Жанр: Научная фантастика
Четыре друга
...студентов начали
совместное исследование, которое ошеломительно двинуло вперед
человечество. Как вы думаете, Адель, понравится ли вашим
родителям групповой памятник с вами в заглавной роли? Что до
мраморных волос, линий фигуры и складок одежды — все будет по
классу "люкс", это гарантирую.
Мы хохотали. Меня потом долго удивляло, что веселая шутка
Эдуарда могла так подействовать на Адель.
— Неси назад, Эдик! — Она протянула ему чемоданчик. Я
отметил про себя, что Адель без полагающихся в таком деле
церемоний сама сказала ему "ты".- Поездка отменяется. Вычислять
будем у меня.
Так началась наша совместная работа. И началась с неудачи.
Первый блин вышел комом. Идея Кондрата была слишком туманна,
чтобы послужить практическим фундаментом. Это была именно идея,
а не теория, даже не гипотеза. Она увлекла нас многими
достоинствами — широтой, глубиной, интеллектуальным
изяществом, философской гармонией, можно еще подобрать таких
красот,- но превратить ее в математический расчет не удавалось.
Это стало очевидно, когда Адель застучала длинными, как у
пианистки, пальцами по своему калькулятору. Мы знали уравнения
Прохазки, по которым не вещественные объекты разбегаются в
неподвижном беспредельном пространстве, а само динамическое
пространство, непрерывно нарождаясь, еще более разбрасывает эти
самые объекты, но из уравнений Прохазки не сумели вывести
своих. Ибо он описывал уже существующий пейзаж Вселенной, а мы
хотели менять его. Принципиально разные подходы. Один древний
мыслитель великолепно выразился: "Философы до сих пор только
объясняли мир, а задача заключается в том, чтобы мир изменить".
Прохазка тоже лишь объяснял реальный мир, а мы пожелали его
переконструировать. И не хватило пороха.
Собирались мы всегда у Адели. Кондрат жаловался, что в ее
комнатушке нельзя ходить, а без непрерывного хождения у него и
мысли плохо двигаются, лучше бы трудиться в пустом лекционном
зале или — при хорошей погоде — в парке. Мы не поддавались на
упрашивания. Адель любила работать за столом, пухлый Эдуард
чувствовал себя уютно на диванчике, а для меня комнатка Адели
была родным местом — столько в ней выпало отрадных минут!
Я закрываю глаза и снова вижу ту узкую комнату: две боковые
стены в сиреневых — в полутон — обоях, входная дверь,
задернутая портьерой, и окно шире двери. А в окне, в оранжевой
брусчатке, как в броне, главная университетская площадь,
отделяющая общежитие от учебных корпусов. И в комнатке четверо:
Адель за столом, Эдуард на диване, я на стуле возле стола, а
Кондрат на любом свободном месте и всегда стоит — это, он
объяснял, дает некоторое впечатление ходьбы. Он хмуро молчит,
выслушивает нас и сердится, если что не так. Больше всех
достается мне, он почему-то придает особое значение каждому
моему слову. А я слушаю вполуха и украдкой любуюсь профилем
Адели. Я уже упоминал, что она тогда была далеко не той
красавицей, какой ныне стала. "Миловидная, и только",- говорили
о ней не одни девушки, но и парни. Хотя профиль у нее и тогда
был прекрасен — ровная линия высокого лба, с легкой горбинкой
нос, губы, похожие на красный цветок, и точно соразмеренный
подбородок. В общем, древние скульпторы такие профили
вытесывали у своих богинь, говорю о хороших богинях, бывали,
кажется, и скверные, для тех Адель моделью бы не послужила.
Хорошо помню, как мы вдруг поняли, что ничего не выйдет из
нашей попытки совершить научную революцию. Я сказал "вдруг",
потому что ни разу до того мы не задумывались, сколь безмерно
малы наши средства по сравнению с целью. Было чудовищное
несоответствие между теорией происхождения Вселенной и попыткой
применить эту теорию для конструирования нового генератора
энергии. Мы так были увлечены своими мечтами — самый точный
термин,- что это несоответствие и отдаленно до нас не доходило.
А в тот день дошло.
Адель бросила вычислять и с досадой объявила:
— Ничего не получится, пока мы не раскроем главную загадку:
почему вообще возникло пространство? И как можно влиять на его
образование? У Прохазки об этом ни слова, и у нас не больше.
