Жанр: Научная фантастика
Zeitgeist
.... Балканская радиостанция, диатонические трели, сербохорватская речь.
- А вам какое дело? - спросил Виктор, с трудом ворочая языком. - Убирайтесь в
Америку! Покиньте нас в нашей беде!
- Твой дядя близко? Дай мне Пулата Романовича.
- Мой дядя находился в белградском авиационном ангаре. Первая волна натовского
налета все там уничтожила. Он пропал без вести и считается погибшим, слышите, палач
Балкан? Натовский агрессор, размахивающий бомбой!
Новость была неприятная, но выглядела недостоверной. В ней ощущалась ритуальная
фальшь.
- Ты сам видел Пулата Романовича в цинковом гробу, Виктор?
- Нет, они все еще собирают куски от МИГов.
- То есть труп не найден? Афганского ветерана нелегко укокошить. Раз даже
моджахедам не удалось сбить его "стингерами", то где там новичку-голландцу на французском
"мираже"!
- На войне всякое бывает, - пробурчал Виктор. - Иногда на ней гибнут люди.
- Лучше расскажи мне про группу, Виктор.
- Он молодчина! - выпалил Виктор.
- Ты о ком?
- О турке, Озбее. Как он развернулся! После войны на Балканах он достиг невероятных
успехов. Этот человек - злой гений. Турки не могли поверить, что НАТО станет бомбить
христиан, защищая мусульман. Но они
ошиблись, это случилось. Они не верили, что смогут поймать курдского лидера Оджалана.
И снова ошиблись: американские шпионы провели греков и передали его туркам. Турецкие
тайные агенты похитили курда в Кении, и турки плясали от радости на улицах Стамбула. Озбей
и его шпионы - национальные герои.
Виктор перевел дух. Его охватил славянский исповедальный раж, пробка вылетела, и он
откровенничал, не зная удержу.
- А потом случилось вот что: курды ворвались в греческие посольства по всей Европе и
подожгли себя. Представляете, какая драма? Ненавистные курды захватывают греческие
посольства и совершают там самосожжения. Перед камерами CNN, перед турецкими камерами.
Это турецкое чудо, турецкая мечта! И вот теперь, в этот самый момент, турецкие летчики
бомбят аэродромы христианского государства, а НАТО хлопает их по спине и покрывает все их
расходы. Озбей корчит из себя министра, Озбей - великан, неприкасаемый!
- Успокойся, Виктор. Лучше скажи, как там дела с этой, м-м-м, подводной почтовой
доставкой? Не беспокоит ли почтальонов американская служба борьбы с наркотиками,
Интерпол и так далее?
Виктор хрипло захохотал.
- Разве можно представить скандал из-за турецкой героиновой контрабанды, когда
пылают Балканы? Американская полиция не настолько глупа. Геройский славянский народ
уничтожают прямо на его невинной героической родине. Теперь янки наплевать на героин. Они
опекают албанских террористов из "Армии освобождения Косово", угонщиков автомобилей и
торговцев героином. Так "Армия освобождения Косово" зарабатывала оружие, чтобы убивать
беременных сербок и выкалывать глаза детям.
- Да уж, чего только не бывает!
- "Армию освобождения Косово" натаскивал Усама бен Ладен, слыхали?
- Миллионер-филантроп, опасный человек. Слыхал. Как я погляжу, Виктор, ты
принимаешь этот воздушный удар близко к сердцу. С удовольствием поговорю с тобой о
региональной политике как-нибудь в другой раз. Честно говоря, я позвонил, только чтобы
узнать, как поживает группа.
- Группа купается в деньгах, - тихо ответил Виктор. - Туры, новые шмотки.
- Отлично.
- Новый альбом. Песни на турецком.
- Серьезно?
- Француженка умерла.
- Как жалко! Француженка, единственная настоящая певица?
- Это случилось по ее собственной вине. Дурочка, нанюхалась какого-то ядовитого
белого порошка на вечеринке в Ереване. Озбей уже нанял новую Француженку - марокканку
из арабского квартала Парижа Шебу Анжелик, певицу "рай" в изгнании. Удачное
приобретение: публика от нее без ума. По сравнению с ней прежняя Француженка - все равно
что бланманже недельной давности.
