Жанр: Научная фантастика
Экспедиция в иномир
...ртур задумался. Я спросил у него:
- Ты, кажется, не согласен?
- Я думаю о другом, Казимеж.
- О чем же?
- Мне кажется, этот мир устроен не по Аристотелю.
- Не по Аристотелю? Как это надо понимать?
Он ответил почти надменно:
- Не знаю. Сам не понимаю.
Уверен, что признание в непонимании он считал в тот момент вполне
достаточным объяснением загадки!
Глава третья
В ЦАРСТВЕ СТАТИСТИЧЕСКОЙ ЛОГИКИ
Недоумения у нас, естественно, были. И поводов для удивления хватало.
Но, оглядываясь сегодня назад, я понимаю, что у меня было и еще одно
чувство: разочарование. Каждому еще на школьной скамье столько говорят, что
основные физические свойства нашего мира определяются его восьмимерностью,
а в мирах иных измерений физика неизбежно иная, что невольно ждешь от таких
миров чего-то сногсшибательного, чего-то за гранью реально допустимого.
Помню, как тому же нашему профессору Антонио Дирборн-Курдаб-оглы я на
выпускном экзамене, где среди прочих мне выпал и вопрос о четырехмерном
мире, прямо брякнул: "Это мир привидений!". И деловито разъяснил, что раз
все тела имеют там геометрические размеры и движутся во времени, а масса и
энергия свойства не фундаментальные, то они хоть и пространственны, но
бестелесны, не могут воздействовать одно на другое, их нельзя увидеть,
пощупать - в общем, нормальные призраки. И профессор одобрительно кивал
головой, только добавил, что у меня одна, впрочем, простительная ошибка: он
недавно провел обширный математический анализ знаменитых призраков древней
литературы - тени отца Гамлета, тени пророка Самуила, вызванного из гроба
какой-то волшебницей, Кентервильского привидения, некоей Пиковой дамы и еще
с десятка других, менее знаменитых, - и точно установил, что все эти
прославленные привидения имели высокий процент вещественности и могли
существовать только в мире шести измерений. Таким образом, в четырехмерном
мире нормальные привидения невозможны, этот мир сам гораздо призрачней
любого призрака. "И я не уверен, что такой мир способен к реальному
физическому существованию, хотя логически он непротиворечив и математически
возможен, и во всех учебниках его реальность постулируется, так что со
спокойной совестью ставлю вам пятерку по физике космоса и сопряженных
миров". И профессор размашисто начертал свою фамилию в моем дипломе.
Выше я говорил, что испытывал удовлетворение, а сейчас твержу о
разочаровании. Противоречия тут нет. Я был капитаном трансмирового корабля
и не мог не радоваться, что мы избежали катастрофы при вторжении в
дзета-пространство и что с первого выхода обнаружили много диковинного. Но
одно - удовлетворение практика, другое - любопытство путешественника. Артур
Хирота, штатный мыслитель нашей экспедиции, буркнул, что дзета-мир
сконструирован не по Аристотелю, и, удовлетворенный своим непонятным
открытием, спокойно заснул после ужина. На лице его утром не виднелось и
следа бессонных дум. Как командир приветствую такое спокойствие, как
восьмимерный зритель двенадцатимерных чудес - жду иного. Думаю, если бы мы,
выйдя наружу, очутились в эпицентре адского пекла, в чем-то невероятном,
невозможном, непредставимо ужасном, чудовищно опасном и только мощная
защита генераторов "Пегаса" спасла бы нас от испепеления, расчленения,
растворения, двенадцатимерного разлета, молекулярного распада, то сама
опасность пребывания в новом мире, показывающая его непохожесть на наш,
придавала бы особую ценность изучению его природы.
Впрочем, с друзьями я не поделился своими чувствами. Терпеть не могу
укоров, а они, уверен, были бы немедленно высказаны. С меня хватит славы
"испытателя бездн, покорителя пекла", как поется в песенке "Астронавигаторы
Вселенной". Почему-то всем воображается, что я ощущаю наслаждение от
стояния "бездны мрачной на краю". И когда я уверяю, что у меня кружится
голова, если приближаюсь к любому провалу, темные просторы космоса внушают
мне почти физическое недомогание, а приближаюсь я к провалам и почти всю
жизнь провожу в дальнем космосе лишь потому, что такова моя прозаическая
профессия - первому изведывать неизведанное, - все убеждены, что я
становлюсь в позу. Правда часто неправдоподобна - это знают все, а когда я
говорю о себе правду, посмеиваются: "Ох этот Казимеж, ради красного словца
не пощадит ни мать, ни отца!". Могу представить себе, с каким ледяным
высокомерием процедил бы сквозь зубы Артур: "Пожалуйста, без выискивания
ужасов, дорогой Полинг!" - скажи я ему, чего ожидал от первого выхода в
дзета-мир.
