Жанр: Научная фантастика
Четыре друга
...оратории, мы составляли его вчетвером и вчетвером
подписывали. Все физические закономерности взаимодействия
ротонов и материальных частиц в атомном ядре разрабатывал сам
Кондрат, вся математика принадлежала Адели. Проект был на
месте.
Вернувшись к себе и снова подключившись к мыслеграфу, я
углубился в наши старые расчеты.
19
Вероятно, проверка шла бы много быстрей, если бы я вызвал
Адель,- и сама она вычислитель иного класса, чем я, и все
основные вычисления проделала, и перепроверяла себя
неоднократно. Но что-то останавливало меня. Кондрат удалил ее и
Эдуарда из лаборатории, он вычеркнул из памяти компьютера их
входной шифр. Я помнил, с какой поспешностью и без колебаний он
поставил возвращению жены и друга непреодолимый барьер. Теперь
это стало барьером и для меня: я не имел права просить помощи
Адели, не уяснив, почему она удалена. Правда, и меня Кондрат
изгнал. Но была важная разница: Кондрат кричал чуть не с
рыданием вдогонку, что навсегда закроет мне вход в лабораторию,
но входа не закрыл. Мой шифр оставался в действии — может
быть, Кондрат ожидал, что я одумаюсь и прощу безобразную сцену.
С Аделью и Эдуардом было по-иному, он чувствовал облегчение,
когда они ушли, даже намека на раскаяние я в нем не заметил.
Запретив себе звать Адель, я погрузился в расчеты, какие она
могла сделать куда лучше меня. Я повторил ее прежнее
вычисления, искал математический просчет, прикрытым внешней
аккуратностью. Я делал ту же работу, что и она, но делал
независимо, даже отказался от параллельной сверки результатов.
Тетрадь с расчетами Адели лежала на столе, я запретил себе
раскрывать ее, пока все не закончу. И вычислял я иначе, чем
Адель. Профессиональные вычислители имеют свои приемы, они
что-то упрощают, через какие-то ступеньки перепрыгивают.
Мастерство Адели слагалось из множества отступлений от школьных
правил, одно из таких отступлений и могло породить неприметную
ошибку, ставшую в конечном итоге роковой. Так я думал,
возобновляя давно проделанную работу, и, в отличие от Адели, не
позволял себе ни малейшего нарушения норм.
Когда я сравнивал, что получилось у меня, с тем, что было у
Адели, меня охватило новое чувство к ней. Я всегда уважал ее
дарование вычислителя, ее профессиональное мастерство. Теперь
уважение превратилось в восхищение. Я был растроган, так все
оказалось изящно и безошибочно в каждой странице формул и цифр.
Конечно, уважение и восхищение — чувства деловые, они
сопровождают профессиональную оценку профессионального умения,
а растроганность из иной области — это чувство не корректное.
Но я ничего не мог поделать. Когда-то я был влюблен в Адель, но
никогда по достоинству не принимал ее как ученого, так мне
увиделось ныне.
— Ошибка не связана с работой Адели,- сказал я для записи
мыслеграфа.- Кондрат правильно говорил, что Адель ни в чем не
погрешила. Теперь — константа Тэта. В ней корень зла.
Восстановить утраченные страницы 123-134 и проанализировать их 20
Не помню, какой был день расследования — пятый или шестой.
И какая была в тот день погода, тоже не помню, хотя мне всегда
было небезразлично, что там, за окном: дождь или солнце, ветер
или тишина, тепло или холод. Внешний мир отстранился от меня, я
допрашивал показания приборов, программы компьютеров,
энергетические выдачи установки, перелистывал ленты самописцев,
вдумывался в команды исполнительных механизмов...