- Мне не верится, что Француженки больше нет...
- Хотите верьте, хотите нет, но она мертва. Мертвее не бывает. Я видел, как отправляли
на родину ее тело. А эта новая Американка, боже!
- Ты с ней не переспал?
- Я - нет, в отличие от Озбея. И его дяди-министра. И дядиного босса. Муж Тансу
Чиллер, бывшего премьер-министра, и саудовский принц подарили ей по золотому
"мерседесу". Гуляка сынок азербайджанского президента подарил Американке сто тысяч
долларов в ереванском казино. Она разделась догола в степи в...
- Дальнейшее дорисует мое воображение.
- Она тоже молодчина, не хуже Озбея, только... только по-женски. Как поп-звезда.
- Ты совершенно уверен, что Француженка умерла?
- Как Наполеон, Леха! Мертвее Минителя .
- Тогда это очень серьезно. Я еще позвоню. - И Старлиц повесил трубку.
В новеньком, только что открытом аэропорту Денвера они сели в самолет, и Зета
немедленно уткнулась носом в матовое стекло иллюминатора.
- Папа, ты волшебник! Никаких экзаменов! И Гавайи! Никогда не была на Гавайях. Мы
займемся серфингом? Вот это жизнь!
7
На заре двадцатого века весь остров Кауаи аккуратно возделывали шесть олигархических
кланов. То были англо-гавайские плантаторы, люди, похожие упрямством и решительностью на
Скарлетт О'Хару, хотя носили саронги, а не кринолины. Только самая ужасная катастрофа
могла бы их заставить продать родину. Но в 1992-м страшный тайфун Эль-Ниньо разорил
Кауаи. Плантации ореха макадамии, превращенные наводнением и ураганом в месиво из голых
стеблей, выскользнули из рук разом обнищавших владельцев. Макото победил на торгах, но
заключила сделку Барбара. Появившись, как видение, в местном подобии Тары , она собрала
безутешных гавайских фермеров и безупречно исполнила местную сентиментальную классику
"Пупу Хинухину". Бабушка, хранившая поеденную термитами дарственную на землю,
выданную еще королевским двором Лилиуокалани, пролила слезы облегчения. Клан избежал
невыносимого ритуального унижения. Ведь Макото и Барбара были артистами, они умели петь.
Барбара, японская поп-звезда первой величины, не была настоящей японкой. В ней была
перемешана китайская, ирландская, польская и филиппинская кровь, ибо ее произвела на свет
семья переводчиков Госдепартамента США. Она родилась в Куала-Лумпуре, росла в Варшаве,
Брюсселе, Сингапуре и Цюрихе. Барбара была раритетом, истинной представительницей
заморской диаспоры имперской Америки. До высадки на белые пляжи Гавайев она ни разу не
посещала территорию Соединенных Штатов.
Старлицу было легко понять Макото. С Макото он запросто ладил. Макото был, вероятно,
самым технически совершенным поп-музыкантом в мире, но все его приемы, мотивы, вся его
тактика оставались кристально ясны только до тех пор, пока не звучала просьба объяснить его
музыку. Макото был японским хиппи и студийным продюсером. Как японец он был
непроницаем, как хиппи - чудак, и его карьера в музыкальном бизнесе была необычной. Но
все эти три особенности его личности полностью затмевались четвертой - тем, что он был
мультимиллионером.
Зато Барбару Старлиц находил полной противоположностью Макото, совершенно
неземным созданием. По поводу того, как "мальчик встретил девочку", у него были кое-какие
вопросы, но суть состояла в том, что Макото обнаружил Барбару, когда та бездельничала в
подвальчике "новой волны" в Шибуйе; на ней была обтягивающая кофточка, она цедила соевое
молоко с солодом и находилась примерно в восьми миллионах световых лет от какого-либо
признака национальной принадлежности. Подобно всем красоткам, прошедшим через стадию
излишнего роста и худобы, Барбара отдаленно напоминала модель. Тогда ее устраивало
пребывание в частных колючих зарослях и роль дремлющей поп-принцессы Тихоокеанского
побережья.
