-настоящему реальный мир, может быть, и
существует. По Ньютону, по Эйнштейну. Но поскольку мы живем в языковом мире, то нам в
него отсюда никогда не попасть. Из языкового мира нет выхода. Коренная реальность - и та
нам недоступна. Единственное направление, в котором мы можем пройти, - это в различные
оттенки доминирующего социального дискурса, в структуру связного повествования или, что
хуже всего, - в пустоту Витгенштейна, где нельзя ничего сказать, ничего помыслить... Туда
вход запрещен, понятно? Потому что оттуда нет выхода. Это черная дыра.
- Откуда ты столько об этом знаешь, папа?
- Раньше я ничего такого не знал, а просто жил. Но мне всегда нравилось находиться на
краю системы, где все рушится. Потребовалось долгое время, чтобы понять, что я в
действительности делаю. Я всегда оказываюсь там, где большая история превращается в
маленькие безумные контристории. Но теперь мне открывается мое положение, потому что я
уже стар и достаточно знаю, чтобы разобраться в окружающем. - Старлиц вздохнул. - На
самом деле не такой уж я знаток. То, как действует реальность, понимают считанные люди.
Большинство их не говорит по-английски. Они говорят по-французски. Потому что все они
теоретики языка. В основном специалисты по семиотике, некоторые - структуралисты и
постструктуралисты. Люси Иригарей, Ролан Барт, Юлия Кристева, Луи Альтюссер... Это
мудрейшие люди на свете, владеющие истинным ключом. - Старлиц невесело засмеялся. -
Но разве это им помогает? Ничуть! Бедняги, они душат своих жен и попадают под грузовики с
грязным бельем. А после наступления двухтысячного года вся их болтовня навсегда выйдет из
моды. Это будет вчерашний день.
- А откуда они так много знают?
- Понятия не имею. Но их проникновение в то, что в действительности происходит,
видно из того, что написанное ими выглядит убедительно, но потом ловишь себя на том, что,
зная, не можешь это знание употребить, чтобы что-то изменить. Если тебе понятна реальность,
то ты бессилен. Если ты что-то делаешь, значит, ты не понимаешь реальность. Ты когда-нибудь
слыхала об этих французах? Наверняка нет.
- Я слыхала о Юлии Кристевой, - робко возразила Зета. - Она антипатриархальный
идеолог второго поколения, как Кэрол Пэйтмен и Мишель Ле Дофф .
Старлиц покивал, довольный этим признанием.
- Я рад, что ты о них знаешь... Рад, что тебя успели кое-чему обучить, несмотря на твой
нежный возраст. - Он устало пожал плечами. - Я мало общаюсь с Мамашей Номер Один и
Мамашей Номер Два. У нас много разногласий. Мы пытаемся ладить, но всегда ссоримся - то
из-за торговли оружием под прикрытием коммуны, то из-за вывоза наркотиков из Французской
Полинезии... У нас слишком много споров. Грустно, правда? Я из-за этого грущу. Мне надо
было чаще показываться, больше помогать, пока ты была меньше. - Он вздохнул. - Твоей
вины в этом никогда не было, Зета. Такие уж они, постнуклеарные семьи .
- Теперь ты уже не можешь вернуться в коммуну. Им пришлось все распродать.
- Я знаю. Наверное, это было неизбежно. Приближаются большие перемены. Изменения
в фабуле. От этого трудно увернуться. - Он вздохнул и встал. - Надеюсь все-таки найти
способ.
6
Старлиц решил не жалеть сил. В конце концов, шел 1999 г. н. э., который десятилетия
рекламировали как последний шанс оправдаться за содеянное в двадцатом веке. Было бы глупо
напоследок не постараться.
Он долго ехал на автобусе назад к границе, а потом целую неделю искал место сбора
преступников. Там, войдя в доверие к главарям банды байкеров, свихнувшихся на скоростях, он
аккуратно составил список самых желанных для них предметов: сбываемых в считанные
минуты ветровых стекол, дверных ручек и краг. Затем он отправился на промысел.
Но оказалось, что он устарел как профессионал. За его долгое отсутствие автомобили
обросли визгливыми противоугонными сиренами, рулевые колонки сковали неприступные
замки. И все же перед решительным человеком с верным глазом, твердой рукой и
непробиваемым терпением не мог бы устоять даже броневик. К тому же ценным подспорьем
оказалась зоркая несовершеннолетняя помощница.