Итак, подводя итоги первому дню, я высказал удовлетворение: и много
нового обнаружено, и серьезных опасностей не повстречалось, и ротонная
связь с "Пегасом" в двенадцатимерном мире столь же надежна, как и в нашем
восьмимерном. Из последнего факта я сделал практический вывод:
- Автоматы сами обеспечивали связь, Жак ни к одному не прикасался. Он
вполне мог бы быть с нами. Завтра пойдем вчетвером.
На перелете к куполу Николай высказал опасение, что купола больше не
будет. В диковинном сооружении заключена необузданная оптическая иллюзия.
Что нам однажды примерещилось, вторично не повторится.
Но купол стоял такой же невысокий, с размытыми очертаниями, с
единственным входом. А внутри по-прежнему была не крыша, а тусклое небо, и
полусвет-полутьма, и шесть выходов наружу. И около одного красовался
мастерский рисунок Артура - золотомордая круглая голова и ярко пылающая
девятиконечная звезда.
Николай направился к отверстию, через которое мы уже выбирались
наружу. Я опять "ввел его в должность".
- Не уверен, что возвращение к светоморю - лучший вариант обследования
дзета-мира. Испытаем следующий выход. Первым иду я, нас страхует Жак.
Жак, в отличие от порывистого Николая, не стремился всюду быть первым.
Артур около второго выхода нарисовал новую картину. На этот раз это
был красный бык с голубой луной на голове вместо рогов. Рисунок был так
красив, что мы минут пять любовались им, прежде чем шагнули в отмеченное
красным быком отверстие.
Страна, открывшаяся за вторым выходом из купола, казалась составленной
из телесных предметов в реальном пространстве. И если на Земле и на
соседних планетах подобного пейзажа нельзя было найти, то похожие
попадались в других районах космоса. Николай сказал, что где-то уже видел
такие картины.
Мы находились на дне горной чаши - купол возвышался в центре сжатой
горами котловины. И по мере отдаления горы вздымались выше: холмики вблизи
купола, крупные пики подальше, а на пределе видимости - каменные гиганты,
закрывавшие главами небо. Их было так много, они такой многовершинной цепью
сковывали горизонт, забирались столь высоко, что поражало, как в
исполинском их нагромождении нашелся ровный участок - дно чаши с маленьким
куполом в центре.
Небо здесь тоже походило на земное - высокое, голубое, нежно сияющее
дневное небо, только без светила. И почва мало отличалась от земной -
камни, пыль, мягкий грунт между камнями. А поодаль виднелись растения - не
то сады, не то леса, - тоже напоминавшие те, что попадались на планетах
космоса (стволы, кроны, распростертые ветви), правда, ярко-оранжевые и
синие, а не зеленые. И атмосфера была схожей с земной, анализаторы указали
в ней кислород, азот, и углекислоту, и еще какие-то газы - мы, естественно,
не осмелились ею дышать, но ощущали сквозь гибкие скафандры приятное
дуновение воздуха.
- Вижу город! - воскликнул Николай.
- Вижу древний земной замок! - откликнулся Жак, смотревший левее.
Сооружение, на которое указывал Жак, и вправду наводило на мысль о
замке, вздымавшем угрюмые башни над кронами густого парка. А что Николай
назвал городом, было очень далеко. В неясной массе строений, приткнувшихся
к исполинской горе, угадывались контуры огромных зданий. Если это и был
город, то возведенный из титанических домов.
- Джомолунгма - карлик рядом с любой из здешних горушек, - заметил
Артур, опуская бинокль. - А к тому городку - шагать и шагать. Предлагаю
начать исследования с замка.
Жак первый заметил, что размеры замка по мере приближения уменьшаются.
Сооружение, поднимавшееся над парком, вскоре уже не казалось огромным и
грозным, скорей, это была вилла, а не замок.