Появившись в ее жизни, Макото понюхал сонный воздух и изрек: "Детка, будь
волшебницей". Барбара очнулась, поморгала, привела в порядок волосы, губы и ногти и
устроила на сцене взрыв. Просьба быть волшебницей оказалась первой искренней просьбой, с
которой к ней обратились за всю ее жизнь, и вполне соответствовала ее собственным желаниям.
Трудиться над ней не было необходимости.
Старлиц был не из тех, у кого могла бы вызвать сентиментальное настроение какая-то
певичка, но он никогда не встречал женщин, которые так подходили бы для роли дивы,
вызывающей у окружающих истерический восторг, как Барбара. Она была примадонной на сто
пять процентов, откуда на нее ни взглянуть: с востока, с запада, с севера, с юга, даже сверху или
снизу. Если в ней и было что-то от обыкновенного человека, то разве самая малость. Поэтому
принять ее за человека было затруднительно: виделся только ее рост, думалось только о ее
телосложении, слышался только ее голос.
У Барбары отсутствовало самомнение, обожание публики ничего для нее не значило. Она
была ослепительной звездой Макото, возлюбленной музой музыкального гения, все равно что
гитарой, евшей, спавшей, целовавшей Макото. Сам он никогда не был звездой. Он мог играть
на сцене, сколотить группу, мог солировать, но при этом оставался очкастым японским хиппи с
пахнущими борным мылом лохмами на голове, похожей на футбольный мяч. Зато рядом с
Макото Барбара могла исполнить что угодно. Ее музыкальная пластичность казалась
неисчерпаемой. Ее не смущали даже восьмисотваттные прожектора. Она могла излить все свое
несуществующее сердце любому одинокому слушателю на битком набитом стадионе с силой
восьмидесяти децибел и оставить его в уверенности, что идеальная любовь существует, вот
только его обходит стороной. И самое, возможно, важное: Барбара могла безупречно исполнять
японский синтетический "поп", индонезийский "кронконг" и "денг-дат", гонконгский
"канто-поп", ямайский "рэгги" и шесть региональных вариантов "евро-диско".
Макото и Барбара - они по-разному называли свои группы, потому что постоянно
уводили разных музыкантов из конюшен "Тошиба-ЭМИ" и "Сони-Эпик", - никогда не
возносились на первые строки американских чартов. В семидесятых годах они гремели в
Бразилии, Индонезии, Малайзии, Таиланде, Новой Зеландии, Норвегии, Финляндии, в
восьмидесятых в Португалии, Гоа, Макао, на Мальте, Ибице, в Корее, Швеции, Гонконге,
Сингапуре, на Тайване. Их записи попадали в десятки хитов во Франции, Испании, Голландии,
Италии и Греции. Макото и Барбара неизменно покоряли Японию, где хорошо принимали даже
дочерние группы Макото. Но американский рынок оставался им не по зубам, несмотря на то,
что оба говорили главным образом по-английски, жили в Америке и собрали все мыслимые
записи Элвиса Пресли.
Старлиц и Зета явились в сказочный дом Макото в десять с минутами по
среднетихоокеанскому времени. Особняк магната нельзя было назвать огромным, несмотря на
внушительные размеры: он все равно походил на хрупкого коробчатого воздушного змея из
Японии, рухнувшего с большой высоты на ярко-зеленый склон северного побережья Кауаи.
Стены казались трепещущими на морском ветерке, вокруг пестрели и благоухали шпалеры,
вились веранды с изящными крылечками и мокрые дощатые дорожки, в тени бугенвилей
скромно прятались спутниковые "тарелки".
У входившего в дом создавалось впечатление, что его проглотил бумажный журавль.
Сами стены -
правильнее сказать, мембраны - были необыкновенные, из глянцевого губчатого
материала. В изломанных крышах зияли провалы патио, через которые яркая гавайская луна
могла созерцать жуткие анфилады из акрилового стекла и волнистой лавы. Полы и дверные
косяки были сделаны из пятнистого, цвета меда "плайбука", постмодернистского ламината из
расщепленного бамбука и пластикового клея.