Кондрат тоже понял, что от космологических теорий непросто
перейти к технологическим делам, но не мог отречься от своей
идеи.
— Кое-какие результаты все же получены. Мы теперь знаем,
какую энергию можно получить от того, что пространство
новообразуется. И не в масштабах Вселенной, а в ядерных
превращениях внутри лабораторного механизма.
Эдуард — он был далеко не такой вычислитель, как Адель, и
ему всех раньше надоели бесперспективные расчеты — безжалостно
опроверг Кондрата:
— Помнишь пословицу: "Ежели бы да кабы да во рту бы росли
бобы, то был бы не рот, а огород"? Точная формула нашего
исследования. Кабы скорость образования пространства
увеличилась вдвое, то прирост энергии был бы такой-то, а ежели
втрое, то другой. Если это называется результатом, то что
называть переливанием из пустого в порожнее? Дорогой Кондрат,
предлагаю прервать нашу работу. Лето слишком хорошее время,
чтобы так бездарно его терять. Завтра отправляюсь в горы. На
семитысячники я поднимался, а восьмитысячники не покорял.
Считаю это серьезным просчетом.
Мы отложили работу до осени. Адель улетела в Ольштын к
родным, Эдуард двинулся в Гималаи, я провел отпуск на Тихом
океане. В то лето мне представлялось, что наши совместные
изыскания постигла окончательная неудача. Я встретился с
Кондратом, и он подтвердил, что потерял надежду на успех.
Встреча произошла в Туруханске, многомиллионном городе на
Енисее. Нашу ракету, летевшую с тропических островов Тихого
океана, задержали в Туруханске по навигационным причинам, и я
воспользовался этим, чтобы познакомиться с городом. Уже давно
не строят таких исполинов, как Туруханск, он да новый Бийск,
оба возведенные в XXI веке,- последние гиганты Сибири.
Разрастанию заштатного городка Туруханска способствовало, что
он стал административным центром Великой Северной магистрали,
связавшей север Норвегии с Камчаткой, а когда железные дороги
потеряли свое прежнее значение, еще больший импульс развитию
города дало открытие в приенисейских краях уникальных рудных
богатств.
Туруханск меня не восхитил. Город как город — небоскребы,
широкие проспекты, экзотические парки, вечерние гулянья на
Енисее... Только золотые лиственницы, впадавшие в осеннюю
дрему, да показанное ночью местным Управлением Земной Оси
красочное полярное сияние впечатляли: ни такого густого золота
деревьев, ни такой неистовой светопляски в небе в других
городах не встретишь.
В ресторане я увидел Кондрата. Собственно, не я его, а он
меня. Я сидел за столом, он подошел, сел, кивнул, ткнул вилкой
в закуску, прожевал и хмуро выговорил:
— Здравствуй, Мартын. Ты что здесь делаешь?
— То же, что и ты — ужинаю,- ответил я.
— Ты же на Тихом океане.
— Был.
— Сейчас в Туруханске?
— Сейчас в Туруханске. Тебе не откажешь в наблюдательности.
— Перестань ьрничать! Что за привычка надо всем издеваться?
— Иронизировать, а не издеваться,- поправил я.И не надо
всем. Ты преувеличиваешь.
— Я здесь живу,- сообщил он.
— В Туруханске? Влечет к большим городам? Не ожидал.
— Не влечет, нет. Я здесь учился. А родной дом — на
Курейке. Слыхал, наверно? Речка небольшая, около тысячи
километров, но красота! Мартын, поедем со мной! Еще две недели
до учения. Метеорологи обещают у нас небывалую осень --
теплынь, тишина. Будем грибы собирать, удить рыбу. Ты знаешь,
какая рыба? Нельма, муксун, хариус, попадается и осетр. От
одних названий во рту слюна! Не пожалеешь!
Я еще не слышал от Кондрата столь зажигательной речи. Даже
когда он излагал свои космогонические идеи, у него так не
светились глаза.
— Мы ведь хотели собраться пораньше, чтобы поработать еще
над идеей,- напомнил я.