И когда и этот труд был завершен, я некоторое время молча
смотрел на результат. Ошибки в первоначальном определении Тэта
не существовало. Все прямые, все косвенные данные экспериментов
подтверждали константу, положенную в расчет установки. Кондрат
переместил несколько цифр в записи — совсем незаметное
изменение, маленькая подтасовка, а в отдаленном итоге она и
дала уменьшение в сто раз. Все было заранее продумано. Кондрат
не сомневался, что в спешке и в волнении я и не подумаю
обратиться к лентам самописцев, не буду сравнивать кривые на
диаграммах с цифрами в журналах. Какими же белыми нитками сшита
черная сеть обмана! Немного бы тщания, и все хитросплетения
выводов рухнули бы, как подрубленное дерево. Нет, Кондрат
действовал безошибочно. Чтобы раскрыть обман, надо было заранее
знать, что обманывают, подвергнуть проверке не выводы из цифр,
а сами цифры, усомниться в главном: точно ли записаны
эксперименты? Тогда я и помыслить не мог об обмане, на этом и
был построен обман. И если бы Кондрат не вырвал страницы с
фальсифицированными данными, я бы и сейчас верил им, я бы и
сейчас с горечью признавался: да, никогда человечество не
получит новые источники энергии. Вот они вспыхивают на экране,
восстановленные в памяти страницы,- как они неопровержимо
доказательны!
Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Я чувствовал себя
опустошенным, но не испытывал ни возмущения, ни негодования.
Получилось то, что я предугадывал. С того момента, когда я
увидел вырванные страницы и узнал, что вырвал их Кондрат, я уже
подозревал истину. На душе было горько, а не злобно.
Внезапно прозвучал вызов. На экране появилась Адель.
— Ты в лаборатории, Мартын? — Она неприязненно
всматривалась в меня.- Что ты там делаешь?
— Многое, Адель. Всего сразу не расскажешь.
— Расскажи главное.
— При встрече — пожалуйста. Не люблю экранных бесед.
— Тогда пошли разрешение на вход для меня и Эдуарда. Через
десять минут мы придем в лабораторию.
Они пришли через десять минут. В Адели идеально совмещались
женственная внешность с неженской точностью. Она вошла первой,
за ней плелся Эдуард. Я встал им навстречу, протянул руку. Она
сухо коснулась моих пальцев, он так долго жал их, словно что-то
хотел перелить из моей руки в свою. Потом он плюхнулся на
диван, а она встала у окна на любимое место — дневной свет,
сегодня довольно тусклый, красочно, как и раньше на этом месте,
высвечивал половину лица и фигуры, вторая половина была
затенена, так ей почему-то нравилось.
Эдуард выглядел каким-то разваренным, и я посочувствовал:
— Как будто только что слез с горы. Ты, случаем, не с
Эвереста или Килиманджаро?
Он проворчал:
— От Боячека. В Гималаях чувствую себя гораздо легче, чем в
кабинете нашего дорогого президента. Старика сдвинуть с позиций
трудней, чем переместить Эверест из Азии в Африку.
— А пробовал передвинуть Эверест?
— Говорю тебе, я пробовал передвинуть Боячека. Это хуже...
Адель прервала наш разговор:
— Мартын, ты, кажется, осваиваешь место начальника
Лаборатории ротоновой энергии? Каковы же успехи? Чему ты
ухмыляешься?
Она явилась чего-то властно добиваться. Я видел ее насквозь.
— Дорогая Адель, сними фильтры с глаз, они показывают
неверную картину.
— Разве ты не за столом Кондрата? И разве тебя не осеняют
лики великих святых науки? — Она показала на портреты Ньютона,
Эйнштейна, Нгоро и Прохазки.И вид — самый начальственный.
— Руководящий,- важно добавил Эдуард.- Между прочим,
Мартын, я всегда был уверен, что ты создан для руководства. У
тебя, знаешь, такие директивные...
— Глаза,-подсказал я.
— Нет, не глаза. Впрочем, глаза тоже. Я имел в виду жесты,
слова. В общем, поступки. Мы с Аделью так поняли твой приход в
лабораторию, что теперь будешь возглавлять ее ты. Допустишь и
нас? Или подтвердишь изгнание?