Казалось, все это жилище принес из океана ветер, в нем можно было, наверное,
наткнуться на кита, однако в нем обитало двадцать человек, и стоило оно более трех миллионов
долларов. На острове Кауаи нельзя было найти архитектора, который замахнулся бы на такой
проект. Над ним потрудились, как видно, многонациональные бригады, на счету у которых был
музей Гетти в Лос-Анджелесе и невероятная постройка Фрэнка Гери в Бильбао. Счета за такую
диковину сразили бы любого, кроме эстетствующего миллионера, для которого любая встреча с
бухгалтером кончается приступом нарколепсии. Дворец на Кауаи дался Макото нелегко, но он
быстро возрождался из пепла. Перерасходом его было не пронять. Немного марихуаны - и к
нему возвращалось настроение добродушного наплевательства.
- Послушай, папа!
- Что?
- Послушай, папа, почему богачи не любят комнат в доме?
- Милая, здесь ценят объем и движение воздуха, - объяснил Старлиц. - На Гавайях не
знают, что такое холод или жара. Вот они и позволяют себе всяческие безумства.
Навстречу гостям вышла зевающая служанка. Макото набирал персонал для дома из
бывших лифтеров компьютерно-обувного супермаркета "Йеллоу Мэджик Оркестра". На
служанке была непромокаемая розовая форма из полиэфира. Старлиц предположил, что форму
разработал Жан-Поль Готье: только у Готье полиэфир мог получиться таким пушистым.
Лениво покачиваясь в сугубо гавайской манере, служанка провела их наклонными
коридорами, стены которых были беспорядочно увешаны золотыми альбомами и бурными
излияниями за подписями знаменитостей. "Хотелось бы, чтобы больше американских ребят
увидели, как мы постигаем твою задушевную музыку. Типпер и Ал", "Можешь считать меня
мечтательницей, но ты и сам такой. Йоко и Шон", "От Теда и Джейн - Макото и Барбаре!
Спасибо за помощь на яхте. Будете в Атланте, заходите!"
Сам Макото завтракал в одной из кухонь, стоя и босой. Судя по виду и запаху, трапеза
Макото не менялась уже много лет: мясные консервы с гречневой лапшой.
- Регги! - крикнул он, заключая Легги в объятия. Макото поседел, пополнел, стал
пользоваться двухфокусными очками.
- Ешь "Спам" . - Макото великодушно протянул свой котелок. - С континента. Для
тебя полезно.
- Мы поели в отеле, - сказал Старлиц.
- Отель! - возмутился Макото. - Ты что, Регги? Тут для тебя есть комнаты для гостей.
Можешь занять комнату Марико Мори. Марико Мори знаешь?
- А, да, нет, может быть. Марико Мори - дочь строителя величайших в мире
небоскребов. Она фотографируется в токийском метро в космических скафандрах из
"майлара".
Макото энергично закивал.
- Какая славная девочка, а? Суперталантливая! Как хороша!
- Интересно, Марико Мори понимает, что в последнее время слишком далеко зашла?
- Конечно! Марико большая художница. Большие продажи нью-йоркского "Сотбиз". -
Макото глянул на Зету и деланно осклабился. - Кто эта фанатка? У нее такие шикарные
башмаки!
- Это моя дочь, Зенобия. Зенобия Боадиция Гипа-тия Макмиллен.
Зета и Макото обменялись долгими, осторожными, трансконтинентальными взглядами.
- Тебе нравится "Шар дракона"? - спросил наконец Макото.
- Да, - тихо ответила Зета. - "Шар дракона" - это здорово.
- А "Сейлор Мун"? Она вскинула голову.
- Конечно!
- "Покемон"? "Привет, Китти"?
- Это всем нравится! Только дураки от этого не тащатся!
- Девчонка что надо! - одобрил Макото. - Ты голодная, Зен Оби? Ты нравиться лапша
удон?
- А это белая лапша удон?
- Очень, очень белая.
- Классно. Сделай мне немного. Сделай мне немного прямо сейчас! Умираю от голода!