Три угнанные машины удовлетворили потребность Старлица в деньгах, и они с Зетой
вернулись автобусом в Сокорро. Обойдя распродажи и дешевые магазины, она купили
блестящей шерсти и мишуры, длинные рождественские гирлянды, древний проигрыватель с
работающими колонками, огромную стопку пластинок с рождественскими гимнами. У
понурого жителя Нью-Мексико, распродававшего по случаю приближающегося Y2K все
имущество, они приобрели за бесценок никогда не работавший электрогенератор. Когда-то этот
бедняга решил перечеркнуть карьеру, загубить семью, пустить по ветру сбережения и
скрывался в глубоком подвале от вездесущих компьютеров; теперь он сбывал заваль, которую
раньше усиленно скупал.
И вот настал кульминационный момент всей операции: сбор развеселой толпы для
празднования Рождества в разгар осени. Старлиц, разъезжавший без прав и вообще без
каких-либо документов, позаимствовал с плохо охраняемой стоянки развалюху грузовичок и
отправился за массовкой. Результат поездки представлял собой несвязный хор местных
оболтусов: шестеро иностранцев-поденщиков на нелегальном положении, подрабатывавших на
паркинге у местной "Ноmе Depot" , четверо чумазых индейцев в ковбойских шляпах,
покинувших резервацию, чтобы побыстрее спиться, и парочка ни на что не годных местных
бородачей, наркоманов-даоистов.
Старлиц перевез их в заброшенный "квонсетовский" гараж несколькими партиями,
кружными путями. Для согрева он разжег трескучий, средней ядовитости огонь в ржавой бочке.
Он смазал, проверил, отладил генератор, Зета развесила на рыжих от ржавчины стенах
рождественскую красотень. Повсюду были разложены сверкающие шляпы и сладкие свечки в
упаковке.
Затем, подавляя гул генератора, проигрыватель заиграл бессмертное "Белое Рождество"
Кросби .
Половина собравшихся не владела английским, поэтому хор получился слабоват. Два
галлона вина "Моген-Давид" добавили веселья.
- Папа, это слишком громко! Сюда нагрянет полиция!
- Да, нет, может быть! - прокричал в ответ Старлиц. - Моему отцу это не впервой.
Зато наш принцип срабатывает, я чувствую!
Сладкое пойло действовало на его гостей, как сверхмощные глубинные бомбы. Старлиц с
надеждой взирал на скачущие по стенам тени. Дальше, за стенами, сотрясаемыми варварским
ревом, погрузилась в зябкую ночь пустыня, вокруг города вилась пыль кедровой пыльцы и
танцевали духи вымирающих индейских племен.
- Сработало! - понял Старлиц. - Гляди, Зета, сработало!
Зета разжала уши.
- Что ты сказал?
- Он явился, он здесь! Твой дед рядом с нами. Зета с сомнением оглядела валящихся с
ног выпивох.
- Сосчитай их! - велел Старлиц.
Зета аккуратно произвела подсчет гостей.
- У меня получилось тринадцать перепившихся болванов, - доложила она безнадежным
голосом.
- Ура! Я нанял только дюжину.
Зета опасливо глянула на гнилые двери, запертые на тяжелые засовы, укрепленные для
верности ржавыми цепями.
- Папа, сюда никто никогда не смог бы проникну...
- Твоему деду не надо входить в двери. Дай соображу... Дадим каждому по
рождественскому подарку - сигаретке. Это и будет удостоверением личности.
И Старлиц засновал среди празднующих, методично щелкая зажигалкой в густом дыму.
Он выволакивал своих непутевых гостей из пьяных глубин их грез, поднося к их лицам
мерцающий свет рождественской истины. Беззубые рты, неопрятные бороды. Обожженные
ветром щеки и лбы. Седина и испарина. Пот и пыль. Вытаращенные от страха глаза,
взлетающие от изумления брови. Кариес, витаминное голодание. Разложение деревни, распад
городов.
Потом перед ним предстал тот, кого он искал. Этот человек был похож на остальных даже
больше, чем те походили на самих себя, лицо его было сущностью всех потерянных лиц. У него
было глубокое, первобытное выражение потерянности, безнадежной несвязности,
оторванности, рождавшее непонятную радость, как поэзия на мертвом языке.
Старлиц вцепился в его щуплое плечо.
- Зета! Зета! Скорее сюда! - Девочка примчалась на зов. - Полюбуйся, Зета, это он!
Вечный лоботряс пыхтел только что зажженной сигареткой и плохо держал нечесаную
голову. Впрочем, он креп на глазах, освобождаясь от уз массы, пространство-времени, веса,
сажи, грязи. Старлица поразило, как молодо выглядит его отец. Таким противоестественно
юным он его еще никогда не видел. С такими черными, хоть и запорошенными пылью
волосами, с гладкой, без единой морщины шеей, с тонкими запястьями ему нельзя было дать
больше двадцати пяти лет.