Артур, оглянувшись, увидел, что купол, наоборот, вырос. Теперь это
было не прежнее скромное возвышение, а крупный холм.
- Забавно! - Я поглядывал то вперед, то назад. - Дальнее
увеличивается, ближнее уменьшается, такие диковины мне еще не встречались.
Будем, однако, идти к замку, чтобы вначале разобраться в нем. Давайте-ка
включим двигатели!
Медленные изменения, поразившие Жака, так убыстрились, что стали
рельефно видимы. Замок на глазах опадал. Когда мы повисли над ним, внизу
была лишь хаотическая груда камней. И громоздились они не в вековом парке,
а среди кустарника - красные и синие растения, не то рослые травы, не то
карликовые деревья, остервенело, как когтями, впивались корнями в почву.
- Посмотрите назад! - закричал Николай.
Исполинские горы, закрывавшие позади добрую треть неба, пропали, как
съеденные. Вместо них - и тоже на треть неба - возвышался купол,
колоссальный, куда больше исчезнувших гор. Вершина его вздымалась так
высоко, что ее уже почти не было видно. И опять мы были в центре чаши, а по
краям вставали зубцы и пики - купол стал одной из таких вершин.
- Мир чудес! - восторгался Николай. - Пусть кто теперь поспорит, что
мы не в царстве оптических иллюзий!
- Я буду спорить. - Артур один спокойно принял преображение пейзажа,
словно иного и не ожидал. - Ни чудес, ни волшебства, ни оптического обмана
нет. Явления этого мира куда запутанней.
- Ты хочешь сказать, что тебе они ясны?
- Я сказал, запутанней... Но в данном случае ясно: здесь
пространственная перспектива не сходящаяся, как у нас, а расходящаяся.
Жак согласился сразу, он без сопротивления приемлет все, что скажет
Артур Мы с Николаем усомнились. Расходящаяся перспектива противоречила
нашим геометрическим представлениям еще больше, чем то отсутствие
перспективы, с каким мы встретились, когда впервые вышли из "Пегаса".
Конечно, нам открылось удивительное явление, немыслимое в нашем космосе, но
объяснения Артура показались мне слишком парадоксальными.
Артур возразил, что расходящаяся перспектива не такая уж диковинная
штука. В живописи детей и древних народов фигуры на заднем плане чаще
крупней, чем на переднем. Хотя и дети, и древние видели и видят окружающий
мир не хуже нас.
В самом деле, у нас перспектива сходящаяся, такова уж геометрическая
природа космоса. Именно благодаря уменьшению предметов на расстоянии и
создается объемный обзор - мы видим дальние здания, горы, планеты, звезды,
могли бы увидеть и отдаленнейшие галактики, будь достаточно зорки. А здесь
пространство иного рода.
Разве никого не удивило, что на небе нет светил? Расходящаяся
перспектива объясняет их отсутствие: каждая звезда сама по себе огромна, а
на отдалении еще увеличивается - как же ее увидеть на крохотном небесном
участке? И разве не свидетельствует об иной форме видения то, что мы,
постоянно передвигаясь, постоянно остаемся в центре котловины, а меняются
лишь горы на окраине? В дзета-мире нет проникновения взглядом в дали, здесь
глазу открыто лишь непосредственное окружение. Все остальное заставлено,
как щитом, расплывшимися предметами, стоящими поодаль.
- И ни в какой мы не в горной стране, а на самой ординарной равнине, -
убежденно закончил Артур. - А страшные вершины всего лишь некрупные
каменья. По мере сближения они будут опадать до реальных размеров.
- Если ты прав, то здесь тесновато, - со вздохом сказал Николай. -
Видеть только соседей, а все остальное - в неухватываемом "вовне"... Даже
жутко!
Жак показал на груду камней, почудившихся издали замком.
- Сходящаяся или расходящаяся перспектива, но, по-моему, сооружение
это - искусственное. И если те небоскребы и уменьшаются при приближении, то
зданиями они останутся. Уверен, что нам предстоит встреча с разумными
существами.
Это, конечно, было обиталище живых существ.
- Надо ожидать неожиданного, - объявил Николай, когда мы подлетели к
диковинному нагромождению зданий.
Собственно, к зданиям эти сооружения отнести можно было лишь издали.