Макото плеснул в плохо отмытую кастрюльку безумно дорогой импортной ключевой
воды из канистры.
- Американки растут большие, если едят лапшу удон, - предположил Макото,
прохаживаясь перед кухонными тумбами из тропической древесины и наугад дергая ручки
ящиков. Из одного испуганно выскочили два здоровенных таракана-островитянина с палец
величиной. Макото проводил их шумный полет снисходительным взглядом гавайца. Наконец
он наткнулся на залежи японской лапши в целлофане.
- Я ее варю, - сообщил он, включая электроплиту. - Микроволновка не тот вкус. Мы
готовим лапшу старинно, любовью, естественно, совершенно.
Кастрюлька закипала в умиротворенной тишине. Макото устремил на Зету задумчивый
взгляд.
- Что тебе больше нравится, "Нинтендо" или "Сега"?
- "Сега" сыграла в ящик. Ну, почти.
- Да. Ты права. Я им твержу: возьмите ди-джея из Токио, но нет, нет, "Пропеллерхэдз",
"Продиджи", прочая мура! У ребят из британского "техно" пунктик на музыке для видеоигр.
Не в привычках Макото было заговаривать о деле, не посвятив сперва, согласно японским
правилам гостеприимства, несколько часов болтовне ни о чем. Видимо, его не покидали мысли
о видеоиграх. Невозможность покорить Америку заставляла его еще более серьезно относиться
к британской поп-сцене. На ней он по пояс увяз в конкурентной борьбе. Британия была
европейской Японией.
- Какие новости про Ино? - осторожно поинтересовался Старлиц.
- Я знаю его. Вернулся в "Рокси Мьюзик", - машинально ответил Макото. - Я узнаю
Брайана Ино даже в гриме и перьях.
- Ты читал его новую книгу? Ту, про один год в девяностых?
- Профессор Ино очень хороший писатель, - кисло проговорил Макото. Повозив
языком во рту, он выдал цитату: - "Никогда не делать того, чего никто никогда не думал не
делать".
Старлиц обдумал сентенцию. Не много европейцев осмелились бы такое написать.
- Да, Ино - тяжеловес.
- Я веду дневник 1999 года. Называется "Окольная стратегия". - Макото поднял глаза,
продолжая вяло помешивать свое варево. - Ты ведешь дневник. Регги?
- У меня принцип: не оставлять письменных следов.
- Ты вечно в бегах. Тебе пускать корни, так лучше для тебя. У тебя маленькая девочка,
ей будет лучше с большим домом.
- Кому ты это говоришь? Помнишь, я сам говорил это тебе. Я - тебе.
Макото изобразил улыбку сфинкса.
- Значит, у нас равновесие.
В кухню вошли две служанки Макото - в форме, чистенькие и радостные.
- Мы снова нашли на диване многоножку, босс, - доложила одна по-японски.
- Здоровенную коричневую лентяйку или шуструю голубенькую, из ядовитых?
- Большую коричневую, босс.
- Тогда не бойтесь, ее сожрут гекконы.
- У тебя тут многочисленные жуки? - спросил Старлиц на своем неудобоваримом
японском.
Макото грустно кивнул.
- Ты не поверишь, братец! Это сырость. Мы каждую неделю или примерно собираем
плесень от пластиковых стен, но жуки живут под домом, на сваях, и размножаются в мертвых
пнях от макадамий. - Макото в задумчивости почесал круглую пышноволосую голову. -
Самое худшее здесь - постоянный соленый бриз. Сожрал все мое студийное оборудование.
Машины, компьютеры, магнитофоны, ну как это назвать: все портится.
Служанки тем временем подплыли к рыжему от ржавчины холодильнику и стали
вынимать из него фрукты. Они двигались бесшумно, с непередаваемой истомой, словно под
гипнозом. Одна нарезала большой сочный плод манго керамическим японским ножиком цвета
крабового мяса, другая включила дряхлый кухонный комбайн "Браун". Кто-то в глубине дома
включил бухающую запись балийского гамелана.
- Да, ржавчина - это целая проблема, - посочувствовал Старлиц.