На отце Старлица были штаны защитного цвета, брезентовые башмаки без носков, серая
брезентовая рубаха на пуговицах, какие носят в тюрьмах и на стройках.
Все совершенно бесцветное, донельзя вытертое, вылинявшее на тысяче солнц. Он
приподнял тонкую грязную руку и прикоснулся к кисти Зеты. Зета отпрянула, но его это
прикосновение оживило. Ощущение человека придало хоть какой-то осмысленности взгляду
его глаз, похожих на дырочки для обувных шнурков.
- О, яванский навахо! - пробормотал он.
- Отец, - тревожно сказал Старлиц, - ты ведь меня знаешь?
Молодой человек со слабой, блуждающей улыбкой пожал плечами.
- Держи его за руку, Зета. Держи хорошенько и не отпускай ни на секунду. Я сделаю
потише музыку.
Он сбегал к надрывающимся колонкам и сразу вернулся.
- Папа, - заговорил он настойчиво, - это я, Лех. Я твой сын, сын польки, девушки из
госпиталя, помнишь? Я уже взрослый, поэтому так выгляжу. А это моя дочь Зенобия. Твоя
внучка, папа.
- Он говорит по-английски? - с любопытством осведомилась Зета, цепляясь за тощую
руку призрака. - Судя по его виду, вряд ли.
- По-английски - нет, - подтвердил Старлиц. - У него свой, отдельный язык.
Племенное наречие. В нем шестнадцать вариантов для оттенков оранжевого цвета и
восемнадцать для обозначения оленьих троп, но нет ни прошлого, ни настоящего, ни
давнопрошедшего времени. Понимаешь, будущее и прошлое время ему без надобности. Его
повествование обходится без этого.
- Как его зовут?
- Я знаю, что однажды ему присвоили официальное американское имя, потому что в
сороковых годах его призвали в американскую армию. Он воевал на Тихом океане, служил с
дешифровщиками из индейцев навахо. А потом нанялся уборщиком на большой федеральный
проект в Лос-Аламосе. Там и случилась авария, из-за которой улетучилась его личность. Была
- и нету. Моя мать, твоя бабка, всегда звала его просто Джо. Ну, как "солдатик Джо" или "Эй,
Джо, жвачка есть?". Ты тоже можешь называть его Джо.
- Привет, дедушка Джо, - сказала Зета. Дедушка Джо улыбнулся ей и изрек нечто
цветистое, доброе, остроумное и совершенно непостижимое.
- Погоди-ка! - крикнула Зета, пристально в него всматриваясь. - Я знаю, кто это! Я
знаю его! Он же тот самый старикан! Ласковый такой, он еще приносил мне игрушки и разные
подарки!
- Серьезно? Ты видела его раньше?
- А как же! Только тогда он был гораздо старше. Седой, сгорбленный, бормотал что-то
про себя на собственном языке, все время семенил вперед-назад. Он появлялся на Рождество и
дарил мне старинные сладости с натуральным сахаром. - Зета нахмурилась. - А Первая и
Вторая Мамаши твердили, что я его выдумываю.
- Славный папаша! - Старлиц благодарно похлопал его по хрупкому предплечью. -
Понимаешь, у твоего дедушки Джо нет передней и задней передачи. Зато он никогда не
забывает, что разглядел в будущем.
Джо сердечно кивал и виновато улыбался. Он все еще походил на призрак, но в нем на
глазах прибывало самодовольства. Он напоминал молодого призывника, ставшего свидетелем
невероятных нацистских зверств, но быстро восстановившего самообладание при помощи
виски и записей Бенни Гудмена.
- Теперь я понимаю: тот милый старикашка был моим дедом! - радостно воскликнула
Зета. - Однажды он подарил мне старомодные часы, светившиеся в темноте.
Дедушка Джо положил свою тонкую руку на плечо внучке и доверчиво посмотрел на
Старлица. Тот был тронут до глубины души. Его отец пренебрег всеми сложностями и посетил
свою единственную внучку, чтобы осыпать ее анахроничными дарами на дальнем краю своего
скитальческого ареала, в завершающее десятилетие века. То было истинным
самопожертвованием. Старлиц почувствовал, как внутри у него проходит давно мучившее его
невероятное напряжение. Теперь он знал, что правильно поступил, приехав сюда. Все прошлые
потери и будущие расплаты были отныне не в счет.
- Кайяк, - произнес дедушка Джо, откашлявшись. - Кинник-кинник. Нок конк.
- Он пытается с нами разговаривать! - взвизгнула Зета.