Он вмиг потускнел. У него была своеобразная внешность --
черные лохмы прикрывали две трети могучего лба, скуластые щеки,
выдвинутые вперед двумя подушками, почти поглощали собой
незначительный нос, широкий рот окаймляли слишком тонкие губы,
а подбородок вообще не годился для такого массивного лица --
слишком маленький, к тому же и округлый. Тонкие чувства --
нежность, ласку, тихое удовольствие, вежливое неодобрение --
таким невыразительным лицом не изобразить. Да он и не старался
их изображать, они были ему не по душе. Уже при первой встрече
с Кондратом меня поразили его глаза. Они легко вспыхивали и
погасали, то расширялись так, что становились огромными, то
суживались до щелок. Ярко-голубые на темнокожем лице от предков
эвенков — и таких прародителей Кондрат отыскал в своей
родословной,- в минуты крайних чувств его глаза вдруг меняли
свой цвет. Это звучит фантастично, но в воспоминании я вижу со
всем ощущением реальности несхоже разных Кондратов --
безмятежно голубоглазого и почти черноглазого. И все это его
родные краски, не моя придумка.
В туруханском ресторане он поглядел на меня потемневшими
глазами и буркнул:
— Ну и езжай, коли не терпится. Собирайтесь втроем, без
меня. Без меня вам будет интересней.
— Почему такая опала на нас?
— Не опала, а трезвая оценка ситуации.
— Но потерял ли ты веры в свою идею?
— Не я, а вы. Не было у вас настоящей веры, не появилось и
старания. Ты больше заглядывался на Адель, чем размышлял о
проблеме. Эдуард про себя прикидывал, как бы отбить ее у тебя.
А она только бездумно вычисляла и была довольна, что два таких
парня не отрывают от нее глаз. Не хотел говорить, но раз уж к
слову... Никогда не прощу тебе!
— Чего именно? Того, что заглядывался на Адель?
— И этого. Напрасно ухмыляешься! Адель все равно тебе не
достанется, ты не про нее. И она не годится для тебя.
Я чувствовал, что разговор должен кончиться ссорой. В
отличие от Кондрата, я еще пытался сдерживаться.
— Разреши, мой милый, мне самому определять, кто и что мне
годится. В твоих советах я не нуждаюсь.
Он распоясался. Впервые я видел его таким сердитым.
Впоследствии выпадали сцены и поскандальней.
— Ты слепец! — воскликнул он.- Как можно так себя не
понимать? Ты же талант, ты способен на такое!.. Ни от Эдуарда,
ни от твоей смазливой Адели настоящей помощи не ждал и не жду.
Выполнять указания, приобщаться к идее — это они да! Но ты?..
Сколько великих умов погубил шаблон создавать семью! На глазах
тривиально гибнешь! Как это терпеть, я спрашиваю?
— И не терпи,- холодно посоветовал я.- Выходи из себя, рви
волосы, проклинай человеческую природу, осуждай тривиальность
любви мужчины и женщины. Но делай это про себя. Я не из тех, к
кому безопасно лезть в душу грязными сапогами! Тебе понятно,
дорогой Кондрат?
— Грязные сапоги! Вот как ты это понимаешь? Ладно, твое
дело. Но когда-нибудь сам об этом заговоришь со мной...
— Не в Курейке ли, куда приглашаешь меня погостить? Слишком
короткий срок, чтобы отделаться от шаблона заводить семью.
— Отменяю приглашение! — Он встал.- Нечего тебе делать на
такой реке, как Курейка!
Я не пытался его задержать.
В Столице я пошел к Адели, которая вернулась из Ольштына за
день до меня. Она очень смеялась, когда я рассказал, как мы
хорошо поговорили с Кондратом в Туруханске.
— Все-таки замечательный он человек! И во многом прав.
— Какую же правоту ты заметила в этом замечательном
человеке?
Она мотнула головой. Ей очень шло, когда тяжелые, густые
волосы закрывали на секунду лицо и потом снова, как
приглаженные, ложились на плечи.
— Нет, ты подумай. Мартын! Влюбляться, рожать, забыть о
себе ради детей... Неужели человек появляется на свет только
ради того, чтобы продолжить цепь кровных родственников? Кондрат
отрицает общечеловеческий шаблон ради чего-то высшего в себе.
Это не может не покорять!
— Еще никому из великих людей обзаведение семьей не мешало
достичь величия,- неосторожно возразил я.
Она лучше меня изучила биографии великих людей науки.
— Ты уверен в этом? А почему оставались холостыми Архимед,
Платон, Ньютон, Декарт, Спиноза, Кант, Лейбниц, Руссо,
Гоголь... Нужны еще имена?
Я попытался внести в разговор веселую нотку.
— Мало ли что было в древности! Тогда заботы о семье
ложились на плечи беднякам таким непосильным грузом, что было
не до науки. Но ты меня пугаешь, Адель. Неужели и тебя
прельщает отказ от человеческого шаблона — любить, быть
любимой, иметь детей?..