- Домашние растения, однако, - проворковал Макото. - На этом острове лучшая в
мире вулканическая почва. У меня бонсай на заднем крыльце под три метра!
- Бонсай, такой большой?
- Шутка.
- Извини, мой японский тоже заржавел от редкого применения.
- Если честно, Регги, та безграмотная чушь, которую ты нес тогда в баре в Роппонги,
была не японским языком, а твоим собственным уникальным личным диалектом. Реггийским.
Макото слил из кастрюльки воду и вывалил лапшу в конический глиняный сосуд.
- Ты ешь лапшу! - приказал он Зете по-английски. - Наслаждайся!
- Мне нужны палочки! - заявила обрадованная Зе-та. Вооружившись палочками, она
стала со скоростью пылесоса втягивать в себя лапшу, довольно хлюпая.
Макото устроился на подушке хромированного табурета.
- Сначала мне показалось, что она на тебя не похожа, но теперь я могу чувствовать
сильное семейное сходство.
- Хай . - Старлиц поблагодарил хозяина дома вежливым японским кивком.
- Очень приятно познакомиться с этой юной леди. Однажды ты уже упоминал про свою
дочь, но тогда я решил, что все увязнет в этих невозможных американских джунглях развода и
опеки. Ничего не собираюсь выпытывать.
Старлиц отвесил встревоженный полупоклон.
- Прости, что я оставил группу. Это моя вина. Gomen nasai .
- Регги, брат мой, верь мне, я все понимаю. Это проблема giri и ninjo . Либо одно, либо
другое. Такова человеческая жизнь. Человек должен следовать своей карме, понимаешь? Меня
устраивают оба пути.
Зета недовольно отвлеклась от заметно уменьшившейся горки лапши.
- Хватит болтать по-японски! Тем более хватит болтать по-японски про меня!
- Хочешь в магазин? - простодушно спросил ее Макото.
- Потратить денежки? Конечно!
- Твой отец и я, мы пока поговорить немного о деле. Кэтс отвезет тебя в хороший
магазин на набережной в Лихуэ. Ты покупать все отлично. - Он повернулся к беспечной
служанке: - Кэтсу, отвези этого неместного ребенка в город. Покажи ей все лавки с
безделушками. Расплачивайся карточкой MasterCard, на ней деньги на развлечения.
- "Лексус" на ходу, босс?
- Вроде бы.
- Хорошо.
- В Лихуэ нас знают, - сообщил Макото, доедая свой "Спам". - На таком маленьком
острове все друг друга знают. Привозишь ораву в двадцать ртов из Токио и за большой стол в
"Таишо" на южном берегу - единственный на Кауаи суси-бар, где кормят свежими
кальмарами. О каждом твоем шаге все известно всем. Здесь все друг за другом смотрят. Даже у
англо-американцев есть азиатские ценности. Так что твоя дочь будет в порядке.
Доев лапшу, Зета объявила:
- Мне надо в туалет, папа.
Макото молча указал на крапчатую "плайбуковую" дверь. Отец и дочь направились туда.
Доверчиво глядя на Старлица, Зета спросила:
- Папа, Макото хороший?
- Он очень богат.
- Но ведь он хороший? Он не злится на тебя из-за "Большой Семерки". И лапша у него
что надо.
- В общем, если копнуть на десять - двенадцать слоев вглубь, заглянуть под все
контракты, махнуть рукой на все записи, гастроли, все случаи, когда его обманывали, все
усилия, которые он прилагает, чтобы остаться самым модным сукиным сыном в мире, то можно
сказать, что Макото хороший.
Заблудившись в лабиринтах дома, они забрели в спальню Макото, где среди леса из
сандаловых ширм стояли две кровати под цветастыми покрывалами. Оттуда их сразу прогнал
сырой эротический дух пачули, мускуса и злаковых проростков. Но Старлиц успел заметить у
изголовья Макото потрепанный томик "Норвежского леса" Харуки Мураками.
Макото был одержим этим писателем. С преданностью фанатика он прочел все его
романы: "Охоту на овец", "Дэнс, дэнс, дэнс", "Страну чудес без тормозов", даже неподъемные
"Хроники заводной птицы" - полцентнера вареной редиски для неяпонца, зато
оскорбительный и одновременно преображающий культурный опыт для японца.