Вблизи город напоминал лабораторию, заставленную огромными непрозрачными
ретортами, склянками, бутылями, колбами и трубами. Но это были дома: в
колбах и ретортах виднелись двери и люки, к люкам подводили какие-то
лесенки странной конструкции - они не спускались к почве, но поднимались
вверх, увенчиваясь на высоте площадками.
- Думаю, народ здесь не ходящий, а летающий, - высказался Николай. - И
по-моему, они не так живут, как перерабатываются в своих домах: городок
смахивает на наши старинные химические заводы.
Город был пуст.
Мы проходили под трубопроводами, обходили узловатые, кривые, как
корни, колонны и реторты, взлетали вверх, но нигде не обнаружили и силуэта
живого существа. Причудливые здания сверкали собственным внутренним
сиянием - сумрачный свет заливал город. И с каждым шагом облик его
менялся - приближающееся уменьшалось, отдаляющееся распухало, все вокруг
словно непрерывно двигалось, то нарастало, то пропадало, то
скособочивалось.
Мы теперь понимали, что происходит это от непривычки к расширяющейся
перспективе. И земные города непрерывно меняют вид при ходьбе, но там мы
привыкли, что предметы уменьшаются при отдалении: изменение их облика
принимается как естественное. Местные жители тоже, вероятно, не замечают,
как меняется их город при движении.
Жак догадался, почему, город кажется вымершим.
- От нас попрятались. Мы никого не видим, но, возможно, нас ощущают.
Может быть, радиация слишком сильна? Вряд ли наш инфракрасный поток приятен
тем, кто не переносит теплоты.
Я приказал выбраться из города на равнину и здесь разрешил
заэкранировать инфракрасные лучи, излучаемые нашими телами: среди
нагромождения строений могли возникнуть неожиданности, на открытом месте
было все же спокойней.
Николай радостно сообщил:
- Что-то вижу впереди, и кажется, живое!
Несколько гигантских зеленых пятен обрисовались вдали, закрыв собою
вершины горной чаши. Быстро уменьшаясь, они понеслись к нам.
Через минуту над нами реяли четыре, несомненно, живых существа.
Незнакомцы то увеличивались, то уменьшались, у них то вспухали, то
опадали, то вовсе исчезали отдельные члены. Они непрерывно меняли свой
облик: цилиндр, опиравшийся на десяток тонких ножек, вдруг становился
шаром, свободно парившим над почвой. Даже в редкие моменты, когда
незнакомцы прекращали свои превращения, было заметно, что тела их без
устали пульсируют.
И достаточно было на секунду отвести глаза, чтоб уже не определить, на
кого только что смотрел, - так неузнаваемо менялся каждый. Они походили на
призраков - сквозь полупрозрачные тела проступали здания и трубы города.
Николай протянул руку к одному, рука прошла сквозь зеленовато
светящееся тело, будто и не было ничего, кроме пучка света. Он потом
говорил, что летающие незнакомцы показались ему совершенно невещественными.
- Начинаем дешифровку, - сказал Николай, справившись с первым
изумлением.
Николай, наш штатный астрофизик, ведет все основные измерения. Кроме
универсального дешифратора - полоски на шее, я ее упоминал, - он таскает с
собой и переносное, с чемодан, устройство - целый дешифровальный завод. Он
поставил его на грунт и вместе с Артуром запустил на все диапазоны и
системы. Артур сам напросился ему в помощники и еще на Латоне усердно
изучал астрофизическую аппаратуру Жак признался мне перед стартом, что его
всегда больше прельщает роль экспедиционного зеваки. Я с охотой согласился,
что без настоящего зеваки в экипаже нет полноты. Сейчас Жак являл собой не
фигуральный, а натуральный образ зеваки - от удивления так широко
распахивал рот, что мог бы заглотать любое местное существо, если бы оно
подлетело ближе. Я не сумел удержаться от смеха. Он, к счастью, не понял,
чем вызвано мое веселье. Николай с Артуром вскоре оторвались от
дешифраторов.
- Полинг, я окончательно теряюсь, - сказал Николай. - В этих
маловещественных существах разума столько же, сколько в мыльных пузырях. И
стабильности не больше. Мы задали дешифратору программу вольного поиска по
цвету, яркости, даже по изменению формы тела. Ответ вариалов на сигналы не
выходит из границ абсурда.
- Вариалов?