— Вы хотите вернуться в лабораторию?
— Да,- ответила Адель.- Несчастные изгнанники — роль не
для нас. Ты ведь вернулся.
Пока она говорила, я торопливо обдумывал, как держаться. Их
приход был неожиданным, неожиданным было и желание вернуться в
лабораторию. И я не знал, что сказать о своем появлении в ней.
Где мера той откровенности, какую могу разрешить себе? Я
осторожно начал:
— В общем, конечно, Кондрат нас прогнал. Но Кондрата нет. И
лаборатории нет. Куда вы собираетесь возвратиться?
— Туда, куда воротился ты,- ответила Адель.- Ты в
лаборатории, ты сидишь за столом ее бывшего руководителя.
Значит, лаборатория есть.
— Я сижу в лаборатории, но, повторяю, лаборатории нет.
— Тогда зачем ты появился здесь?
На это я мог ответить открыто:
— Ларр и Сомов предложили мне расследовать обстоятельства
катастрофы — вот почему я за этим столом. С возобновлением
экспериментов это не связано.
— Ларра и Сомова не устраивает заключение комиссии,
расследовавшей катастрофу?
— Оно им кажется недостаточным, Адель. Они хотят услышать
мнение человека, долго работавшего в лаборатории.
— Логично. Но мы с Эдуардом тоже работали в лаборатории.
Почему обратились к одному тебе?
— Об этом надо спрашивать не меня, а их. Я не знаю, почему
они выбрали меня, а вас игнорировали.
— Но ты бы мог сказать, что без нас расследование будет
неполным, что и наше мнение имеет немаловажное значение. Почему
ты этого не сделал, Мартын?
— Конечно, я должен был вспомнить о вас, когда меня вызвали
Ларр с Сомовым. Но я не вспомнил. К сожалению, было так.
— Ты понимаешь, что твой ответ несерьезен?
— Другого у меня нет.
Она долго не отрывала от меня гневного взгляда. Эдуард
молчал. Он как бы показывал, что и сам разговор, и результаты
разговора его занимают мало. Уверен, что в эти минуты он
размышлял о чем-то постороннем.
— Хорошо, примем, что серьезного ответа на серьезный вопрос
у тебя нет,- снова заговорила Адель.Ответь тогда на другой
вопрос. Ты не посоветовал привлечь нас к расследованию, но
разве не мог информировать о нем? Вызвать если не для
дружеской, то хотя бы для официальной беседы? Или и на это не
можешь ответить?
— На это — могу. Я собирался просить вас к себе, когда для
меня картина катастрофы разъяснится.
— А картина, естественно, темна, раз ты нас не вызываешь. И
нам пришлось самим напроситься на прием.
Я игнорировал ее иронию и ответил как можно более дружески:
— Ты права, Адель, катастрофа для меня пока темна. Загадка
гибели Кондрата остается загадкой.
— Ты уверен, что удастся разъяснить эту загадку?
— Надеюсь на это.
— Хорошо. С Кондратом понятно. Он погиб, причины гибели
остаются теми же, какие указаны официально: неосторожное
включение линии высокого напряжения на горючие материалы. Так?
— Не просто горючие, а взрывчатые.
— Пусть взрывчатые. Оставим на время трагедию Кондрата.
Вернемся к ней, когда ты бросишь на нее свет. Не возражаешь
поговорить о другом?
— Как я могу возражать, не зная, о чем это <другое> ?
— Не притворяйся. Ты знаешь, о чем я буду спрашивать! Так
или не так?
— Так. Знаю. Спрашивай.
Адель все же помедлила. Я внутренне сжался. Она еще не
понимала, что я не смогу честно ответить на то, о чем она
спросит. На мне железной цепью висел обман Кондрата. Пока я не
дознался, почему он обманул нас, я не мог прямо сказать им
обоим, что был обман. У Кондрата, несомненно, возникли важные
причины для удаления нас из лаборатории, более важные, чем
наука, чем наша дружба, чем его чувство к Адели, наконец. И я
еще не знал, что честней, что нужней: раскрыть обман или
умолчать о нем. Прикрыть один обман другим я не мог. Честно во
всем признаться — не смел.