Дедушка Джо на глазах наливался силой, терял призрачность и крепчал. Он повернулся к
Зете, добродушно подмигнул ей и игриво указал пальцем на Старлица.
- Тип из "Сладкой жизни". Влюбчивый осел.
- Папа молодец, - вступилась Зета за Старлица. - Он очень веселый, если с ним как
следует познакомиться.
Джо прочувственно шмыгнул носом.
- Ма не знает себя, как и я.
- Это он о твоей бабке, - перевел Старлиц. - Медсестра Старлиц. Агнешка Старлиц.
Понимаешь, она была узницей лагеря смерти в Польше, а потом попала в Америку и добралась
до места, где могла видеть Джо лучше, чем кто-либо еще. Агнешка даже могла до него
дотронуться... Они никогда не находились на одном и том же месте достаточно долго, чтобы
пожениться, но отлично друг другу подходили. И даже друг о друге заботились.
- Мы можем повидаться с бабушкой? Старлиц грустно покачал головой.
- До нее теперь не достучаться, милая. У нее кресло-каталка, дистанционный пульт,
овсянка трижды вдень... Иногда она сестра, иногда пациент, но чаще то и другое вместе, такая
вот многофазовость... Боюсь, ты этого не поймешь, это для взрослых. Нет, повидаться с
бабушкой ты не сможешь. Поверь, лучше избегать того состояния, когда начинаешь беседовать
с медсестрой Старлиц. - Старлиц почесал подбородок. - Если это кому-то под силу, то в
первую очередь ему.
Дедушка Джо разгулялся: встал, зевнул, потянулся. Электрогенератор тут же чихнул и
выключился. Рождественские огоньки погасли. Проигрыватель взвыл, рявкнул и заглох.
Несколько обормотов еще немного поголосили рождественские гимны, а потом затихли.
Дряхлый гараж погрузился в стальные потемки, озаряемые только огнем в железной бочке, но
отцу Старлица не было до этого дела. Наоборот, такое мистическое освещение только придало
ему сил. Теперь его настроение можно было назвать даже развязным. Глянув на ближайшего
пьянчугу с веселым презрением, он изрек:
- Мужик! - Улыбка до ушей. - Ева пригласила идиота - ретромастоида, идиота, Сэма
или тератоида - в одиннадцать часов!
- Наплюй на эту дурную деревенщину, папа. Мы так рады тебя видеть! Ты отлично
выглядишь, учитывая, что на дворе 1999 год и все такое прочее.
Сказав это, Старлиц поднялся, чтобы успокоить свою паству новыми порциями
спиртного. Вернувшись, он обнаружил, что его дочь и отец увлеченно беседуют.
- Понимаешь, дедушка, тут все дело в почитании Луны, - смущенно втолковывала
Зета. - Обе мои
мамы исполняют обряды поклонения Луне в старых лесных зарослях.
- Самые наивные извращенки "Ом", - задумчиво молвил Джо.
- Представляешь, дедушка, я только что приехала из страны мусульман!
Джо снисходительно кивнул.
- Поймай мусульманину верблюда, сомалиец! Турок на гербе.
- Смотри-ка, Зета, папаша с тобой поладил! - Старлиц сел на свою мексиканскую
торбу. - Пора поведать тебе историю дедушкиной жизни. - Старлиц церемонно достал
янтарную бутыль с текилой "Гран Сентенарио" и стопку бумажных стаканчиков. - Ты должна
ее знать. Это ведь твое наследство. Дедушке было бы нелегко рассказать ее самостоятельно. -
Старлиц снял с горлышка фольгу и откинул пластмассовую крышечку. - Не возражаешь
немного помочь мне с фабулой, папа?
- О нет! - сердечно согласился Джо, принимая полный бумажный стаканчик. -
Растопырь жабры, аллигатор! - Он выпил.
- Во-первых, что бы Джо ни нес, никакой он не "яванский навахо", - начал Старлиц. -
Он, конечно, туземец - такой, что дальше ехать некуда, но какой бы этнический ярлык ты на
него ни налепила, Джо обязательно окажется кем-нибудь другим. Это и есть твое истинное
происхождение, Зета. Ты принадлежишь к племени тех, кто не принадлежит ни к каким
племенам.
Старлиц отхлебнул текилы. "Гран Сентенарио", урожай века, глоток ностальгии.
- Твоя семья разрушает шаблоны и живет в образовавшихся трещинах. Твой дедушка
Джо всегда был одним из "них", но никогда к "ним" не принадлежал. Он яванский навахо,
точка встречи двух несоприкасающихся окружностей.