- Так их назвал Артур. Неплохо, правда? Я начал поиск с цвета и света,
а он предположил, что они передают информацию вариацией формы и размеров
тела.
- Но если нет осмысленности в их поведении, то они вообще не живые
существа, - сказал я. - А уж это просто установить. Неживой природе
характерна причинная связь, так ведь нас с тобой учили. Проверьте,
насколько точно каждой причине соответствует следствие, - и всего хлопот!
Они снова занялись своим делом, а я попросил Жака проверить вместе со
мной одно наблюдение. К зеленым вариалам добавилось несколько оранжевых.
Все они так же хаотично меняли форму и размеры, но мне показалось, что
каждый сохраняет свой цвет. Яркость тоже не была постоянной: кто вспыхивал,
кто погасал. Но я за полтора десятка лет космических блужданий привык
оценивать цвет светил независимо от их яркости и без приборов точно
определял коэффициент цвета, колор-индекс любой звезды. Мы не раз
устраивали с Николаем соревнования: он устанавливал колор-индекс по
фотографиям светил, а я по зрительному ощущению. Фотоаппарат был точней, но
не настолько, чтобы мне пришлось хоть раз краснеть за свое зрение.
Вокруг меня увивался один вариал - то налетал, то отскакивал,
сжимался, разбрасывался, становился то шаром, то конусом, выпускал десятки
извивающихся отростков, опять вбирал их в себя, вспыхивал, погасал, снова
разгорался, снова тускнел. Я видел его среди других именно потому, что он
постоянно носился вокруг меня, а около Николая, Жака и Артура оказывался
лишь случайно. И я готов был держать пари, что этот надоеда - монохромат,
то есть он излучает лишь одну волну, отнюдь не размазывая ее даже по своей
зеленой области спектра.
- Фиксируй на своем дешифраторе волну каждого незнакомца, которого я
тебе покажу, - сказал я Жаку. - Но не называй ее, пока я сам не назову.
Погляди на этого забияку. По-моему, он излучает в пятистах пятидесяти
миллимикронах.
- Пятьсот пятьдесят и две десятых, - откликнулся Жак.
- А вон тот попрыгунчик - пятьсот пятьдесят два миллимикрона.
- С тремя десятыми, - подтвердил Жак.
Мы перебрали всех зеленых незнакомцев. Я ошибался лишь на десятые доли
в плюсовую сторону - такова постоянная индивидуальная погрешность моего
зрения, я знал о ней и раньше. После зеленых мы перешли к оранжевым и
красным. Так стало ясно, что одна твердая характеристика найдена: каждому
вариалу присуща индивидуальная волна излучения. С этого момента они
перестали быть сумбурной толпой, мы могли находить безошибочно каждого,
кого хотели.
Жак посоветовал назвать вариалов по буквам, характеризующим цвет.
Зеленым он присвоил индекс "И", а моему "поклоннику" обозначение "Иа", как
первому, с кого начинаем счет.
Вариалов все прибывало. Вокруг нас носилось множество меняющих облик
существ. Среди них были и умилительно-зеленые И, и весело-желтые О, и
хмуро-фиолетовые Е, и пронзительно-синие V, и солидно-красные Я, и
лениво-оранжевые Ю. В движениях новых знакомых, в трансформациях их тел
было столько доброжелательности и приязни, что мы все больше чувствовали
себя в компании друзей.
- Надо посовещаться, Казимеж, - хмуро сказал Артур.
Я впервые - и, убежден, в последний раз - увидел Артура растерянным.
Зрелище это такое редкое, что стоит полюбоваться. Оставалось еще несколько
часов до той минуты, когда Хирота совершит свое первое великое открытие,
пронзительно высветившее тьму загадок. Но в тот момент он стоял передо мной
столь недоумевающий и унылый, что мне захотелось утешить его чем-либо
бодрым, вроде: "Не вешать носа! Не переживай! Голову выше!". И только с
усилием я удержал себя от пошловатых сентенций. Я сказал Артуру и Николаю:
- Показывайте и рассказывайте, друзья!
Мы стояли компактной группой, над нами метались разноцветные вариалы,
а неподалеку громоздились странные сооружения, похожие на гигантскую
химическую посуду и заводские химические установки, и все это складывалось
в удивительный город, населенный удивительными существами. На некоторое
время мы потеряли интерес и к вариалам, реально кружившимся вокруг, и к
городу, физически напиравшему на нас. Нас отвлекло "исследование
философских сущностей" - так потом назвал это занятие Жак.