Адель задала вопрос так резко, как если бы наносила удар:
— Мартын, только правду: не было ошибки в экспериментах? Не
было того провала, каким ошеломил нас Кондрат?
Я постарался хоть на минуту ускользнуть от прямого ответа.
— Какие у тебя основания спрашивать об этом?
— Ты заменяешь ответ вопросом. Хорошо, я отвечу тебе. И ты,
и Кондрат, конечно, понимали, что, уйдя из лаборатории, я снова
проверю свои вычисления. В них не было ни малейшей ошибки, я
это установила окончательно. Вот мои основания для вопроса.
— И Кондрат говорил, что в твоих вычислениях нет
погрешностей. И что просчет в неправильном определении величины
Тэта. Эксперименты подтвердили, что надо исходить из нового
значения константы.
— Это ты подтвердил, что эксперименты подтвердили? Не
забывай, пожалуйста, что ты проверял записи.
— Не забываю.
— Ты тогда объявил нам: эксперименты свидетельствуют, что
Тэта в сто раз меньше, чем первоначально принята.
— Все верно. Записи в рабочем журнале показывали, что
константа иная, чем мы считали.
— Я снова повторяю вопрос, от ответа на который ты
уклонился: не было ли ошибок в самих экспериментах? Правильно
ли вписали в журнал данные?
На это я ответить не мог. Я старался не глядеть Адели в
лицо.
— Воздержусь от прямого ответа на твой прямой вопрос.
— Почему?
— И на это не отвечу. По крайней мере, пока не закончу
расследование. Тогда, возможно, что-то скажу.
— Возможно или наверное что-то скажешь?
— Этого сейчас не знаю.
Она повернулась к молчаливому Эдуарду.
— Ты слышал, Эдик? Я говорила тебе, что и в нашем
устранении из лаборатории, и в самой гибели несчастного
Кондрата скрывается тайна. Ты и теперь не веришь, что я права?
Он нехотя откликнулся на ее взволнованное воззвание:
— Ты хотела спросить о журнале, помнишь?
— Помню. Мартын, я не экспериментатор и должна
тебе верить во всем, что относится к лабораторным ра-
ботам. Но мы с Эдиком хотим сами взглянуть на рабо-
чий журнал, который ты так внимательно изучал в тот
день.
Я чуть не застонал от душевной боли. Я не мог ис-
полнить ее требование и не мог объяснить, почему не могу
исполнить.
— К сожалению, должен отказать в твоей просьбе, Адель.
— Требовании, а не просьбе, Мартын.
— И в требовании отказываю.
— Тогда разъясни — почему?
— И этого не скажу. Кончим на этом, друзья. Ваши вопросы
подошли к той грани, за которой я не могу и не хочу ничего
говорить. Наберитесь терпения — одно могу посоветовать.
— Набраться терпения? И сколько, дорогой Мартын? Килограмм,
тонну? Или километр? На месяц, на год? На десять лет, если
измерять терпение в единицах времени? Не откажи в любезности
разъяснить.
Я молчал. Адель обернулась к Эдуарду.
— Что будем делать, Эдик? Набираться терпения, не зная
даже, в каких единицах оно измеряется? Или настаивать на
раскрытии всего, что от нас утаивают?
— Пойдем к Ларру или Сомову,- произнес Эдуард.Руководители
института поставят Мартына на место.
Она зло рассмеялась.
— Не поставят, а посадят. Вот он уже сидит — на месте
начальника лаборатории. Это место для него заранее
предусмотрено. Не будь наивным, Эдик. Сомов скажет тебе не
больше того, что говорит Мартын.
— Но Мартын ничего не говорит.