- Да-да! - радостно крикнула Зета. Для нее все это было исполнено смысла. Казалось,
она всю жизнь ждала этого откровения. Слушая, она дрожала от восторга.
- Джо рано пошел на войну. Войны созданы для таких, как он. Они всегда приводят к
невероятным ситуациям, которые никто не может объяснить. Их невероятность становится
видна только спустя многие годы, ибо за долгие месяцы боев противоборствующие стороны
отучаются связно мыслить... Взять хоть дешифровщиков нава-хо, японский "пурпурный код"
на Тихом океане, доисторические аналоговые компьютеры для взлома кодов, заводные
кодирующие машины нацистов, "голубого" британского математика с его тайной жизнью . И
все это сверхсекретно, сверхважно, так что никто ничего не знает на протяжении тридцати,
сорока, пятидесяти лет... Все это очень подходило для Джо, кто бы он ни был... Вернее,
именно потому, что он такой. Это его и сделало таким.
- Папа, вся эта история мне очень нравится, но... для дедушки Джо слишком молодой.
Он выглядит даже моложе тебя.
Старлиц закашлялся от жгучей текилы.
- Я как раз к этому и подхожу. Молодого дедушку выперли из отряда кодировщиков
навахо - потому, наверное, что его собственный код не принадлежал к языку навахо, и
определили не то дворником, не то воришкой на Манхэттенский проект. Ну, туда, где делали
атомную бомбу и готовились ее испытать.
Тут у Джо опять прорезался голос - авторитетный, сопровождаемый кивком очевидца:
- Тупица-парабола из арапахо.
- Ну да, Джо был индейцем-дворником, но промышлял в основном кражей запасных
покрышек, бензина, металлического лома - все это тогда, при рационировании, очень
ценилось. Профессорам-атомщикам выделяли огромные деньги, миллиарды долларов, да каких,
сороковых годов, да еще в обстановке строжайшей секретности и спешки. Где им было
уследить за пропажей ценностей с грузовиков... Можешь не сомневаться, там не обходилось
без махинатора "черного рынка", иначе не бывает. Им, конечно, и был Джо.
- Стратагема мега-пирога, - подтвердил Джо.
- И вот пришло время испытать атомную бомбу - "Штуковину", как они ее называли.
Это произошло здесь, в Нью-Мексико, на полигоне Тринити. По соображениям безопасности ее
решили рвануть в пять утра, в страшную грозу. Ты только представь, Зета: черным-черно, вой
ветра, испытатели ни черта не видят - они же прячутся в своих бункерах на удалении в тысячу
ярдов. Самое время пробраться на взрывную площадку и спереть то, что там плохо лежит!
- Действительно... - задумчиво согласилась Зета.
- Его манили тонны ценной медной проволоки, а то и сам плутониевый сердечник. Если
вспомнить, как трудно и дорого было тогда получить этот самый плутоний, то ясно, что это был
ценнейший металл на свете. В общем, Джо угодил то ли прямо на бомбу, то ли - знаю, это
звучит невероятно, но как будто подтверждается данными об испытаниях - забрался в саму
бомбу, прежде чем ее окончательно свинтили! Ну а дальше она рванула. Мощнейший выброс
энергии, какой знало до того человечество! - Старлиц вздохнул. - Понятно, что его попросту
выдуло из истории.
- Как же так вышло? - спросила любопытная Зета.
- А так! Это был определяющий момент в повествовании двадцатого века.
Сердцевинный, основообразующий миг столетия. Бомба была ошеломляющей,
всесокрушающей, разрушающей весь предшествовавший сюжет, она появилась из ниоткуда как
полнейшая неожиданность, произвела сотрясение в десять баллов по десятибалльной мировой
шкале катастроф. После Бомбы история уже не стала прежней, ибо с тех пор ей приходится
существовать под атомным грибом, на котором начертано: "История временна". Джо перестал
подчиняться причинно-следственным законам с того мгновения, когда его размазало по
двадцатому веку, как электронное облако. Он присутствует в повествовании двадцатого века
повсюду, но показаться может только тогда, когда его регистрируют, на него смотрят. Когда его
ищут.
- Как здесь и сейчас?
- Именно как здесь, именно как сейчас.
- Класс! Значит, сейчас необыкновенный момент?
- Правильно, Зета. Гляди в оба и пытайся запомнить. Ведь это в последний раз.
- Что?! Почему?
- Здорово, что ты видела его раньше и видишь сейчас. Потому что в будущем ты его уже
не увидишь.
- Почему? А на следующий год? Джо печально покачал головой:
- Не хренов радон.
- Дедушка прав, - веско произнес Старлиц. - После Y2K это невозмож
...Закладка в соц.сетях