Она смеялась.
— Я не великий человек, как он и ты сам, если верить его
мнению о тебе. И трудно уклониться от шаблона влюбленности,
когда двое так заглядываются на тебя,цитирую Кондрата в твоем
изложении. Кстати, разве Эдуард мной увлечен? Он больше
подшучивает надо мной, чем сыплет комплиментами. На шаблон
ухаживания не похоже.
— Между прочим, Адель, хоть Кондрат и провидит во мне
что-то великое, ни от одного из хороших человеческих шаблонов
не откажусь. И меня устраивает, что и ты от них не отрекаешься.
Ты понимаешь меня?
Она стала серьезной.
— Не надо, Мартын. Раньше закончим университет. Наберись
терпения.
— Терпение — продукт скоропортящийся,- грустно пошутил я.
Таким был наш разговор после каникул. Я набрался терпения и
ждал. Впрочем, и мне вскоре стало не до любви. Предпоследний
курс университета всегда самый трудный, а этот для меня
оказался трудным особенно. В тот год открыли ротоны, и мне
предложили специализироваться в экспериментальной ротонологии.
Дело было из тех, что захватывает и душу, и время.
У Адели и Эдуарда тоже хватало своих забот. Кондрат не
показывался на люди. За всю ту зиму мы ни разу не встречались.
7
Открытие ротонов сыграло решающую роль в реализации идеи
Кондрата. И первый это понял я.
О ротонах сейчас много говорят: впечатление, будто о них все
знают. Но количество слов, посвященных ротонам, обратно
пропорционально пониманию их природы. Ротоны — одна из великих
загадок физики. Ныне меня называют ведущим специалистом по
ротонам, хотя я никого не веду за собой и вся моя специализация
исчерпывается признанием, что я мало чего понимаю в этих
удивительных частицах. Конечно, я знаю, что ротоны — связующее
звено между вакуумом и веществом, что они возникают из вакуума
и исчезают в нем и что никакие превращения вещества в энергию
без их посредства не происходят. Я могу любые явления,
связанные с ротонами, описать безукоризненными уравнениями, а
разработанные — не только мною, но главным образом мною --
ротоновые генераторы убедительно доказывают, что нам доступны
практические действия с ними. Но все же — что такое ротоны? На
этот такой простой вопрос я не могу найти ни простого, ни
сложного ответа.
И я иногда вспоминаю одного остроумного физика первой
половины двадцатого века. В те годы открыли волновое уравнение,
описывающее взаимодействие микрочастиц. В уравнение входила
загадочная функция "пси". И вот этот физик, Яков Френкель, так
звали его, шутил: "Мы все умеем делать с функцией пси --
логарифмировать и интегрировать ее, вводить и выводить ее из
уравнений, установили ее точное соотношение с другими
функциями. Мы только одного нс знаем о ней — что она,
собственно, такое?" Потом узнали, и природа функции пси
оказалась удивительной: не частица, не действие, а вероятность
того, что с частицей совершится какое-то действие. Возможно, и
мы когда-нибудь узнаем, что такое ротоны, но пока известно
лишь, что они существуют и что с ними можно производить
кое-какие практические операции.
Вскоре после того как я углубился в эксперименты с ротонами,
мне стало ясно: они вполне годятся для Кондрата. И тогда я
пошел его искать.
Кондрат готовился к экзаменам, а это означало, что ни в
аудитории, ни в лаборатории, ни в библиотеке, ни тем более в
общежитии его не найти. Я обнаружил его на берегу
университетского пруда, он валялся на траве и, как мне
показалось, задумчиво поплевывал в небо.
— Здравствуй! — сказал я.
— Постараюсь,- скучно отозвался он. Это тоже относилось к
свойствам его характера — в тривиальных выражениях вдруг
отыскивать их первозданный смысл.- Но трудно, Мартын.
Математика душит.
— А на что вычислительные машины? — Я уселся рядом с ним.-
С компьютерами даже малыши интегрируют дифференциальные
уравнения. Почему бы тебе не воспользоваться передовым опытом
детских садов?
— Я не Адель, которая без карманного компьютера боится
отвечать на вопросы: "Вы голодны?", "Не пойти ли нам
прогуляться?". Впрочем, что ожидать от астронома? Максимум их
интеллектуальных возможностей — в перерыве между вычислениями
фотографировать небо, не замечая, что оно сегодня затянуто
тучами.