— Значит, и Сомов ничего не скажет. Но если они молчат, то
говорить будем мы. У нас есть что сказать и Сомову, и тебе,
Мартын. Будешь слушать нас? Отвечай — будешь слушать?
— Буду,- сказал я.
— Тогда сними датчики мыслеграфа, они торчат над твоими
ушами, как дьявольские рожки. То, что я теперь скажу,
предназначено только для тебя, а не для Сомова, с которым ты
спелся. С ним побеседуем особо.
— И без меня?
— Естественно! Но он с тобой поделится, не расстраивайся!
Решительно не понимаю, почему она так взъелась на запись
разговора. Во всем, что она потом говорила, не было и слова,
запретного для записи,- ни брани, ни оскорблений. И она с
блеском демонстрировала в почти часовой речи лучшее, чем
обладала: свою логику. Речь была построена совершенно и
прозвучала бы абсолютно убедительно, если бы не один изъян:
безукоризненное логическое здание было выстроено на фальшивом
фундаменте. И этого одного — что она исходит из ложных посылок
— я объяснить не мог, именно это надо было скрывать. Я молчал
и слушал. Она все больше воспламенялась от своих слов, а я
молчал и слушал.
— Я уже давно заметила твое странное отношение к нашим
исследованиям,- так она начала.- Ты первый нашел, что ротоновые
ливни из вакуума способны менять микропространетво в атомном
ядре, и этим указал реальный путь к овладению новой формой
энергии. Как бы вел себя нормальный человек — я, Эдик, сам
Кондрат, наконец,- совершив такое открытие? Безмерно бы
гордился собой, ликовал, торопил эксперименты. А как вел себя
ты, Мартын? Даже не радовался — хмурился, а не сиял. Один
среди нас впал в неверие! И когда поставил в университетской
лаборатории опыты с ротонами, вспомни, как они шли. Плохо шли,
ничего не получалось! И если бы Эдуард не устроил нам
приглашения в Объединенный институт, никто бы не узнал о твоей
замечательной находке. Ты мешал самому себе, так странно, так
удивительно странно ты вел себя!
А что было потом, в стенах Объединенного института? Вспомни,
что было потом? А не хочешь вспоминать, .мы напомним. Та же
загадочная холодность. То же необъяснимое нежелание успеха.
Кондрат горел. Эдик и я были полны энтузиазма, а ты?
Трудолюбиво выполнял задание — и только, Мартын, и только! А
когда мы радовались, что вот уже не за горами признание и
слава, ты молчаливо усмехался. Ты не видел своей усмешки, но мы
видели — недоверчивую, почти недоброжелательную. Мы думали
тогда: ты такой — ироник, скептик, да и не честолюбив, что с
тебя взять. А ты — другой, не тот, каким видим тебя, каким
видел тебя Кондрат, вообразивший в тебе все человеческие
совершенства и благородства.
Одна я смутилась, когда ты отпустил Эдуарда,- говорила
Адель.- Ну, не отпустил, отпускал Кондрат, но разве не ты
заверил, что временно обойдемся без Эдуарда? И объявил это
перед пуском ротонового генератора. Никто из нас троих не знал,
что пуск — вот-вот, а ты знал и скрыл, чтобы Эдуард успел
уехать. Зачем ты так поступил? Да, все верно, Эдуард был в
смятении, надо было успокоить нервы, но ведь никто не мог
гарантировать тогда, что генератор сразу пойдет. И ты
отпускаешь его в такую минуту! Каждый отчаянно нужен, каждая
пара рук, каждая голова, а ты отпускаешь Эдуарда! Как это
понять? Равнодушие к делу, так объяснил себе Кондрат твой
поступок и поссорился с тобой, а я вас мирила. Разве не так? А
ведь было не равнодушие, было гораздо хуже! Так те дни видятся
сегодня, только Кондрат не проник тогда в твои тайные цели, и
очень жаль, что не проник!