Первый роман Мураками "Норвежский лес" стал повествовательной основой всего его
творчества. Герой, неисправимо избалованный, до крайности чуткий, с потрясающе хорошим
вкусом в одежде и музыке японец, совсем уже собрался наложить на себя руки, но первой с
собой кончает его подружка. Только толстокожие неяпонцы способны счесть этот сюжет
смешным, для японцев же эта история наполнена сексуальной, политической и
экзистенциальной правдой.
Как-то раз в квартале Горуден Гай под виски "Сан-тори" и сакэ "Геккейкан", под
пьяный рев плотной и потной толпы в сверхмодном баре размером с телефонную будку Макото
втолковывал Старлицу глубинную сущность этой коллизии. Старлиц слушал с неослабным
вниманием. С Макото всегда стоило потолковать. Он был неповторимым слушателем, к тому
же у него были восхитительные уши - самое красивое в его облике. Макото улавливал ими
звуки, не достигающие слуха прочих смертных.
Старлиц молвил тогда: "Я понимаю, зачем умерла девушка. В этом весь драматизм и
трогательность сюжета. Повесившись, она повысила ценность невысказанной тревоги героя. Но
давай предположим - только для продления спора, - что герой осознает свое существование
на более высоком уровне. Он знает, что является утонченным интеллектуалом, переживающим
смертельный кризис своей идентичности в высоко конфликтном, сверхкоммерческом обществе.
И вот он в приступе сознательной извращенности делает так, чтобы его девушка не кончала с
собой. Он ее хорошо кормит, заставляет заниматься физкультурой, ухаживает за ней, окружает
уважением, сдувает с нее пылинки..."
"Регги, это был бы плохой роман".
"Конечно, плохой. Но ты слушай. В "Норвежском лесе" всего сорок пять тысяч слов. Эта
книга ужасно короткая, Макото. Заглотав этот крючок, ты и твоя девушка захлебнетесь
собственной рвотой, как Хендрикс и Джоплин. Но если ты каким-то образом нарушишь
главный ход повествования, то будешь купаться в гонорарах, а все остальные свихнутые
артисты, голоса своего треклятого японского поколения, окажутся в чертовых кремационных
урнах".
Спор получался сложным, но японский Старлица всегда резко улучшался, когда вокруг
него толпились пьяные. Макото слушал его, и в нем происходила какая-то важная перемена.
Потом он протолкался наружу, в токийский закоулок, и исторг вместе с рвотой все, что понял.
После того случая Макото перестал писать собственные уникальные песни, которые все
равно никто не понимал, и занялся изготовлением блестящих компиляций глобал-поп,
регулярно приносивших круглые суммы.
- Это ванная, папа?
- Да. Наверное, это ванная Барбары.
- Зайди со мной, одна я боюсь.
Ванная и впрямь была жутковатая: огромные зеркала, как в гримерной, густые ковры,
пахучие свечи, благовония, фазаньи перья, ароматические масла, отдельный гримерный будуар,
махровые купальные халаты восьми мягких тропических оттенков, формователи для ресниц,
похожие на оборудование для расщепления кварков из женевского ЦЕРНа. В углу высилась
тщательно отполированная бронзовая богиня Кали с мерцающими морскими раковинами в
глазницах.
- Папа, что это за штука?
- Это называется биде, милая.
- У нее здесь нет унитаза!
Унитаза у дивы действительно не оказалось.
- Тогда давай заглянем в ванную к Макото. Уж там-то должен стоять унитаз!
Таковой там действительно обнаружился, но низкий, в японском стиле, обложенный
стопками плесневеющих журналов "Метрополис" и "I.D." .
Зета с непреклонной женской решительностью поджала губы.
- Здесь я не смогу. Лучше потерпеть.
- Ты уверена, что дотерпишь до Лихуэ?
- Придется.
После того, как сутулящуюся Зету увез "лексус", Старлиц и Макото сели пить чай из
жимо
...Закладка в соц.сетях