Кондрат сказал это так, словно и впрямь верил, что все
мыслительные способности Адели сосредоточены в пальцах,
играющих на клавиатуре компьютера. Когда им овладевало
раздражение — особенно беспричинное, оно всегда бывало самым
сильным,- он терял объективную оценку вещей и людей. Я однажды
видел, как он в приступе подобного раздражения с такой силой
врезал ногой по стулу, что стул взвился птицей и еще в воздухе
распался на части. И Кондрат мигом успокоился, как будто
единственным, что его выводило из себя, был этот стул, мирно
покоившийся на четырех непрочных ножках.
Я весело сказал:
— Между прочим, Адель мыслит не хуже нас с тобой. И еще не
раз нам прибегать к ее великолепному дару любую мысль
превращать в таблицу знаков и чисел.
Он пробурчал:
— Ладно, пусть мыслит, если умеет. Меня это не касается.
— Очень касается, Кондрат. Нехорошо недооценивать друзей.
— Слушай, к чему эта скучная дидактика? И зачем ты вообще
явился ко мне? Я тебя не звал.
— Ошибка на ошибке. Не просто звал, а призывал. Требовал и
умолял, чтобы я появился. В душе, конечно, а но па словах. И
вот я уступил твоему внутреннему отчаянному зову. Теперь
радуйся.
— Иди к черту! — Он уже догадался, что произошло что-то
чрезвычайное.
— Не пойду, Кондрат. Черти упразднены. Теперь слушай
внимательно. Вскрикивать от восхищения разрешаю!
— Опять ьрничаешь! — Кондрат приподнялся. Слушать лежа он
органически не умел.
Вскрикивать от восхищения он не стал, но на одобрительные
реплики не поскупился. Я описывал, какие эксперименты с
ротонами поставлены в нашей университетской лаборатории. Одно
уже очевидно: что бы собой реально ни представляли ротоны, они
— тот единственный ключик, который способен раскрыть
сокровищницу вакуума. Вакуум — великое хранилище вещества,
энергии, самого пространства, самого времени, но вход в это
хранилище был наглухо закрыт. А теперь появилась возможность
распахнуть таинственные подвалы. Не воспользоваться этим --
научный грех.
Кондрат вскочил на ноги, и так стремительно, что мне
показалось, будто он хочет куда-то бежать.
— Куда торопишься? — спросил я и тоже поднялся.
— Отыщем Эдуарда и Адель! И немедленно разработаем
инженерную модель.
Он уже настолько уверовал в эффективность ротонов, что
мысленно видел тот механизм, формулы для которого еще не было
изобретено. Я сказал посмеиваясь:
— А зачем нам Адель? Мыслить не умеет. Астроном, а не
инженер. Не послать ли ее к черту, как недавно посылал меня?
— Ты же сам сказал, что черти упразднены. Посылать некуда.-
И добавил с волнением: — Я всегда верил в тебя. Мартын. Я
знал, что ты предназначен для чего-то более высокого, чем
зубоскалить и нудно влюбляться в хорошеньких студенток. И когда
наша установка заработает, я торжественно всем объявлю, что
главный ее творец — ты!
Когда наша установка заработала, он и не подумал особо
выделить мою роль в ее конструировании. Он и свою воистину
главную роль не выпячивал, это была наша общая работа — что же
говорить обо мне!
Но все же мне было приятно, что он так сказал.
Путь от расчета к инженерной модели оказался много сложней,
чем представлялось даже мне, а меня Адель и Кондрат быстро
отнесли к тому разряду людей, которых именуют бесплодными
скептиками. Кондрат негодовал: я, нашедший единственный путь к
успеху, меньше их всех верил в успех и своим неверием гасил
общее воодушевление. Систематическое сомнение способно родить
одни провалы, разве не так? Адель вторила: плодотворна
увлеченность, а не скепсис — истина, выстраданная веем
человечеством. Она завершила труднейшие вычисления в
университетском вычислительном центре, впервые отказавшись от
своего карманного компьютера как от слабосильного средства, и
численные выводы безукоризненно совпали с теоретическими
ожиданиями. Но отличное окончание ее труда было началом, а не
завершением нашей общей работы. Лишь я умел оперировать с
ротонами, а в моей крохотной лаборатории и отдаленно не
получалось того, что изображалось математическими уравнениями.