И мне была темна твоя душа,- продолжала Адель.Я нашла
простое объяснение — ты завистлив. Ты ловко обеспечил уход
Эдуарда, чтобы было меньше претендентов на славу. Маленькое
тщеславие маленького человечка, таким ты мне вообразился. Я
говорила это Кондрату, он возмущался, он считал тебя чуть ли не
научным титаном, не раз повторял мне, как счастлив, что
довелось работать с тобой. А как тебя ценил Эдуард! Он говорил,
что ставит тебя наравне с Кондратом, даже выше. Да, я ошибалась
тогда, ты не маленький человечек, Мартын, ты крупная личность,
но крупный не той величиной, какую тебе приписывали. В тебе не
дружба, а недоброжелательство, ты мастер зла, вот твоя натура!
По-настоящему я поняла тебя после возвращения Эдуарда. Все
сразу пошло по-другому. Нет, внешне ты не переменился, ты умело
таишь сокровенные помыслы. Но Кондрат стал иным. И утверждаю --
под твоим воздействием! Вспомни, так хорошо шла работа, но
вернулся Эдуард, и одолели неполадки. Не он вызывал их, но
неполадки были связаны с его появлением. Эдуард был нежелателен
тебе и Кондрату — вот причина того, что эксперименты
эалихорадило. А вскоре стала нежеланна и я. Я сказала <тебе и
Кондрату>, поправляюсь: тебе, а от этого и Кондрату. Ты стал
его злым гением. Ты одолел его духовно, он глядел на мир твоими
глазами. Он не раскрыл главного в тебе — твоего двуличия. Я
однажды сказала Кондрату, что в тебе скрытое
недоброжелательство, ты хотел меня в жены, а я отказалась, и ты
не простил ни мне, ни Кондрату, что я отвергла тебя ради него.
Кондрат обругал меня дурой, больше месяца мы разговаривали с
ним только в лаборатории, а дома молчали и отворачивались один
от другого.
А затем возникла проблема константы Тэта. Яд сомнения,
впрыснутый тобой в Кондрата, дал результат. Кондрат стал
выискивать причины неполадок не в твоих ротонах, а в своей
идее. Уверена, что он в те дни потерял способность
хладнокровной оценки экспериментов. А каким он стал невозможным
для общения! Он избегал меня, старался не встречаться с
Эдуардом, лишь с тобой как-то держался. Тот свод экспериментов
в журнале, показанный нам, был актом отчаяния. Кондрат когда-то
невольно акцентировался на удачных данных, теперь,
расстроенный, акцентировал данные плохие. Но окончательную
оценку он предоставил тебе. Помню, отчетливо помню, как ты
перелистывал страницы: мы не дыша глядели на тебя, а у тебя
были отсутствующие глаза, ты смотрел в журнал, а думал о
другом. И что ты сказал потом? Я ждала, Эдик ждал, что скажешь
единственно разумное: да, цифры нехороши, но надо их
досконально проверить, не будем пока принимать других решений.
И если бы ты сказал так, то не было бы никакой ссоры, ни мне,
ни Эдуарду не пришлось бы уходить из лаборатории. Я обвиняю
тебя, что ты давно хотел нашего ухода и думал только об этом,
когда притворялся, что оцениваешь записи в журнале. И ты нанес
свой безошибочный удар. Ты объявил, что константа Тэта
преувеличена в сто раз! И мы с Эдуардом покинули лабораторию.
Адель минуту помолчала, она задыхалась от негодования.
Справившись с дыханием, она продолжала:
— Коварный замысел отстранить двух нежеланных товарищей
удался. Но это лишь часть замысла. Надо довершать задуманное --
отстранить и самого Кондрата. До меня доходили сообщения, как
вы оба ведете себя в лаборатории. Кондрат страдал, ты оставался
безмятежно спокойным. Он начинал что-то новое, пытался обойти
по кривой неудачу с константой. Ты наблюдал за Кондратом, но и
не думал помочь, тебя не устраивал успех его новых начинаний. А
потом ты увидел, что Кондрат встал на правильный путь, но путь
опасен, новые эксперименты могут вызвать аварию. И ты подстроил
новый скандал: поссорился с Кондратом, ушел из лаборатории,
взвалил на Кондрата непосильную для него заботу — твой
ротоновый генератор. Финал был неизбежен: один Кондрат не
справился с новыми экспериментами — и погиб!