- Дело в том, - начал Николай, - что вариалы не могут быть ничем иным,
кроме живых существ. И живыми они тоже не являются. Ни в одну из категорий
физических объектов они не вписываются.
- Но они все-таки существуют? - на всякий случай уточнил я. - Их
беспорядочное метание напоминает мне броуновское движение молекул. Но не
будешь же ты утверждать, что они привидения или плод, как ты говорил,
необузданной оптической иллюзии?
Физической реальности вариалов Николай не отрицал. Но это было
единственное, что он согласился за ними признать. Все остальное - загадка.
Ответы вариалов на сигналы неадекватны, следствие не соответствует причине,
противодействие не равно действию: в мире неодушевленных материальных
предметов это немыслимо. Ни второй, ни третий законы механики Ньютона не
действуют. Николай поочередно освещал незнакомцев вспышкой зеленого света -
один уклонялся, другой бросался навстречу, третий сжимался, другие
расширялись, погасали, разгорались и так далее. Ответы были явны, но
неодинаковы. И при повторной вспышке каждый отвечал по-иному, чем в
предыдущий раз, а в сумме все ответы составляли хаос. То же повторилось и
при использовании слабых электрических разрядов, слабых магнитных полей,
тепловых сигналов и прочего. Одинаковые причины вызывают неодинаковые
ответы, неодинаковые причины, порождают одинаковые реакции.
- Это, конечно, можно рассматривать как доказательство, что вариалов к
неодушевленным предметам не отнести, - сказал я. - Тут я с тобой и Артуром
согласен. Бессмысленно вести себя способны только живые существа, в мертвой
природе бессмысленность невозможна. Но ты говоришь, что и к живым их не
причислить, ибо реакции их лишены целесообразности, типичной черты
нормальных организмов, как ты выразился. Я продолжу твою мысль. Что, если
они живые, но ненормальные? Неадекватность чужда неодушевленной и
нормальной одушевленной природе, но типичное свойство безумия.
Николай хотел что-то сказать, однако его прервал Артур:
- Полинг, ты даже не подозреваешь, насколько прав!
- Как знать, может, и подозреваю! - холодно ответил я. Меня, хорошо
помню, начал раздражать апломб Артура. Мне казалось, что обычные истины
можно высказывать и не так выспренне. Я тогда не представлял, какая
гигантская работа мысли скрыто совершается в Артуре. Не так много времени
оставалось до момента, когда я вынужден был признать, что и не догадывался,
какие выводы можно сделать из моего случайного замечания, что действия
вариалов напоминают поведение безумных.
- Примем, что вариалы - существа, а не физические явления, - продолжал
я, - и что язык у них основан на изменении формы и размеров тел. У нас есть
передатчик кинетической речи? Пусти его на широкий поиск с переводом
действий на язык одушевленных оценок типа "колесо жалобно скулит", "волна
угрожающе рычит". В безумии есть своя система. Посмотрим, имеется ли она в
поведении милых дзета-незнакомцев.
Николай выдвинул из большого дешифратора яркий шар на тонкой ножке -
стандартный передатчик кинетической речи, на Земле он помогает
разговаривать с пчелами, на дальних планетах им тоже с успехом пользуются.
Шар засиял, увеличивался, уменьшался, проворно качался на ножке-стебельке.
Вначале я не заметил, чтобы его появление произвело смятение в стане
дзета-жителей, они вели себя вокруг него так же, как и вокруг нас, -
приближались, отскакивали, всячески вертелись, всячески меняли свой вид.
Потом понял, что передатчик их все же интересует больше, чем мы:
разноцветное облако вокруг него стало гуще. И непроизвольные вариации форм
тела тоже приобрели какую-то упорядоченность, мы с Жаком не могли точно
указать, в чем она, но чувствовали ее. Жак уже был уверен, что дешифратор
нашел ее, однако Николай раздраженно махнул рукой:
- Белиберда, Жак! Ни в одном уголке космоса не встречал такой
чудовищной расшифровки! Полинг, посмотри, что за чушь выдают нам эти
создания.
Передатчик задавал вариалам вопрос: "Кто вы такие?" - так мы
условились между собой тол
...Закладка в соц.сетях