Оба они — Адель и Кондрат — подозревали, что я не показываю
усердия, если вообще не лишен экспериментального дара.
Эдуард один понял суть моих затруднений, когда сам я уже не
знал, как оправдываться.
— Ребята, не душите Мартына,- сказал он.- Конечно, он звезд
с неба не хватает и пороха пока что не выдумал, тем более что
выдумывать порох давно уже незачем. Но в лаборатории он каждому
даст десять очков форы. И если у него не получается, значит,
так и должно быть, чтобы не получалось.
Кондрат вздыбился:
— И ты разуверился в нашей работе? А кто горячей всех
уверял, что нас ждет неслыханный успех? Какие только не находил
слова!
— И сейчас на них не скуплюсь. И в том памятнике, который
нам прижизненно воздвигнут, давно зарезервировал себе на
постаменте местечко слева, плечом к плечу с тобой. Но одно дело
— грядущий памятник, другое — лабораторный стенд. Лаборатория
Мартына слишком скудна, чтобы воспроизвести в ней теоретические
эффекты.
— Создать новую лабораторию специально для нас?
— Именно, Кондрат!
— Пустые мечты! — сказала Адель.- Ты позабыл, Эдик, что
университетские лаборатории оборудуются для учебных курсов, а
не для научных потуг студентов. Кто мы такие, чтобы нам
создавали новую?
Эдуарда нелегко было сбить с курса.
— Адочка, у меня и мысли нет требовать для нас новой
университетской лаборатории.
— Этим сказано все, Эдик!
— Пока ничего. Дальше будет так. "Квод лицет йови, нон
лицет бови", простите мое латинское произношение. Впрочем, кто
знает сегодня, как римляне говорили две с лишком тысячи лет
назад. Смысл: что прилично Юпитеру, то неприлично быку. Или в
данном конкретном случае, что неприлично быку...
— Не тяни! — приказал Кондрат.
— Не буду. Короче, предлагаю открыть ротоновую лабораторию
не в университете, а в лучшем научном центре Столицы, том
самом, который вознесся своими прекрасными корпусами на другом
берегу нашего паркового пруда.
— Нет, ты с ума сошел! Соображаешь, что говоришь?
— Отлично соображаю! Сейчас вы в этом убедитесь.
Кондрат смотрел в окно. На другом берегу озера высились
величественные здания Объединенного института N 18. За десять
последних лет ни один выпускник университета не получил
назначения в Объединенный институт. Раньше нужно было
потрудиться на заводах, в других научных учреждениях,
опубликовать толковые исследования, удостоиться ученого звания
и почетной медали — и лишь тогда Объединенный институт
заинтересовывался тобой. Если в университете мы четверо что-то
значили (все-таки из лучших студентов), то на том берегу наше
научное значение — ноль!
Эдуард опровергал наши возражения и рассеивал наши сомнения.
Мол, нужно различать научное значение и научную известность.
Научное значение — это реальная ценность уже сделанных работ.
А научная известность — лишь доведенное до всех извещение, что
ты имеешь это научное значение. Так вот, научное значение мы
уже имеем, ибо творцы великого открытия, которое, правда, еще
не открыто, но скоро совершится. А научной известности пока
никакой, ибо, кроме нас самих, никто не знает, какие мы
выдающиеся ребята. Но что трудней приобрести — научное
значение, свидетельствующее о твоем таланте, или научную
известность, отражающую отношение к тебе других людей?
— Итак, научное значение у нас есть, но известности нет, а
в Объединенный институт принимают только известных,-
прокомментировала Адель.- Довольно скудная мысль, доложу тебе,
Эдуард.
— Зато из скудной мысли воспоследуют богатые выводы!
Выводы были такие: нужно популяризировать себя. Пусть о нас
заговорят крупные ученые. То, что в старину называлось
рекламой. И начать с оповещения наших профессоров о том, что мы
втайне от них разрабатываем. Второй шаг: каждый выбирает для
защиты диплома раздел нашей общей темы. И третий: на защиту
приглашаем самых знаменитых из знаменитостей Объединенного
института.
— Не вижу, как пригласить знаменитостей на студенческую
защиту.
— Зато я вижу. И это важней! Вы разрабатываете темы своих
дипломных работ. Остальное сделаю я.
Я пошутил:
— В старые времена одна похоронная компания так себя
рекламировала: <Господин клиент, ваша основная задача --
умереть. Все остальное сделаем
...Закладка в соц.сетях