Я все же набрался сил промолчать. Мое молчание убеждало ее в
моем бессилии. Она взвинчивала себя все больше.
— Ты долго держался в стороне,- говорила она,- но гибель
Кондрата открыла тебе дорогу. Ты убрал все препятствия к
единоличному торжеству, ты возвратился в лабораторию. Глупости,
что было настояние Ларра и Сомова. Для дополнительных
расследований надо приглашать нас всех, не одного тебя. Нет, ты
вернулся один. Не расследовать трагедию, а восстановить
лабораторию! Для себя одного восстановить, только для себя. Мы
с Эдуардом ждали весточки, ждали вызова. И, как видишь, не
дождались — пришли сами. И требуем ответа: что ты здесь
делаешь? Почему отстраняешь нас?
Я сказал холодно:
— И на этот вопрос ответа не будет.
Эдуард решил, что пора и ему вмешаться:
— Мартын, прекрати! Мы имеем право спрашивать, ты обязан
отвечать. Лаборатория ротоновой энергии — наше общее детище.
Разговор служебный, а не личный.
— Именно потому, что служебный, а не личный, я не хочу
вести его. Если недовольны, обратитесь к Сомову. Служебными
делами занимается он.
Адели почудилось, что она обнаружила во мне слабину. Она
отошла от окна, приблизилась к столу. Эдуард поспешно вскочил,
он подумал, что она хочет меня ударить. Но она с ненавистью
проговорила:
— Вот как, служебные разговоры не ведешь! А личные? Может
быть, скажешь, как бывший друг Эдуарда и мой и как мой бывший
неудачливый поклонник?.. Что лично, что неслужебно думаешь о
нас?
Она и отдаленно не подозревала, какое принесла мне
облегчение, предложив перейти от служебных отношений к личным.
— Об Эдуарде мне нечего говорить. Он молчал. Не знаю, что
означало его молчание — полное ли согласие с тобой или
осуждение твоей ярости. Но тебе могу сказать, как твой бывший
друг, как твой бывший поклонник, как человек, радующийся, что
ему не выпала тяжкая доля быть твоим мужем. Кондрат в
раздражении обругал тебя дурой. Ты не дура, конечно. Ты умна,
ты знающа, очень талантлива. Для тебя надо искать другие
характеристики, брань не подойдет. Я слушал тебя и думал, кто
же ты,- и понял! Раньше были такие понятия: мещане, обыватели,
филистеры. Сейчас нет обывателей, нет мещан, никто свои мелкие
житейские интересы не превращает в способ всеобщей оценки, не
делает свое маленькое удобство центром мироустройства. Но
исключения попадаются. Ты такое исключение. Ты мещанка в мире,
где нет мещан. И все, что ты говорила мне,- мещанские мысли,
мещанские чувства. Больше ничего не скажу, чтоб не выйти из
круга личных отношений.
Она порывисто подошла к Эдуарду.
— Эдик, уйдем. Нас вторично изгоняют из этой лаборатории.
Он все же на прощание кивнул мне. До него что-то дошло, чего
она не была способна понять.
Лишь минуту я отвел себе, чтобы успокоиться,- удивленно
улыбался, пожимал плечами. Еще несколько дней назад такой
разговор надолго выбил бы меня из душевной устойчивости. Не
хочу лгать: было неприятно, что не могу ответить на острые
вопросы, было стыдно, что нужно что-то скрывать, но и все! Гнев
Адели, ее возмущение не трогали меня, бурный поток ее эмоций
мчался стороной — принимать это близко к сердцу не хотелось.
Хотелось одного: чтобы они
...Закладка в соц.сетях
